Помоги проекту - поделись книгой:
Это трам там там Ваше — ключ к Гурилевским романсам и в первом же чтении — в 1950 году — нас с Одоевцевой пленило. Спасибо за рукопись. Перечел с опаской: а м. б. на этот раз покажется «не то». Нет, то же самое. Это Ваша самая большая удача (т. е. Г. Р.) и вообще большая удача дающая Вам законное право посматривать «кругом» свысока. Кстати что такое «Гурилевские»?
Ну Вашу печатную книжку[40] я, конечно, прочел. Хотя Вы и «не были там», но поразительно сходство с книжками, какие издавали титулованные эстеты, кончая лицей или правоведение в 1912–1914 годах. Печатали в типографии Сириус — где печатались знаменитые Старые Годы — книжка обходилась 100–120 рублей — цена прекраснейшего костюма от Колина, Тедеки или Анри. К Вашему сведению (ведь Вы любите всякие точные сведения, — трех первых петербургских портных)! В карманах блестящих, молодых людей часто было не густо — какая жертва на алтарь муз.
Ну, не обижайтесь — я хочу только сказать, что Ваши «Стихи» очень «культурная работа», без всякой насмешки. Сам так писывал. Ахматова в молодости писала в этом же роде. Вот желаете, я Вам пришлю в подарок «Отплытие на остров Цитеру» написание мною школьником в 1910–1911 году. Это, если Вы часом библиофил — большая редкость С. Пб 1912. Отпечатано 100 экз. Я книг не храню, у меня дважды погибали библиотеки, вместе со старинными шкапами красного дерева, в которых я их «любовно содержал», Сначала в 1919, затем в 1943 при разгроме нашего дома в Биарице. Теперь книги выбрасываю вон при переезде. Вот другое отплытие на о. Цитеру[41] (sic) или Роз сам не имею. Достать можно случайно, в лавках нет. Никто не заявляет желания переиздать, как я не напрашивался в Чех[овское] издательство]. Клюев в двух томах или Елагин[42] другое дело. Будьте милым — если у Вас есть, а ведь как будто есть — машинка, отвечайте мне на машинке. Это я подумал, глядя на свой чертов почерк. И у Вас, вроде, хотя и приятней по виду. Написал Вам всякого вздору и считаю за письмо, на которое жду ответа. Устал писать, хочу читать. Американский полицейский роман. В свое время я смеялся над Зин. Гиппиус, которая каждую ночь читала по такому роману. Теперь делаю то же. Покупать не могу, но что-что, а и у нас в отсталой Франции повсюду библиотеки — где только этот товар: тюэры, мордобой, женщины с безумным сексапилем. Вот недавно читал — убийца перед тем как прикончить жертву, лишает ее девственности, а она в минуту, когда «словно электрический ток прошел сквозь все ее тело», умудряется разбить ему череп булыжником…
И.В. [приписка на полях: она вам скоро напишет сама] Вам очень кланяется и благодарит за собак. Все собаки душки, ее пленила Бубка, меня Фига. Кланяйтесь им от нас. И у меня тоже бывали собаки. Да.
Ваш преданный Георгий Иванов
Ах, напишите Ваше мнение о развенчании Сталина и что по Вашему это значит или обещает.
Письмо № 6 (И.В. Одоевцева — В.Ф. Маркову)
18-го марта 1956 г.
Дорогой Владимир Федрович,
Большое спасибо за секретное сообщение о Вашей жене. Сочувствую ей всем сердцем и очень надеюсь, что она достигнет успеха в Холливуде. Может быть, и мне тогда удастся увидеть ее на экране. Ведь в жизни все и страшно трудно и изумительно легко, вернее то, что было трудно вчера становится сегодня легче легкого — и на оборот, к сожалению. Но я верю, что пожелание удачи очень помогает.
Вот, что она не любит Ваших стихов — жаль. Но, конечно она права — выгоднее во всех отношениях писать не по-русски. Я этому следовала всего один раз: когда написала Laisse toute Esperance, вышедшую потом у Чехова — Оставь Надежду. Читали Вы? и если да, то, что думаете о нем?
Писала прежде по-русски оттого, что
«В дар дал нам Бог родной язык» –
Моя очередь спросить — чье это?
Я знаю и Радлову и ее мужа, хотя не видела их с Петербурга и вряд ли даже узнала бы их. Какие они теперь? И все ли она восхищается собственной красотой? Кстати знаете ли Вы, что это ему Ахматова посвятила, или вернее, это о нем — «я не знала как хрупко горло под синим воротником»[43]? Впрочем шея у него была, скорее, бычья, за что Ахматова и влюбилась в него — без взаимности. В нее же, в это время, был влюблен брат Радлова, Николай Эрнестович, по настоящему очаровательный и с хрупкой шеей. Ну, вот я и посплетничала.
А теперь у меня к Вам и просьба и секрет. Если Вам действительно не трудно, пришлите Г. В. еще «Ледерплякс». Здесь не достать, а ему необходимо. Он запретил мне писать Вам об этом. Не выдавайте — будто от себя. «Мы советские злые и материалистичные» Парфен, не верю! В особенности после письменного знакомства с Вами.
Кончаю, не оттого, что мне хочется, а оттого, что надо отправлять письмо, вместе с письмом Г. В. — он торопится на почту и не согласен ждать. [Дальше на полях: ] Сердечный привет Вашей собачьей семье. Пишите мне в следующий раз побольше — покажите «ширину русской души», а то если так продолжать, дойдем до поклонов через Г. В., что меня совсем огорчит. И.О.
Письмо № 7
18 апреля 1956
«Beau-Sejour»
Hyeres (Var.)
Дорогой Владимир Феодорович,
[44]Спасибо за Грани 19 и 25. Просмотрел, до внимательного чтения Вашего Есенина. На первый взгляд статья «стоющая». Очень хорош «тон», начиная со вступления. Ну цитата из меня «пушкински-незаменимо» передержечка. Опушено — для кого (т. e. какого времени) пушкински незаменимо. Впрочем и мое утверждение так же спорно, как иные <?> Ваши возражения. Вернусь как-нибудь к этому. Ох, не величайте меня впредь Г. Ивановым! Все-таки я «Георгий Иванов», а не гражданин или господин Иванов. Все постоянно это делают, и всегда мне неприятно. Впрочем, конечно, это ерунда.
Швейцер[45] м. б. и очень хорош, но мне неинтересен. Поздно мне «умственно обогащаться». И светлых личностей[46] всех мастей, всегда инстинктивно недолюбливал: «светлый» ну и светись на здоровье, а мне скучно любоваться тобой. Чего же Вас поразило, что мы разобрали суть Гурилевских Романсов Трам, там, там. Понимать такие вещи одно из важных свойств т. н. «поэтического мастерства». Более важная, чем всякие пэоны и хореи. Это очень серьезная тема — но писать об этом утомительно. М. б. и встретимся когда-нибудь в жизни — всякое бывает, тогда и поговорим. Или на том свете. Хотя на том свете, я думаю, все глупеют. Т. е. должны глупеть на наш земной взгляд, ошалев и сбившись с толку от тамошних измерений. (Чепуха?)
Какой нудно серый орган эти «Грани». Серые стихи, рассказы из солдатского сукна «как мы защищали Сталинград» тысячный раз, дурацкие рецензии «то в ножки, то в морду»[47] и то и другое по идиотскому. Впечатление — и зачем вся эта «редакционная коллегия» хлопочет и изводит деньги. Ей Богу, даже нынешнее «Возрождение», на что уже «ниже ватерлинии», а все-таки «столичная печать». А гонорары они хоть платят?
[Приписка на полях: ] Район де район — нечто вроде дыр бул щыр-убещур на французский лад. А почему Вы замалчиваете Крученыха! Тоже был гений.
Переписали бы Вы мне, на досуге, эти самые Гурилевские романсы не Ваши, а Гурилева. К таким песенкам питаю утробную страсть. Вероятно, и музыка была бы мне по вкусу. «Музыки большого стиля» я просто не воспринимаю. Медведь наступил на ухо. Что «кантаты Баха», что «квартеты Бетховена» — для меня увы самый «неприятный» из всех шумов (по В. Гюго)[48] и самый «дорогой» (в смысле цены на билеты всяких маэстро — по Уайльду). Я когда-то «страстно любил» живопись. 12-ти лет отроду, когда меня соблазняли «что тебе подарить?», чтоб я согласился на операцию полипа в носу, я потребовал две истории искусства и абонемент на «Старые Годы». Вообще я манкировал карьеру художника. Я и теперь, когда у меня есть краски, очень красиво рисую, честное слово. Но красок у меня уже много лет нет — и отсутствия их я не ощущаю болезненно. Следовательно «все в порядке» в этом смысле.
Я думаю Вы лицемерите перед самим собой. Не может быть, чтобы Вы внутренне не сознавали, что Гурилевские романсы реальная и блестящая удача. А что «не заметили» так, друг мой, «ще молода детина»[49], если это Вас удивляет или огорчает. А хотите рецензию А. С. Пушкина (своими словами)… В таком-то альманахе помещены стихи г. г. X. У. и Тютчева. Двое первых обладают несомненным дарованием… А Анненский на наших глазах! Из его некролога в культурнейшей Речи…[50] «покойный был не только выдающимся педагогом и эллинистом, но также блестящим оратором и даже писал недурные лирические стихи». Это после появления «Кипарисового ларца»! Не всем сигать одним махом из чесоточной команды — в мировые гении. Вот и здесь, на днях слушал по радио, по-французски, восторги о великом русском поэте Хлебникове. С французскими же образцами его «разностороннего творчества» умора! Между прочим, Вы меня здорово развеселили — в Вашем последнем письме. Ах, вот кто был папа председатель земного шара! Вы пишете «по данным комментаторов — ишь ты! — попечитель малодербеньтьевского Улуса. Вот Вы, положившись на комментаторов, и влипли. В Вашей антологии[51] сказано «в семье попечителя округа», улуса. Попечитель округа был всегда — не ниже тайного советника и к тому же ученый педагог или профессор — «Ваше высокопревосходительство», две-три звезды на боку и пр. — был наместником министра — в округе из нескольких губерний: Архиерей, генерал-губернатор, командующий войсками, попечитель округа — вот были, — каждый в своей области, — равные величины. Улус — как Вы должны знать — калмыцкое селенье: сто голов кобыльих, пятьдесят калмыцких.
Попечитель округа улуса это что-то черт знает какое, сапоги в смятку Чеховский «господин финансовый»[52] или отставной козы барабанщик. Разница с попечителем в обычном смысле куда больше чем между Marechal de France и marechal ferrant[53] — т. е. хоть оба французы! Теперь мне понятно и чесоточная команда!
Очевидно папа Хлебников был какой-нибудь старшой калмык, вроде стражника из своих. Смотрите — вот Вы провозглашаете Вашего Велимира российским гением, а самостийники, — калмыки, и заявят протест. Ну не обижайтесь, будьте впредь поосторожней с Вашими советскими «специалистами» они еще похуже Филлиппова-Струве[54].
А известно ли Вам, кстати, что в республике Либерии, всюду висят портреты «великого негра» — Пушкина. Вот с Хлебниковым бы так — за калмыцкого гения и я охотно его признаю… «Тяжелая лира»[55] тоже хороша. Но в ней, особенно отдел «европейская ночь»[56], элемент срыва.
Каин, отец мой был шестипалым, на них туберкулезом. Баллада о Шарло — на ходули и хлоп вместе с ходулями носом в землю. Все же перечисленные Вами стихи дороги и мне. Знаю, что погубило Ходасевича, но писать долго и трудно. Могу написать как-нибудь. Воспоминания его хороши, если не знать, что они определенно лживы. И притом с «честным словом» автора в предисловии к «Некрополю»[57] пишу только то, что видел и проверил. Я вот, никогда не ручался, пишу то да се за чистую правду. Ну и провру для красоты слога или напутаю чего-нибудь. А тут этакая грансеньерская, без страха и упрека поза — и часто беззастенчивое вранье. А читали ли Вы «Живые Лица» (2 тома) Зинаиды Гиппиус? Много человечней и по крайней мере «метафизически правдиво». Прочтите, обязательно, если не читали. Имя Гиппиус напомнило мне Ваш вопрос как был встречен «атом» и как я его писал.
Гиппиус и Мережковский кричали на всех углах «гениально». Есть статья Зинаиды в каком-то из № Круга. Несколько подголосков из меньшей братии поддержали. Отношение большинства точно сформулировано в письме на просьбу «читатель сообщите Ваше мнение об этой книге». Ответ был текстуально такой: «Прежде русские писатели писали кровью, Георгий Иванов написал свой Атом г-ном». И теперь 19 лет спустя, по моему, этот ответ остается в силе.
Писал же я Атом «в наилучших условиях», пользуясь словами Толстого о том, как он писал «Войну и мир». Жизнь моя была во всех отношениях беззаботно-приятной. Очень приятной. Я до сих пор — ничтожный человек! — вижу во сне свою квартиру в Париже или биаррицкую дачу и с блаженством думаю: «ничего не изменилось». Вот как летают во сне.
Если Вы не видели «Роз» или «Отплытие на остров Цитеру», то основного ядра моей прошлой поэзии Вы не знаете. Но у меня этих книг нет. То «Отплытие на остров Цитеру», которое я, собравшись с силами, заклею и Вам пошлю — это курьез — моя первая книжка, написанная за корпусной партой в 1910–1911 г. и вышедшей в свет осенью 1911 г. Правда из-за нее меня, спустя месяц, выбрали членом Цеха — но совершенно незаслуженно. Вот посмотрите сами. Правда и то, что я родился 29 октября 1894 г и тогда — высчитайте, если хотите сами, сколько мне было лет? Скоро должен выйти «Новый Журнал». Вы получите его на две недели раньше меня. Сделайте мне удовольствие — напишите, если не лень, что (и почему) Вам нравится или не нравится в моем «Дневнике»[58]. Только совершенно откровенно — иначе и не интересно. [Дальше на полях: ] Ну опять написал, как пришлось, бестолковое письмо. Но все-таки лучше бестолковое, чем с отделкой и «глубиной». Неспособен я в теперешнем виде на эпистолярный блеск.
Ваш очень дружески Георгий Иванов (а не Г. Иванов, Да.).
Письмо № 8
28 мая 1956
«Beau-Sejour»
Hyeres (Var.)
Дорогой Владимир Федорович,
Вы, конечно, меня ругаете. Но дело в том, что мне было сперва неважно, потом плохо, потом очень скверно. Еще потом мне стали, чтобы не забрал кондрашка, делать какие-то ошеломляющие впрыскивания, приводящее в состоите полной прострации. Так что было не до писем. Теперь перерыв и я как жаба, вылезшая из-под камня весной. Несколько дней собирались написать Вам, но «перо валиться из рук». Вот, наконец, взялся. Все еще валится. Так что не судите строго.
Два слова — для экономии сил. Очень тронуть Ледерпляксом. Но должен был от него отказаться посылка весила 400 грамм — страшная пошлина. Когда (если) она вернется к Вам, перепакуйте на маленькие пакетики, без стеклянной банки, без особо прочной упаковки и пошлите на удачу, без заполнения каких-либо анкет, пометив Echantillon sans Valeur. Можно и простой почтой. Ведь теперь мне, на неопределенное время, ничего такого принимать нельзя. Очень жаль, т. к. Lederplax помогает писать стихи и вообще не впадать в идиотизм. Еще раз очень благодарю и очень тронут. И зачем тратитесь! Ведь сами пишете, что надо подтянуть пояс.
Ну викторины я сейчас вернуть затрудняюсь: они нырнули в хаос писем и рукописей в огромном чемодане, а рыть мне невмоготу. С ними увы, нырнула и рукопись Вашей студенческой поэмы[59]. Она мне понравилась, когда очухаюсь я ее разыщу и поговорю о ней особо. Это ведь юношеский проект Гурилевских Романсов, и уже поэтому интересно. Прочитав только ее (не зная более ничего о Вас) можно уже сказать, как Сологуб сказал о первых стихах Ахматовой «Она еще не умеет делать стойки и повизгивает, но видно, что будет отличная лягавая». А детали вроде невского пейзажа просто хороши. Это мои «??» на словах Адамовича о Елагине[60]. Вы неправильно их истолковали. Чего же спорить, Елагин по-видимому как говорится «чрезвычайно одаренный» малый. Но это неинтересная одаренность. Полагаю, что пустоцвет. Вот — менее «одаренный» — мой хулитель Моршен на мой вкус гораздо интересней. Нет-нет и напишет несколько стоющих строф. И есть надежда, что выпишется. А куда зайдет со своим треском Елагин, так «заранее все равно». Не знал, что Нароков «папа» Моршена[61]. [Неразб.] же «Мнимые величины»[62] я прочел сочувственно. Опять таки лучше какого-нибудь «блестящего» Дениса Бушуева[63]. Коряво иногда, а все же действует. Какое его «социальное происхождение»? Судя по возрасту, как будто из стрелочников или мастеровых: дикое представление о довоенном быте: предводитель дворянства «по случаю» покупающий «бутылочку бордо»! Но это, конечно, неважно, хотя зачем лезть чего не знаешь.
Ваши песенки не то, чтобы меня восхитили. Одно вроде «Маруся отравилась», а другое «воняет литературой» — бальмонтовский (sic) размер. Гурилевские, присланные ранее, более милы. Похоже «на второстепенных поэтов XVIII века». Встречали такую книжку? Очень Мне любопытно Издание Пантеон Петербург 1912. Это работа моего очень дорогого и близкого друга Н.Н. Врангеля, замечательного безвременно погибшего человека. Я все хочу написать его портрет и все откладываю. Он кстати Брат крымского Врангеля (которого сердечно презирал). Пишу «работа», потому что он т. е. Н. Н. Врангель отыскал множество очаровательных безделушек русской (sic) поэзии XVIII века, их выбрал и сплошь и рядом подретушировал, так что они заново заиграли. Но м. б. Вы и видели эту книжку? [Заметка на полях: ] Не [неразб.] зеленая скука — Адамовича о Блоке][64]
В связи с Вашими (неприсланными) неприличными частушками я вспомнил две Есенинского сочинения, которые он распевал, под балалайку теша публику «в пышном доме графа Зубова»[65] и других подобных местах. По моему грациозно:
или погрубее:
А попадались ли Вам «Занавешенные картинки» Кузмина.
[Заметка на полях: — а дальше:
Ну, прочел я Моцарта[66]. Как написано это, вероятно, самая блистательная, стилистически Ваша статья. Мне (м. б. потому что о Моцарте собственно я знаю как слепой о солнечном свете) кажется (что, конечно, неверно), что она для того и написана, чтобы так вкрадчиво-убедительно написать и так кончить этой пластинкой-комнатой. Конечно у Вас тысяча соображений о Моцарте, теснящих друг друга и, конечно, они важны и для Вас, и вообще. Но это проходит поневоле мимо меня. Как это может быть в музыке, «победа порядочности» или как известно не радость, а «псевдоним свободы». Не могу уразуметь, за полной «неизвестностью» для меня сих дел. Тем не менее, статью по-своему, я очень оценил и верьте не верьте еще перечту и добавочно оценю. А скажите, Вы очень потрясательно пишете как его хоронили и «слава Богу, что эта штука разбилась». А чему Вы никак не касаетесь Сальери, Готфрида ван Свитена, всех этих толков об отравлении и т. п. Банально? или слишком недостоверно? Или что? Как лишняя декорация было бы уместно по-моему, хотя бы вскользь. Ведь почему и как пинок в зад, Вы тоже не поясняете.
Ну литавры[67] Вас возмутили напрасно. И Иваск здесь ни причем. Никогда не видел тех литавров, которыми делают гром в симфониях. Я подразумевали литавры, которые так же естественны в конном строю, как седло или ладунки или, какие-нибудь выпушки. Литаврщик имел два этаких вроде барабана, пристроченные к каждой стороне седла. Употреблялись в конной гвардии и (насколько помню) в некоторых армейских кирасирских полках. Я ведь, хотя и мало интересуюсь этим, всосал все подобные штуки «с молоком матери». Все мои от старшего брата, отца, дедов, прадеда, и [неразб., И. улуса?] были военные. И конечно Вы правы инстинктивно, продолжаю чувствовать ко всему такому некую тягу. Напр. смотреть не могу как французы ездят верхом — собака на заборе. «Не мне» конечно ужимка. Но ведь если сказать «мне» — получится верноподданный лубок.
Ну, разбор Вами моих стихов доставил мне физическое наслаждение. Нравится Вам именно то, что и мне нравится. И «русский человек» пошлятина, согласен. Не согласен, что «так занимаясь пустяками» хорошо. Что Вы в нем собственно нашли? Если не лень объясните, м. б. и убедите. Дневник весь существует благодаря «на юге Франции…» и «Отзовись…»[68] Остальное более менее отбросы производства. Анжамбеманы вернее там, где Вам показалась сотня, я ни одного не нашел. Но от этого стишок не выиграл. Ох устал. Напишите [дальше на полях: ] мне чего-нибудь подлинней и на машинке, а то я скучаю в своей кровати, как полынь с анисом. Обнимаю Вас
Ваш всегда Георгий Иванов
[Приписка на полях: ] И. В. Вам очень сердечно кланяется. Она бедная сбилась с ног, ухаживая за мной.
Письмо № 9
22 июня 1956.
Мой дорогой Владимир Феодорович,
Ну что сказать о буре в стакане воды[69], поднятой по поводу какой то Вашей обмолвки. Во первых — вооружитесь хладнокровием и плюньте. Во вторых — «Опытов» я не видел (почему то не прислали), знаю об этой истории только от Вас и по «возмущенной» заметке в Вишняка в «Русской Мысли», но что бы Вы не написали все равно — я на Вашей стороне — ощутил это гевалт как «наших бьют». В былое время, напр. в «Числах» извернулся бы Вам на помощь от сволочей справа и слева. Теперь, сами знаете негде — не те времена. Возможно, что Вы и пересолили или даже брякнули напрасно — но все равно я всегда «за Вас» и это очень искренно и твердо.
Адамович, заметьте, много паршивей Вишняка. Ну что Вишняк — «эссеровска весна в разгаре, Соловейчики так и заливаются, Вишняк в цвету»… И как же ему не вступаться за «оскорбление общественности» на то он и Вишняк — секретарь учредительного собрания и пр. и пр.[70] Адамович — и смиреннее и гнуснее. Он ни в Бога ни в черта, нигилист, метафизическое жулье, добравшееся «до власти». И как только он не плевался в морду общественности, когда это выгодно. [Приписка на полях: пожалуйста «между нами» не проговоритесь какому-нибудь Иваску — сейчас же дойдет, а у нас с Адамовичем заключен теперь «худой мир». Я этого человека знаю как облупленного больше сорока лет. Его основа — ненависть и лютая зависть ко всему даровитому и живому. Сколько подножек он тихомолком подставил, сколько плевков искательно утер, сколько «вех» сменил. Писать об этом так получилась бы толстая книга. Вы ему заранее ненавистны, знаю это. Достаточно соседства Вашего волшебного (да, да — ничего что я «не заметил» Сальери — я живу в полутумане от всяких специй, однако оценил полностью Моцарта и еще вернусь к нему, когда очухаюсь!) — достаточно такого соседства с его бездарным «Блоком», чтобы ему переполниться тихо-мстительного недоброжелательства. Зинаида Гиппиус ему в глаза сказала: вы — как гоголевский художник из «Портрета» — ваша критика как те изрезанные в куски картины которыми у него были набиты сундуки. М. б. Вас поразит, что я так о нем отзываюсь — ведь «неразрывные друзья», целая эпоха? Но для [неразб.: обисил. и] нужно говорить, а в письме не напишешь. Да еще моим почерком. Да еще в моем дохлом виде.
Вы бы мне сделали гораздо большее удовольствие, если бы когда садитесь за машинку и будете клеить марку в 15 центов писали бы мне больше о себе или что думаете, что пришло в голову, без затей. Такие письма мне от Вас большое удовольствие. А то вот толстое письмо и все из пародий. Ну недурно — верно Вы сами и сочиняли. Но сам жанр пародии… Я восхищаюсь скажем Козьмой Прутковым или — отчасти (конечно, не сталактитами и сталагмитами!) Теодором де Бовилем[71]. Но это ведь не пародии, а особый род поэзии. Мы в свое время тоже занимались этими делами, но пародии презирали. Следую — пример заразителен — Вашему примеру и приведу образцы нашего жанра. Возможно, что Вы на них сделаете «фе»
Мандельштам:
его же в альбом спекулянтки Розе еврейке лет 60 — сидела во Всемирной Литературе, продавая в кредит.
Той же Розе — я
Поделиться книгой: