Помоги проекту - поделись книгой:
— Это объяснимо, желания понятны — гарантированная зарплата, достойная старость… Вот мы говорим про Сталина. Был ли народ счастлив при нем? Не думаю. Счастливее ли он теперь? Сомневаюсь. Увы, сегодня государство не выполняет возложенные на него обществом обязанности, законы плохо работают, власть слаба и чувствует это, чиновники подобны саранче… Как говорится, паны жируют, а народ голодует. Наступила эпоха безнаказанности, возмездие перестало быть неотвратимым.
— Нет, правопорядок, дисциплина! Этого можно добиться не только кнутом. Посмотрите на мир, на страны демократии. Там вполне обходятся цивилизованными способами.
— Терпеть не могу разговоров об особом пути России! Все эти досужие рассуждения об избранности, соборности и прочей белиберде вызывают у нормального человека лишь раздражение. Как, впрочем, и утверждения, будто русские умеют только водку пить, матом ругаться да на печи валяться. Право, стыдно повторять штампы, не имеющие ничего общего с действительностью. Нельзя одним цветом рисовать коллективный портрет народа. Мы умеем работать — и много, и умно, и талантливо. Правда, если есть интерес. В нас столько всего намешано… Вспомним, к примеру, Великую Отечественную…
— Именно в ней проявляются лучшие и худшие качества, позволяющие понять и народ в целом, и конкретного человека! В бытовой, рутинной повседневности главное увидеть порой трудно. Зря, по-вашему, Толстой в «Войне и мире» писал об отступлении русской армии, а не о ее победе? Лев Николаевич на этом примере решил показать историю страны и черты, присущие русскому человеку.
Но договорю прерванную мысль. Вспомните Великую Отечественную и мощнейшее партизанское движение, подобного которому не знала ни одна страна. Разве людей кто-то силой гнал в лес? Нет, они шли добровольно. Или, допустим, случаи массового героизма на фронтах. Разве это не характеристика народа? Объективно говоря, мы должны были проиграть немцам — по всем параметрам. Но победили, ибо вели справедливую борьбу за родную землю, за национальное достоинство. А вот в Афганистане потерпели поражение, поскольку правда была не с нами. И в чеченской кампании порой сложно уловить логику, понять, чего в действительности добивается федеральная власть. Очень уж мерцающий смысл у всего происходящего. Иногда вроде бы проясняется, а потом болотная ряска опять все затягивает…
— Депортировать народ? Вряд ли у кого-то это получится. Да и казахские степи теперь заграница… Если же говорить всерьез, сегодня методы 1944 года абсолютно неприменимы, что косвенно подтверждает: возрождение сталинизма в подобной форме практически исключено.
— Нет и еще раз нет! Железный занавес поднят, мы становимся полноценной частью европейского сообщества, а для тоталитаризма закрытость, самоизоляция являются обязательными условиями. Нам удалось настолько интегрироваться в окружающую среду, что мы научились иногда видеть разницу между Старым и Новым Светом!
— Не преувеличивайте. Все не столь страшно, хотя, не спорю, уродливые черты прошлого нет-нет да проявятся. Скажем, искренне ненавижу стукачество, но это позорное явление по-прежнему живо. Оно, признаю, в традициях нашего общества. Впервые масштаб доносительства смог оценить в конце 1950-х, когда из зон стали возвращаться реабилитированные и наружу начали выплывать имена стукачей. Эти люди остались безнаказанными, они соорудили целую систему самооправдания, как-то даже умудрялись отмыться в глазах близких, знакомых… Строго говоря, одна половина наших сограждан стучала на вторую… Слабым утешением может служить и то, что доносительство развито и на Западе. Там законопослушным и добропорядочным гражданином считается тот, кто без колебаний закладывает соседа, припарковавшего машину в неположенном месте или бросившего окурок мимо урны.
— Хуже всего, когда завистливым оказывается человек при власти. Сталин попросту убирал тех, к кому приревновал. Известна история, как Мейерхольд сперва впал в немилость, а потом был уничтожен. Началось же все с того, что однажды зал долго аплодировал великому режиссеру стоя. Как можно? Подобных знаков внимания заслуживал Сталин и не кто иной…
— С чего бы я их в противном случае так ненавидел? Не люблю об этом говорить.
— Это не предмет моей гордости…
— Сегодняшний страх не сравнить с прежним. Раньше опасались государства, КГБ, а теперь того, что добытая незаконным путем информация о частной жизни попадет в руки криминалитета. К сожалению, в обществе отсутствует доверие к правоохранительным органам.
— А чем я лучше? Не верю милиции, но у меня другой нет…
— Мы ведь уже обсуждали: тот режим держался на репрессиях. Мы отучились уважать закон, и это одно из самых подлых последствий сталинизма. Люди обращаются к прошлому не из тоски по диктатору, нет. Все идет от безысходности. Безнаказанность в самом деле всех возмущает.
— Нет такой узды! И при Сталине царил произвол. Да, мы много построили, но еще больше разорили. Погубили деревню, подрубили Церковь, свели в могилу наиболее инициативную, трудовую, творческую, смелую часть народа. Нет, единственный выход — научиться жить в условиях демократии.
— Вариантов не остается, если хотим сохранить Россию как государство.
— Не знаю. Я не оглядываюсь.
— Нет, не вперед. Внутрь…
Если бы я встретил себя 30-летним
Во мне всегда боролись два желания: желание писать и желание жить. Не могу сказать, что это взаимоисключающие понятия. Но мешающие друг другу — это точно. Одно время у меня был такой лозунг: нельзя работать за счет жизни. Но потом я убеждался, что нельзя жить за счет работы. Не знаю, можно ли считать мои года моим богатством.
Конечно, есть кое-какой опыт. Хотя порой совершаешь те же ошибки, что и в молодости. И новые умудряешься совершать, что самое обидное. Человек не обретает особой мудрости. Ее, наверное, вообще нет, этой мудрости. Но зато есть опыт. В чем он заключается? В осторожности, в терпимости, с которыми ты начинаешь относиться к людям. Убеждаешься, что у всех есть свои причины, чтобы поступать так или иначе.
Я понял важную вещь: надо придерживаться принципа сочувствия. Попробовать понять точку зрения своего противника. Умею ли я властвовать собой? Умею. Не думаю, что это большая мудрость. Это скорее умение стареть. Не жаловаться, не рассказывать о болезнях, не навязывать советы и не щеголять своим жизненным опытом.
Мне уже 80. Или еще 80? Черт его знает, много это или мало. Физически я иногда ощущаю свой возраст. А душой по-прежнему молод. Человек ведь внутри меняется гораздо меньше, чем снаружи. Если бы я сейчас встретился с 23-летним лейтенантом Граниным, то вряд ли нашел бы с ним общий язык. Если бы я встретился с собой 30-летним, то стал бы этому человеку врагом.
Но если бы встретился с собой ребенком, когда я, например, жил с отцом на лесопилке, то с этим мальчиком мы стали бы друзьями. Так что человек — это не только то, что он собой представляет сегодня.
Мыслей о том, что Россия — проклятая страна, у меня никогда не было. Что несчастная — были. Хотя это все довольно условно. Распалась огромная страна под названием СССР, но обошлось без гражданской войны и кровопролития. Нас постоянно пугают голодом, чуть ли не мором, но все обходится. Мы выиграли мировую войну. Это все относится к графе «везет». А насчет «не везет»…
Могли, например, остановиться на февральской революции. Не повезло нам с Николаем II. Мог бы быть более умный царь. Не повезло со Сталиным, Лениным. Владимир Ильич для меня — одна из главных загадок истории. Человек, почти полжизни проведший за границей, по идее, должен был воспринять демократические традиции тех стран. А он оказался абсолютно не демократом. Никогда не интересовался музыкой, театром. Кстати, никогда не забуду свою первую поездку за границу. Это было году в 1956-м. Для нас все было откровением. Мы ошарашенно смотрели друг на друга и не могли понять: где же тот самый прогнивший Запад, где человек человеку волк? Мы всюду искали контрасты их жизни. Боже, какая была радость, когда увидели какого-то нищего! Какие-то идиотки из нашей делегации, когда два старика на Капри стали петь нам песни, громко заявили, что советские певцы поют лучше. Мы заметили, что певцы, может, и лучше поют, но старики-то не певцы. «Зато наши мужчины — лучшие любовники, чем итальянцы», — не сдавались они. Им надо было хоть чем-то оправдать нашу нищенскую жизнь.
Я не жалею о том, что был в свое время народным депутатом СССР. Тогда мне казалось, что депутатство — это возможность изменить нашу жизнь, сделать ее лучше. Тогда ведь было очень романтичное время. Но потом понял, что писатель не должен идти во власть. Это безнадежно.
Не думаю, что художник должен непременно находиться в оппозиции к власти. Когда пишу, у меня с властью нет никаких взаимоотношений. Для меня важны взаимоотношения с моими героями. Есть знаменитое письмо Льва Толстого писателю Боборыкину. Боборыкин призывал Льва Николаевича написать о земском движении. На что Толстой категорически возразил: «Я и часа не потрачу на это. Но я готов потратить всю свою жизнь, чтобы писать о любви, о жизни и смерти». Нас тоже власти все время призывали писать на злободневные темы — раньше о коллективизации, сейчас об экономических реформах. Нам все время заявляли, что мы в долгу перед шахтерами, электриками, врачами. На самом деле писатель никому ничего не должен.
Непереводимое слово
Даниил Гранин (родился в 1919 г.) — выдающийся российский писатель и общественный деятель. Выпускник Ленинградского политехнического института, ушедший на фронт ополченцем с Кировского завода, он начал литературную деятельность после войны. Многим поколениям читателей известны его романы «Искатели», «Иду на грозу», «Однофамилец», «Картина», «Зубр», «Блокадная книга» (в соавторстве с Алесем Адамовичем), «Эта странная жизнь», «Вечера с Петром Великим». Человек, отмеченный столькими наградами (Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий СССР и России, кавалер орденов Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны I степени, Дружбы народов, «За заслуги перед Отечеством» III степени), мог бы забронзоветь, облачиться в тогу пророка. Гранин держится просто, честен в своих книгах и в жизни, органически не приемлет парадности и фальши. Он по праву считается духовным лидером города. В нынешнем году наш собеседник был назван Почетным гражданином Санкт-Петербурга. В сознании подавляющего большинства земляков он давно уже Почетный гражданин, а законодатели наконец-то оформили решение на этот счет.
— Это один из вопросов, на которые я не могу ответить. Вернуть милосердие — это вернуть нравственность, вернуть понимание своего долга, понимание, что у нас есть общество, народ, а не население. Я думаю, чувство сострадания, милосердия пришло из русской деревни. Помощь голодающим, погорельцам, дурачкам, блаженным, нищим — все это было неотъемлемой частью деревенской культуры, на которой во многом держалась русская культура. Не стало деревни — не стало и культуры. А город — он прагматичен, жесток.
Мой отец был лесничим. На Новгородчине, где мы жили, во многих избах были лотки. Прохожий мог постучать по этому лотку, оставаясь невидимым для хозяев, и туда спускали печеную картошку, кусок пирога или просто хлеб. Как тогда говорилось, «чтобы хозяин не гордился, а нищий не стыдился». Эта анонимность — признак высокой культуры благотворительности. Для нынешних меценатов, спонсоров почти немыслимо помогать безымянно. В России милосердие было развито до революции, существовало много домов призрения. Благотворительность была традицией царского двора. Практически все великие княгини занимались делами милосердия, и не от случая к случаю (как жены наших руководителей), а повседневно.
— Распространенное мнение о том, что Петр был жесток, — это мнение противников Петра. Две вещи, которые они приводят, — расправа со стрельцами и с сыном. Я считаю, поступить со стрельцами иначе Петр не мог — любого человека надо судить по законам его времени. Сами стрельцы на глазах десятилетнего мальчика творили ужасные злодеяния. Бунт за бунтом, заговоры. Что касается сына, — это дилемма, которая стояла перед Петром, очень тяжелая — и мучительная. Прояви он слабость, и дело, которое он затеял — втащить Россию в Европу, — могло погибнуть.
Был ли Петр милосерден? Думаю, редко, хотя он мог миловать, он не был таким изувером, как Иван Грозный. Просто этого понятия для царя тогда не существовало. В деревне среди простых людей бытовало сочувствие, сострадание чужому несчастью. Потому что каждый крестьянин понимал, что завтра и он может стать погорельцем или случится неурожай. Сосед помогал соседу, крестьянская община брала на свое иждивение сирот или, допустим, деревенских дурачков. Так на Руси было всегда, и в петровские времена тоже.
— Да нет, это и была главная житейская причина. Именно тогда я на своей шкуре ощутил, до чего мы дожили, в каких равнодушных, черствых особей превратились.
А стоило об этом задуматься, как вспомнилось исконно русское, российское понятие, которое на тот момент вообще было запрещенным, вытравливалось из сознания. И знаете, когда мы начали создавать общество «Милосердие», меня не только официальные идеологи обвиняли в «абстрактном гуманизме». Я получал письма от рядовых граждан о том, что милосердие унизительно для советского человека. Он-де не нуждается в подачках частных лиц — о нем заботятся партия и правительство. Было очень трудно изменить это представление, воспитанное нашей партийной пропагандой.
— Конечно, ведь милосердие — это милость сердца. Слово, между прочим, почти непереводимое на другие языки. В итальянском, например, есть miserecordia, но оно носит религиозный характер. Русское «милосердие» отличается своим чисто личностным порывом. Ни испанское, ни французское, ни немецкое «милосердие» не совпадает с русским, сугубо интимным, — любопытна эта особица. Она не обязательно в деньгах выражается.
И вот когда наши волонтеры стали работать в больницах, особенно в домах престарелых, знаете, о чем просили пациенты? Не столько приносить еду, ухаживать за ними, менять белье — то, что нам казалось актуальным. Нет, о другом, — разговаривать, общаться с ними. Рядом с нами очень много одиноких людей. Мы все, в сущности, одиноки.
— К сожалению, это так. На фронте мы были добрее друг к другу, чем сейчас. Возможное объяснение состоит в том, что сегодня для достижения коммерческого успеха надо уметь работать не жалея ни конкурентов, ни собственный персонал. В рыночных отношениях люди ожесточаются. Я не говорю про мошенничество, аферы. Я имею в виду, что даже честный предприниматель вынужден довольно жестокими методами зарабатывать успех.
И что получается? Тот, кто не вовлечен в рыночную борьбу или несостоятелен в бизнесе, имеет больше шансов сохранить человеческие чувства, но не настолько богат, чтобы материально поддержать слабого. С другой стороны, от богатых людей и предприятий можно ожидать помощь социальной сфере, они считают себя как бы в долгу перед культурой, но хотят помогать в обмен на пиар.
— Как бы в долгу. На самом деле их щедрость во многом продиктована стремлением «засветиться», для них это рекламная акция, а чистой, альтруистической заботы о культуре и ее творцах недостает. Но пусть это будет помощь по расчету! Пусть государство примет законы о поддержке меценатской деятельности, одними призывами тут не обойтись.
— Многое зависит от человека. Вот, для примера, Игорь Дмитриевич Спасский, сочетающий талант ученого, организатора с энергией бизнесмена. Он академик, руководитель КБ «Рубин», загружен выше головы делами государственной важности.
Тем не менее пришел к нам в благотворительный фонд Д. С. Лихачева. Я пригласил его просто в силу наших добрых отношений, рассказал, чем мы занимаемся, — к тому же он знал Дмитрия Сергеевича.
А вскоре выяснилось, что после этой встречи Спасский по собственной инициативе разослал влиятельным людям из мира бизнеса письма с рассказом о фонде и с просьбой помочь в его деятельности. И, представьте, некоторые откликнулись на его призыв. Что это было? Я Вам скажу: редкий, но очень приятный пример милости, идущей от сердца, то есть милосердия.
— Ломать шапку из-за денег — тяжелая обязанность. Иду на поклон без особой радости, только по необходимости. Те, у кого просишь, делятся на две категории. Представители первой, более многочисленной, говорят: да, это важно, подумаем, проконсультируемся, обсудим на совете директоров. На этом обычно все заканчивается. Но есть по-настоящему деловые люди, которые, в знак уважения к Лихачеву или осознав значение программ фонда, идут нам навстречу.
Нам ведь что мешает? Отношение к фондам сегодня подозрительное. Появилось довольно много структур, «благотворительных» только по названию, которые и себя дискредитировали, и бросили тень на других. Те, кто в них поверил, сотрудничал с ними, разочарованы, раздражены. Попробуйте-ка переубедить человека, потратившего деньги впустую! Все это настолько затрудняет нашу работу, что иногда хочется махнуть на нее рукой и отказаться. Она и без того требует много времени и сил, отвлекает меня от литературных занятий.
— Если двести — триста рублей — могу дать. Если больше… Знаете, литератор сегодня в материальном плане — совсем не то, что в советское время, когда мои книги выходили миллионными тиражами. Нынешний писатель, издающийся тиражом в три-пять тысяч экземпляров, жить на литературный заработок почти не может. Мне помогает пенсия. А пенсионер как меценат — это не фигура.
— Раньше всегда подавал, меня отец к этому приучил. Он никогда не проходил мимо нищего, чтобы не дать ему какую-то мелочь. Особенно в маленьких городах, где прошло мое детство, — Старая Русса, Пестово, Боровичи, Анциферово, — там это было принято, и нищих-то было немного, — обычно они на церковной паперти стояли. А здесь, в Питере, к сожалению, жизнь отучила давать милостыню. Наша пресса так долго и успешно разоблачала городских попрошаек, показывая, как эта организованная система зарабатывает на жалости людей, что доверие к нищим было подорвано. Вы им верите?
— Наверное, потому, что невозможно отличить действительно нищего от жулика. Я думаю, то, что делает наш фонд организованным порядком, эффективнее. Мы ведем научно-исследовательские и просветительские программы, опекаем Дом призрения для девочек-подростков, Покровскую общину, больницы, госпиталь. Это реальные люди, которым нужна помощь, — и мы ее оказываем.
— На это я тоже пока не могу ответить. Мне кажется, трудное дело милосердия легче дается людям, верящим, что Господь видит их усилия. Неверующим сложнее: о том, — что они делают без огласки, известно только их совести. Точно знаю одно: когда помогаешь другим, самому становится легче.
С философской точки зрения жизнь человеческая не имеет смысла. Какой, в самом деле, смысл, если все неизбежно кончается смертью? Как писал Державин, «река времен в своем теченье уносит все дела людей…» Небольшой, частный смысл жизни можно найти в том, чтобы помогать другим. Любить их, сочувствовать им — в этом все-таки назначение человека. Ничего другого не остается.
Занимаясь обществом «Милосердие», я видел, как ребята-волонтеры сутками дежурили в больницах. Или сколачивали деревянные помосты, чтобы помочь инвалидам-колясочникам попасть в театр, в музей (тогда не было лифтов ни в Русском музее, ни в Эрмитаже), а потом развозили их по домам. Это была тяжелая работа за «спасибо», хотя даже элементарной благодарности они иногда не получали. Но у них возникало чувство самоуважения: они сделали что-то доброе, полезное, пусть анонимно. Это очень хорошее чувство, которое трудно объяснить, его надо испытать. И тогда захочется повторить этот опыт.
Во власти нет людей, болеющих за Россию
Многие поколения ленинградцев взросли под будоражащим гражданские чувства «гнетом» романтической эпитафии — «Великий город с областной судьбой», — которую даровал Ленинграду писатель Даниил Гранин. При этом предполагалось, что областную судьбу великому городу прописала советская власть.
Советской власти уже 15 лет как нет, и вроде бы времени для того, чтобы реализовать потенциал величия, Петербургу было дано предостаточно. Однако…
— Ну, вскрытия не было, слава богу! А что касается судьбы города, то ее можно трактовать и так, и так. Можно считать, что город по многим параметрам остается еще на уровне хорошего крупного областного города, но можно видеть в нем уже нечто другое: город изменился. Его стали знать в мире.
— Не знали.
— Да, но революция давно осталась в прошлом, а блокаду уже знали далеко не все. Нам кажется, что наш город должны знать. Жители каждого областного центра так считают…
— Что говорить, если уж и Москву-то не знают! Я был вместе с москвичами в одной испанской деревне. Они говорят: «Мы из Москвы». А им: «А что такое Москва? И где она?» Но я считаю, что сейчас Петербург гораздо более известный город по всем показателям, чем несколько лет назад. Он гораздо более известен, чем даже до 300-летия. В Петербурге растет количество туристов, город приобрел более пристойный внешний вид и известность. Конечно, когда ко мне приезжают в гости москвичи, гости из других стран, они не обращают внимания на вещи, которые для меня лично как для петербуржца очень существенны — например, на то, что на мостовых, на многих улицах вместо асфальта появилась плитка и т. п.
— Да, это все неприятно. Но, признавая это, я не могу не признать и появившейся за последние годы положительной динамики в развитии города. Строят новые дома, и многие из этих домов вполне пристойной архитектуры (например, на улице профессора Попова, на Мичуринской улице), есть новые дома, которые выглядят прилично по сравнению с «коробками» прежних лет. Многие городские дворы-колодцы, которые безобразили город, становятся приятными «интимными уголками» внутри жилых кварталов. Преобразились даже интерьеры внутри домов, подъезды. Взять хотя бы подъезд в моем доме — он стал гораздо приличнее! И хотя в моем доме с советских времен жила литературная элита, я не могу назвать его «элитным», поэтому нынешние позитивные изменения очень заметны: поставили газовые модули-автоматы, сменили трубы. И это делается по всей нашей улице…
Поделиться книгой: