Крестная мать

* * *

У настоятеля православного прихода московской патриархии в столице протоиерея Дмитрия Родионова была красивая восемнадцатилетняя дочь, они жили без матери. Мать Лены не смогла безоговорочно принять размеренность и аскетизм той жизни, что предстояла ей в качестве жены приходского священника. Она оставила мужа с маленькой дочуркой на руках, оправдав себя глупостью молодости. Разве могла она знать тогда, в России, что этот самый священник попадет настоятелем аж в Европу.

Возможно, гены не пустой звук. Ее дочь Лена была на все сто уверена в своей неотразимости, и только лишенный обоих глаз мог бы с ней об этом поспорить. Античный профиль был словно срисован с лика Афродиты. Ее рост немногим не дотягивал до ста восьмидесяти. Объемы соответствовали эталонам совершенства, наводнившим журналы мод. Тысячи мужчин, встречавших ее одиноко бродящую по старым мощеным улочкам, лишь тяжело вздыхали, провожая ее взглядом, ибо догадывались: девушка с такими ногами — орешек не для них. Ее смуглая кожа испаряла свежесть, очертания ее губ подходили к сравнению лишь с безукоризненной графикой художников-кубистов и сводили с ума самых рассудительных. А эти глаза, увенчанные плавной дугой черных бровей, эти карие глаза могли заставить согрешить и праведника из подпольной секты скопцов.

Нет, затворническая жизнь в церковном приходе надоела. Ее девичье тело жаждало любви. Напичканная фантазиями душа рвалась к безумному поступку. Ей хотелось романтики и приключений. Она мечтала, чтобы самые красивые мужчины; высокие и сильные, снимали сапоги с ее точеных ножек и целовали ей стопы. И она этого заслуживала уже только потому, что была так хороша.

Ох, уж эти неоновые вывески реклам, эти роскошные лимузины, дамочки в норковых шубах, кавалеры в черных смокингах, рестораны с экзотическими кушаниями… Почему вся эта жизнь для кого-то, а не для нее, чем хуже она этих расфуфыренных местных кукол? Неужто ей изо дня в день придется открывать свой разваливающийся шкафчик в крохотной комнатушке и перебирать омерзительные, совсем не модные платья, которым самое место в топке. Нет охоты жить в гнетущих стенах! Лену тянуло в свет, но она пока не знала, что придумать. Пока оставалось лишь предаться мечтам о лучшей доле. Она предчувствовала, что судьбою ей дарована иная дорога и долго она здесь, в мрачных застенках, не задержится. И не даст себя удержать даже любимому папе. Быть может, и вышла бы из нее богобоязненная послушница, если бы не была она так дьявольски красива.

Не так-то легко было пристроить шалопая с бандитским складом ума, хотя и довольно неглупого, садовником в зарубежном приходе. Для этого его отцу, рядовому дьякону подмосковной церквушки, пришлось идти на поклон к зазнавшемуся братцу. Но надо было выбирать между двух зол. Или Боря окончательно превратился бы в мелкого уркагана под влиянием своих дружков-гопников, или же отцу удалось бы вырвать его из лап улицы с помощью брата его, выбившегося всеми правдами и неправдами в личные секретари самого Патриарха Московского. Брат Аркадий был неожиданно приветлив и учтив, он даже пожурил дьякона, почему тот не обратился к нему раньше. Он посчитал, что ему самому выгодно на блатные вакансии сажать своих родственников, тем более племянник показался ему смышленым.

С подачи отца Аркадия все решилось в считанные недели, документы были оформлены, Борису на церковные деньги приобрели недорогой костюм, и после недолгого собеседования на Лубянке, которое больше походило на инструктаж, Борису оставалось помахать папе ручкой и отчалить за кордон. Ему повезло, что не числились за ним особые заметные проделки по части хулиганских выходок — хотя на такие мелочи КГБ смотрел сквозь пальцы, да и поручительство отца Аркадия, который был в органах на хорошем счету, сыграло свою роль. Бориса сочли благонадежным.

Дьякон Панкратий никак не надеялся, что его отпрыску предоставят работу за границей. Он считал свой отцовский долг выполненным и был теперь уверен, что под присмотром епархиального начальства и госбезопасности Борису не грозит вспомнить прошлое и вляпаться в какую-нибудь переделку. Но плохо знал он свое чадо. Ровно недели хватило Борису, чтобы разыскать новых дружков по интересам, для этого ему не пришлось изучать язык, Борис спутался с русскими эмигрантами. Он уже хотел убежать на все четыре стороны… Единственное, что держало его в приходе — амурное увлечение, ему нравилась дочка настоятеля. Он никак не мог определиться — всерьез это или так, мимоходом. Помаявшись недели две, он, наконец, определился — всерьез. То, что эта девушка была не такой, как все, он понял в первый день знакомства с ней, когда получил коленкой между ног за попытку прижать ее в углу. Никогда Боря ни за кем не ухаживал, а тут пришлось.

* * *

…Уже десять минут Борис ждал Лену на условленном месте. Она опаздывала, но ему было не привыкать, он знал, что отец Дмитрий не позволяет дочери выходить за территорию прихода в такое позднее время. Тем сладостнее было выбегать без оглядки за зеленые ворота церкви. Им так хотелось гулять по старым улицам древнего города, по набережной Дуная, глазеть на заставленные манекенами витрины. Сидеть в удобных креслах под розовым тентом в бистро возле ратуши и слушать бесконечную трель колоколов часовни на площади святого Варфаоломея. Лена никогда не спрашивала, откуда у Бориса деньги, а ведь, бывало, он тратил довольно значительные суммы, покупая на цветочных рынках шикарные букета роз, не скупился на чаевые в бистро.

Конечно, они не могли себе позволить многого, как, например, владельцы черных лимузинов, которых встречали юркие швейцары в зеленых ливреях у входа в отель "Зальцбург", но все-таки… Это было больше, чем ничего.

Лена любила отца, но сердилась на него и его затворничество; никогда не выходит из своего прихода, разве что в епархиальное управление, ни друзей, ни врагов. Как так можно? Она была искренне благодарна Борису, что он открыл для нее другой мир. И этот мир был красивым, разноцветным, не то что мрачный мирок аккуратного серого прихода. Девушка догадывалась, что приходский садовник тратит на нее такие деньги не просто так. Ясное дело, он в нее влюблен, да это легко прочесть в глазах Бори. Может быть, сегодня она разрешит своему ухажеру себя в губы поцеловать. А может, и нет. Нужно еще подумать, заслужил ли он этот поцелуй? Боря злился, когда она улыбалась в ответ на недвусмысленные взгляды местных пижонов, которые так и норовили раздеть ее глазами, он, конечно, не показывал вида, но разве можно провести женское сердце? С того самого дня, когда невзрачный русский паренек сменил в приходе ее отца ушедшего в мир иной садовника, она не уставала наблюдать, как Боря изощряется, чтобы обратить на себя внимание.

Спустя время Лена стала специально выбегать в коротком шелковом платье на только что подстриженные клумбы, чтобы ощутить на себе этот дикий взор, в котором читалось едва сдерживаемое желание. Ей это нравилось. Теперь они вместе гуляли, наперекор запретам. Но нравился ли ей Борис? Ай, разве обязательно надо это знать? Будет время подумать. А пока ей хорошо. Тем более одной гулять скучно, да и не всегда безопасно. Пусть довольствуется тем, что есть. Да и какая разница… Ей вовсе не доставляло удовольствие задавать бестактные вопросы, ей было приятно, забыв о церковной обители, прожигать время в компании с веселым приходским садовником.

* * *

В дешевой забегаловке "Даракута" Бориса ждали трое. Как не тужились двое из них походить на коренных жителей столицы, их выдавали бегающие глаза. Зато третий был "чистопородным", добротный шерстяной костюм, надменное лицо, испещренное морщинами, ровный крюкообразный нос и сверкающие голубые глаза.

Когда Борис вошел в знакомое заведение и увидел за столиком, где сидели его дружки, этого человека, он почуял нутром, что дело пахнет большими деньгами. В прошлой сделке он поручил все Кабану и Седому и доверил им товар, но теперь товар стоил того, чтобы его самого представили клиенту. Борис знал, что компаньоны не очень-то хотели знакомить его с покупателем, опасаясь, что Борис может отказаться от их участия в сделке, но клиент и сам настаивал на личной встрече. Модный цветастый галстук клиента никак не вписывался в тусклый интерьер закуренного бара. Он ерзал на неудобном громадном стуле и проклинал про себя вонючих эмигрантов, которые привели его в эту богадельню. Не так часто он бывал в забегаловках такого ранга, но принадлежность к высшему обществу не помешала пренебречь статусом. Он был истым коллекционером церковной утвари и антикварных безделушек, азарт взял верх над правилами хорошего тона. Вдруг повезет и вещь действительно стоящая. Самое главное — уже на очередном вечернем рауте в своем особняке продемонстрировать избранным новое приобретение…

Борис поздоровался, уселся за массивный стол и теперь думал лишь о том, как бы не продешевить. В подлинности иконы он не сомневался. Его компаньоны, люди низкого полета, мечтали выручить шиллингов хотя бы по сто, и на том сказали бы спасибо. Борис боялся, что эти болваны могут все испортить своими запросами, но убеждать их заранее вести себя достойнее не стал, так как сомневался, что им удастся разыскать покупателя на такую вещь.

Одно дело — мелочь; на это у них ума хватало. Борис щедро делился с посредниками, его мало заботило, насколько они "нагревались". Он называл цену и получал причитающиеся деньги. Работа в приходе уже дала свои плоды. Находились простофили, которые за сворованные им безделицы из церковной утвари платили неплохими купюрами. Хотя если б не ремонт, затеянный в Божьем храме, Борису вряд ли удалось бы уволочь то, что плохо лежало, не вызвав подозрений.

Все, что он транжирил на Леночку, он считал потраченным на себя. Он рассчитал, что новое дело должно быть последним. Икону Николая Угодника — покровителя мореходов, в узорной рамке из плетеной серебряной проволоки, он хотел сбыть сам, без посредников. О том, что есть товар — ляпнул старым приятелям так, без особого умысла. Но те превзошли самих себя. В считанные дни вышли на клиента. Сейчас эти двое дышали в полдиафрагмы, чтоб, не дай Бог, не спугнуть коллекционера, или чтоб, еще хуже, не рассердить Бориса; они соображали, что выгоднее — заискивать, поддакивать или вообще молчать.

— Товар у вас с собой? — засуетился клиент.

— Разумеется, все свое ношу с собой, — сострил Борис, коверкая немецкий, кстати, он хотя и не числился полиглотом, за четыре месяца в стране довольно сносно орудовал чужими словами.

— Хотите показать?

— Ни вам, так другому. Желающих хоть отбавляй. Ценителей красоты великое множество, я, конечно, покажу вам товар, только сначала пива мне и моим друзьям. — Борис набивал себе цену, компаньонам пришлось поволноваться, как бы клиент не послал всех к черту, но того уже донимал азарт.

— Официант, три пива, — щелкнул пальцами клиент. — Итак, я вижу, вам не терпится меня удивить.

— Вынужден сделать это тотчас, вижу, вы не привыкли ждать. Надеюсь, разобраться в подлинности товара у вас хватит опыта. Пожалуйста, смотрите, — Борис небрежно протянул сверток, который даже не счел нужным развернуть, предоставив это сделать коллекционеру.

Тот с брезгливостью откинул дырявую ветошь и уставился на икону. Он изучал ее минут пять, щупал холст, разглядывал мазки, затем, сверкнув глазами, произнес:

— Сколько вы рассчитываете получить за нее?

— Мне будет достаточно пяти тысяч… И по тысяче моим компаньонам за то, что они нашли именно вас.

— А если я не дам ничего?

— Тогда и уйдете ни с чем.

— Я дам вам деньги, надеюсь, если вам еще подвернется что-нибудь стоящее, вы обратитесь ко мне…

— Это будет стоить вам еще пятьсот шиллингов. Ровно столько мне надо, чтобы обдумать ваше предложение, а у меня как раз на подходе православные иконы староверов. — Борис почувствовал, что покупатель клюет на приманку. Видать, икона и впрямь была ценная. — Итого семь тысяч пятьсот шиллингов.

— Пожалуйста, — коллекционер отсчитал деньги новенькими банкнотами. Компаньоны, казалось, были на вершине блаженства. Борис, ощутив в своих ладонях заветную стопку хрустящих купюр, еле сдерживал рвущееся напоказ ликование. Он хотел подпрыгнуть от восторга. Теперь он купит то, о чем мечтает Леночка. Мечтает, но боится признаться»,

* * *

..Лот день крепко запал в память Борису. Им было так хорошо и весело тогда. Они катались на чертовом колосе в парке аттракционов, без конца ели мороженое и наслаждались пьянящим запахом цветущих тюльпанов. Они ходили по магазинам, примеряли все подряд и даже делили покупки, насколько позволяла наличность, а у Бори было триста шиллингов. Нагулявшись вдоволь, они возвращались домой. В метро ехать не хотелось, они решили добираться своим ходом. Уже стемнело, но в торговом квартале, через который лежал путь домой, броуновское движение толпы напоминало встревоженный муравейник; мигало электрическое солнце тысяч иллюминаций. У входа в Вильгельм-палац — самый дорогой универмаг в столице — было особенно людно.

На сооруженном в виде разводного моста подиуме, подвешанном над улицей, расхаживали манекенщицы. Они демонстрировали роскошные вечерние платья. Толпа ахала и визжала, перекрывая шумом музыку шоу-представления. Конферансье корчился на исторгающем огнями помосте, встроенном в один из выступов Вильгельм-палаца, и тараторил в микрофон, обращаясь к народу, скопившемуся внизу.

— Господа! Не проходите мимо. Только Вильгельм-палац предоставляет уникальную возможность обрести свое я. Только здесь вы сможете найти свой стиль и купить себе роскошное платье. И можете не сомневаться — вы не встретите соперницу, одетую в точно такой же наряд. Модели выполнены только в двух экземплярах: один для показа, другой для продажи. Это шедевры моды, созданные по эскизам знаменитого Герхарда Таллера, чьи платья достойны звезд первой величины. В них не стыдно показаться на вручении Оскара. Только сегодня! Шоу-распродажа продолжается!

Толпа уже завелась. Ловкий конферансье пожинал плоды своего профессионализма. Теперь можно было выкачивать деньги.

— Милые леди, заставьте своих кавалеров раскошелиться, устройте себе праздник! Итак! Вечернее платье "Сон Адама!" Утонченная цветовая гамма, воздушность и грация, коварство и искушение. Обладательница этого чуда обречена стать непобедимой завоевательницей мужских сердец. Фантастика, которая возбуждает. Неужели волшебство не стоит двух тысяч шиллингов? Итак, начальная цена — две тысячи. Спешите! Называйте свою цену!

— Две сто! — раздалось внизу. Толпа ликовала.

— Две двести!

— Две с половиной!

— Респектабельный джентльмен в синем костюме назвал свою цену. Три тысячи шиллингов! Я не вижу ваших рук! Господа, я не слышу ваших ставок, — надрывался конферансье. — Три тысячи шиллингов — раз…

— Три пятьсот!

Залп восторга и аплодисментов заглушил шоумена. Все внимание приковалось к одной парочке — высокой рыжей даме со скуластым подбородком и ее пузатому спутнику. Это он назвал последнюю цену и, судя по его надменному виду, не собирался уступать. Дама сияла, словно испытывала оргазм от обращенных на нее тысяч глаз. Борис и Леночка тоже смотрели на нее. Борис из праздного любопытства, Леночка смотрела иначе. Самодовольная фрау вызывала в ней интерес другого рода. Она оценивала ее: "Стройна, высока, длинная шея, фигура так себе — талия едва заметна, бедра ничего — нет, я лучше". Но смотрели все не на Лену, а на эту фрау, шикарное платье предназначалось ей. Оно стоило бешеных денег. Леночка окинула взором стоящих в ряд позади конферансье манекенщиц в роскошных нарядах. Они ждали своей очереди выйти на подвесной подиум и показать все достоинства и прелести своего платья. Леночка прикусила нижнюю губу. Неужели ей никогда не носить таких платьев? Это не для нее? Неужто она обречена быть чужой на этом празднике" жизни?

— Леди и джентльмены, — распалялся шоумен, — три тысячи пятьсот шиллингов! Три! Продано! — Толпа взревела. — Успокойтесь, друзья, распродажа продолжается! Прошу покупателя подняться ко мне по ступенькам и получить покупку. Вы можете сделать это прямо сейчас на глазах у всех, и это вдвойне приятно. Напомню, платья Герхарда Таллера выполнены в двух экземплярах… один навсегда остается в музее моды Вильгельм-палаца, второй — уносит покупатель! О… Вы уже поднялись?! Я бы остерегался оставлять вашу блистательную даму в одиночестве, хотя ради такой покупки стоит рискнуть, ведь теперь она будет любить вас еще крепче. Что?! Вы хотите именно это платье? Ну, Вильгельм-палац предоставляет вам такое право. Девочка, — конферансье взял манекенщицу, одетую в проданное платье, за руку, — Грета, покупатель расплатился и оставил тебя без платья, придется отдать ему твой наряд.

Манекенщица, мило улыбаясь, изящно расстегивала пуговички и спустя минуту распахнула платье, представ перед зрителями в бирюзовом нижнем белье. Платье упаковали в фирменный пакет и вручили толстяку. Манекенщица, пощеголяв чуть-чуть вокруг конферансье, исчезла за мигающей аркой.

— "Сон Адама" растворился в дымке за три с половиной тысячи шиллингов, а теперь новинка сезона "Снежная королева"! Спешите видеть! Это вечернее платье принесет удачу его обладательнице. Строгость тонов, изощренность покроя, ненавязчивое декольте. "Снежная королева" зовет и тут же отталкивает. Огонь страсти, замурованной льдом. Она выше животного чувства… В этом наряде даже белошвейка станет аристократкой. Номинальная стоимость смешна, всего полторы тысячи шиллингов. Вот, я вижу одну руку! Похоже, леди сама решила сделать себе подарок, коль перевелись настоящие мужчины. Итак, леди дает две тысячи шиллингов! Кто больше?! Ага.

Борис, глядя на Леночку, уже не находил это шоу занимательным. Ему не составило труда заметить, что Лена погрузилась в какие-то тягостные раздумья, ушла в себя. "Что с тобой, тебе нездоровится?" — вопрос остался без ответа. Борис на минуту засомневался, что его возлюбленная в сознании, но девушка приобрела безучастный ко всему вид и произнесла:

— Меня вся эта чепуха раздражает. Нам пора домой. Папулечка ждет не дождется. Давай скорее выбираться, здесь не протиснуться.

На первый взгляд незначительный случай обнажил кровоточащую дешевую рану, Борис все понял. Вернее, почувствовал с того самого дня, что Леночка изменила с во ему правилу непременно гулять по вечерам. Медики называли бы это депрессией или неврозом. Леночка устала завидовать, она устала себя жалеть. Теперь она предпочитала побыть одна, что не было свойственно ее живому характеру. Но все же добровольное затворничество не так ранило душу, не задевало за живое. Девушка словно пребывала в невесомости, она отгораживалась от реальности, воздвигая хрупкие стены отвлеченных мыслей и только витала в облаках мечты. Мечтала, как в один прекрасный день она сможет себе позволить купить такое дорогое платье. Да что там платье, у нее будут сотни таких платьев, красивая машина и, конечно, будет богатый и красивый молодой человек, который будет любить ее больше жизни. "Все это будет, — убеждала себя Леночка, — надо только чуточку подождать". Она совсем не думала в эти дни о Борисе.

…Садовник, напротив, думал только о ней. Быть рядом с Леночкой. Борису хотелось только этого, и ради этого он готов был даже на самый бесшабашный риск. Чувство к Леночке было каким-то особенным, но не привыкший к романтическим терминологиям Борис никогда бы не признался самому себе, что это и есть то самое, что романтики называют любовью. И вот теперь, когда Борис пересчитывал свою наличность, он был в большом возбуждении, предвкушая приятные минуты, представляя, как он будет сорить деньгами в торговом квартале Халле, покупая своей возлюбленной всякую всячину. Он был уверен, что денег ему хватит с лихвой, чтобы купить Леночке все, что она пожелает, и вывести ее из транса. У Бориса было ни много ни мало — пять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов… Неплохо, черт возьми! Борис щелкнул стопкой банкнот по ладони и помчался к Леночке. В том, что он уговорит ее пойти погулять, Боря не сомневался, ох, и удивит же он ее сегодня! Главное — не говорить ей ничего о деньгах, пусть все обернется неожиданным сюрпризом.

Он застал Леночку, распластавшуюся в пикантной позе на облинявшем диване, за чтением книги. Борис закатил глаза, она была так хороша в этом видавшем виды невзрачном сером халатике.

— Гм… гм… — кашлянул садовник, и Лена одернула халатик, закрыв обнаженные коленки. — Ленчик, хватит глаза портить, не замечал за тобой раньше особой любви к чтению. Отложи умные талмуды и посмотри в окно. Как правильно заметил великий Гете, "суха теория, мой друг, а древо жизни зеленеет пышно".

— Пышно зеленеет, — поправила Леночка, улыбнувшись.

— Надеюсь, моя неточность не будет истолкована превратно. Я лишь хотел в художественной форме приковать твое внимание к щекочущему ветерку за окном, который в сравнении с душными церковными казематами несколько выигрывает. Травка зеленеет, солнышко блестит. А как тебе еще одна цитата: "Смотри ни в даль, ни в прошлое, не надо. Лишь в настоящем счастье и отрада"… Что скажешь? И не пора ли нам развеяться, как в былые времена? А хочешь, я тебя крылатыми фразами забросаю, "Уменье жить придет само собою, лишь верь в себя, и жизнь возьмешь ты с бою".

— Вот это мне нравится… — несколько оживилась Леночка. — Ай да Боря, ты что, специально это выучил, чтоб меня удивить? Можешь не сомневаться — тебе это удалось.

— Это только цветочки, еще не вечер. Ты сегодня будешь удивляться неоднократно. Обещаю грандиозный сюрприз. Одевайся, пошли подышим свежим воздухом.

— Что ты еще придумал? Что за уловки? Вовсе не обязательно интриговать. Хочешь, чтоб я провела с тобой вечер? Я понимаю, но ничем помочь не могу… — Леночке, глядя в сверкающие глаза садовника, вдруг стало его жалко. — Боря, посмотри на небо. Быть дождю. Не успеем выйти, как придется возвращаться.

— Возьмем зонтик. Лен… Ну, пошли!

— Да разве ты отстанешь… Сейчас переоденусь.

Когда они вышли за ворота прихода, Борис был на седьмом небе. Леночке казалось, что Боря несет несуразную чушь. По дороге он рассказывал взахлеб новые анекдоты, она лишь делала вид, что слушает. Ей было интереснее разглядывать готические конусы городских кирх и смотреть на огромные афиши кинотеатров. Боре не терпелось свернуть на Зоммер-штрассе, чтобы незаметно для Леночки очутиться в торговом квартале Халле. Уж там-то он даст волю своей щедрости! Хорошо бы зайти в ювелирную лавку. "Пусть Леночка только скажет, что ей понравилось…" — погряз в фантазиях Борис. Он как ни в чем не бывало, скажет торговцу: "Милейший, выпишите чек на это ожерелье. Да, за наличные". Нет, не так. Он скажет: "Моей девушке понравился этот браслет. Будьте добры, оформите все побыстрее; время — деньги". Леночка будет в шоке… А вот и Халле.

Леночка, неожиданно для себя оказавшись здесь снова, испытала что-то вроде испуга вперемешку с удивлением. Снова эти люди с пресными лицами. Как не хотелось ей оказаться опять в этом квартале полчищ магазинов, которые не для нее.

— Боря, это и есть обещанный сюрприз? — зло проговорила Леночка. — Заговорил меня, чтобы привести сюда. А зачем? Что я здесь не видела?

— Т-с-с. Не надо так сердиться, — уверял Боря. — Все будет, как в лучших домах Лондона и Парижа. Сегодня твой кавалер при монете! И намерен потратить все на тебя. Смотри, возле Вильгельм-палаца и сегодня куча народу. Ты, кажется, мечтала о роскошном платье. Айда туда! Ты можешь себе это позволить. — Он крепко взял девушку за руку и повел к универмагу.

Скоро они слились с толпой, глазеющей на традиционную шоу-распродажу. Борю и Лену одновременно посетило такое чувство, как будто они никуда не уходили с того самого дня. Все было так же — тот же конферансье, те же манекенщицы, такое же количество людей скопилось под подвешенными мостами. Кучерявый шоумен орал во всю глотку:

— Сегодня или никогда! Здесь или нигде! Лунный отблеск Тадж-Махала, висящие сады Семирамиды — да, это чудеса света. Но они меркнут в сравнении с чудом, которое представляет Вильгельм-палац. Гвоздь сезона — вечернее платье "Клеопатра". Сказка, которая на теле превращается в быль. Вероломство, которому суждено остаться безнаказанным; шарм и изысканность, раскрепощенность и вызов… "Клеопатра" — это высокая мода. Художник-модельер Элизабет Гейхман наградила свою модель величием египетских пирамид, легкостью и чистотой силуэта. Укороченный рукав и широкий ворот… Обратите внимание на открытые плечи. Подчеркнутый бюст украшен причудливыми кружевами, венец творения — симметричные вставки из крокодильей кожи и усеянный серебристой чешуей ромб на животике. Лили! Поиграй телом, — окликнул конферансье манекенщицу. — Хочу заметить, Вильгельм-палац обладает эксклюзивным правом на продажу "Клеопатры" и патентом на модель. Лили! Надо, чтобы публика видела, как чешуйки переливаются на свету. Уважаемая публика! Из двух созданных Элизабет Гейхман платьев одно навсегда останется в музее моды Вильгельм-палаца, второе достанется самой счастливой женщине. "Клеопатра" дополнит ваше достоинство и заставит забыть о проблемах. Итак, "Клеопатра" оценивает себя в две тысячи шиллингов. Но она сроду была скромная. Она себя недооценила. Что скажете? Ну… ну, господа… Послушайте! Сквозь мягкую материю доносится мелодия "Венского вальса".

И действительно, откуда-то доносилась музыка Штрауса. И Борис, и Лена услышали фонограмму. Все происходило как во сне.

— Две двести! — крикнули из толпы.

— Две триста!

— Две пятьсот!

— Чувствую, будет жарко, — вставил шоумен.

— Две девятьсот! — обрубили его.

Борис был поглощен баталией аукциона. Он только ждал момента, чтобы вступить в схватку со всеми, кто посягает на то, что принадлежит ему, а вернее его Леночке. Он решил… Именно сейчас тот самый миг, когда он должен покорить ее сердце. Борис сунул руку в карман и крепко зажал скрученный шмоток денег в кулак. Пять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов. Это то, чем он располагает. Лицо горело, душа рвалась наружу. Он весь напрягся, поднатужился и с силой выдавил:

— Три тысячи шиллингов!

Все уставились на Бориса и Леночку и принялись разом изучать их с ног до головы. Большинство из любопытствующих были крайне удивлены, что на шикарное платье претендуют люди заурядно одетые и, судя по всему, совсем не богатые. Нарядные фрау морщились, переглядываясь со своими кавалерами, выражая тем самым свое "фи" затрапезного вида парочке. От их глаз не скрылось, что девушка была хороша собой. Их успокаивало лишь то, что она была простушка. Однако все это не помешало ревнивым фрау визжать и аплодировать вместе со всеми человеку, не пожалевшему трех тысяч шиллингов для подарка своей даме.

Боря чувствовал себя так, будто только что испустил дух. Он никогда не швырялся такими деньгами и не думал, что это так легко. Подумать только — три тысячи. Он улыбался всем подряд и, казалось, вот-вот начнет раскланиваться, как артист во время аншлага.

— Молодой человек решил приодеть свою блистательную подругу. Красотка стоит того, — уловив настроение толпы, шутил конферансье. — И он не ошибся, попал в плен Вильгельм-палаца. Здесь он найдет то, что нужно! "Клеопатра" — шикмодерн, мода для избранных. Рядом с "Клеопатрой" приходится быть расточительным. Что деньги — пшик! Итак, три тысячи шиллингов — раз!..

Лена не сразу сообразила, что происходит. Ее первой реакцией на выходку Бориса был шок. От Бори она могла ожидать всего, но это было чересчур. Она испугалась и, крепко вцепившись в руку Бори, произнесла:

— Что ты делаешь?! Опомнись! — Она силилась как можно больнее ущипнуть Бориса. — Это не шуточки. Хочешь сделать меня посмешищем?!

— Ленусик! Будь спок! Это и есть мой сюрприз. Ты, кажется, хотела платье? Оно у тебя будет. Я тебе его подарю, — залпом выпалил Боря.

У него объявился конкурент — тучный господин с обвислыми щеками и глубоко утопленными в кожу глазами. Он лениво сделал жест шоумену, показав, что желает играть на аукционе, затем невнятно буркнул:

— Три триста…

Толпа хлопала не переставая. Борис пришел в себя. Он с ненавистью взглянул на щекастого господина. Боре он напоминал большого породистого бульдога. Но Боря сразу догадался: виною тому, что унылый господин с заплывшими глазами вступил в борьбу против него, была девочка-подросток, которая теребила "бульдога" за пиджак, скорее всего это была его дочка. Боря, не задумываясь, назвал новую цену:

— Три пятьсот!

— О! Какие ставки! Я же говорил: будет горячо! — конферансье переставлял худыми ногами, выделывая немыслимые движения. Он бегал по своей площадке из края в край, стараясь охватить как можно больше народу. — Вы только посмотрите, молодой человек в шерстяном свитере не сдается! Он выкладывает три с половиной тысячи, "Клеопатра" дорожает, она откинула ложную скромность и показала, наконец, свое истинное лицо. Лили! Не уходи с подиума. Народ желает видеть это чудо-платье. "Клеопатра" — модель, которую правление Вильгельм-палаца увековечит в коллекции музея моды!

Никто не ввязывался в затянувшуюся дуэль между щекастым господином и неказистым пареньком. Борис, кипя от злости, уничтожающе поглядывал на избалованную девчонку, которая не отставала от "бульдога", требуя, чтобы тот поднимал цену. Ей было весело и интересно. А каково было Борису? Цена уже взлетела до четырех с половиной тысяч шиллингов, а щекастый не собирался уступать. Боре казалось, что окажись эта капризная козявка поближе, он удушил бы ее собственными руками. Он не чувствовал своего тела, сознание витало где-то поблизости. Сквозь нагромождение шума и множества звуков смутно доносился тихий плач. Борис, всецело увлеченный аукционом, не в силах был понять, что это плачет Леночка. Им овладело странное чувство. Это был не азарт, это скорее был страх. Он не мог проиграть… Люди вокруг теперь замерли в ожидании развязки.

— Пять тысяч, — проворчал щекастый.

— Пять двести! — во все горло прокричал Борис.

— Пять с половиной! — ответил щекастый, и его девочка-подросток с презрением посмотрела на бедно одетого сумасброда, посмевшего тягаться с ее папочкой, для которого такая мелочь была сущим пустяком.

— Пять шестьсот! — не замедлил Борис. Он повернулся к "бульдогу" и его козявке и сколько было мочи заорал по-русски:

— Убью сволочь!

Понять значение непонятных слрв щекастый смог бы даже по выражению лица соперника, но "бульдог" был неробкого десятка. Он отреагировал на угрозу новой ценой:

— Пять восемьсот!

Конферансье уже перестал комментировать разыгравшуюся схватку. Он, как и все, превратился в обыкновенного наблюдателя и боялся, как бы чего не вышло, поглядывая на всякий случай на полицейских. Репутация его популярного шоу могла подмочиться; случись во время аукциона поножовщина, дирекция сразу наложит запрет на шоу, и тогда прощай весомый придаток к основному заработку. Он не мог допустить даже заурядной потасовки и потому вздохнул с облегчением, когда заметил, что начался дождик. Это был хороший повод для прекращения аукциона.

— Э… господа… Прошу внимания. В связи с дождем… — только было заговорил конферансье, но оглушительный смех толпы не дал ему продолжить.

Борис назвал новую цену, которая выражалась в странной цифре пять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов. Эта цифра повергла толпу в безудержный хохот.

Мало кто догадался, что эта сумма означала все, чем располагал невысокий паренек. Большинство восприняло это как удачную шутку.

Щекастый был задет этим смехом, он свернул тонкие губы в трубочку и отозвался на хохот толпы хриплым басом. Он сказал:

— Пять тысяч девятьсот шиллингов.