За стенами

Джейн, как всегда, была уклончива и выводила его из себя. Она сказала, что ему не следует беспокоиться. Винни ведь ее крестница. Женщины, и только женщины могут понять такие вещи, мужчины же – нет. Разумеется, она не имела в виду, что все пять сотен пойдут на платьица Винни. Не мог бы он предоставить ей с Изобел самим решать этот вопрос? Они прекрасно друг друга понимают.

Алан ушел, ощущая растущее недовольство собой. Он отчетливо сознавал, что уклонился от того единственного вопроса, который действительно желал задать. Ему хотелось спросить: «Изобел попросила у тебя денег для Винни?» Он не задал его из страха, что Джейн не сумела бы солгать так искусно, чтобы обмануть его.

Но он был встревожен. У Джейн не было лишних средств – он знал это совершенно точно. Она не должна, ни в коем случае не должна лишать себя последнего. Он решил поговорить с Изобел. Изобел была безмятежна и постаралась развеять его сомнения: разумеется, она не разрешила бы Джейн потратить больше, чем та могла себе позволить.

Месяц спустя Джейн умерла.

Ее одолел грипп, за которым последовало воспаление легких. Она назначила Алана Эверарда своим душеприказчиком и все, что имела, оставила Винни. Но у нее и было-то всего ничего.

На Алана легла задача разобрать бумаги Джейн. С ними все было ясно: это были многочисленные свидетельства об актах благотворительности, письма, содержащие просьбы, благодарственные послания.

Под конец он обнаружил ее дневник. К нему был приложен листок бумаги:

«После моей смерти передать Алану Эверарду. Он часто упрекал меня в том, что я не говорю правды. Вся правда здесь».

Так, отыскав единственного собеседника, с которым Джейн осмелилась быть искренней, он наконец понял. Это были записи, безыскусные и простые, рассказывающие о ее любви к нему.

В них не было ни малейшей сентиментальности, никаких словесных изысков. Однако же изложенное говорило само за себя.

«Я знаю, что часто раздражаю тебя, – писала она. – Иногда, кажется, все, что я делаю и говорю, приводит тебя в бешенство. Я не знаю, отчего это, ведь я так стараюсь быть тебе приятной; и все-таки я верю, что по-настоящему что-то значу для тебя. На тех, кого не принимают в расчет, так не сердятся».

В том, что Алан нашел и еще кое-что, не было вины Джейн.

Джейн не собиралась никого предавать, но аккуратностью не отличалась; ящики ее письменного стола всегда были набиты до отказа. Незадолго до смерти она позаботилась о том, чтобы сжечь письма Изобел. Но Алан нашел одно из них, застрявшее за стенкой ящика. Когда он прочел его, ему стал ясен смысл некоторых непонятных значков на корешке чековой книжки Джейн. В этом письме Изобел, нимало не стесняясь, подтверждала свою мнимую потребность в деньгах для Винни.

Алан долго сидел перед столом, невидящим взглядом уставившись в окно. Наконец он опустил чековую книжку к себе в карман и вышел из квартиры. Он пешком возвращался в Челси, чувствуя, как в нем неумолимо поднимается волна гнева.

Вернувшись, он не застал Изобел дома и в душе пожалел об этом. Он так ясно представлял себе все, что хотел сказать. Лишившись этой возможности, он поднялся в мастерскую и вытащил незаконченный портрет Джейн. Алан установил его на мольберте рядом с портретом Изобел в розовом атласе.

Эта особа, Ламприер, была права: в портрете Джейн чувствовалась жизнь. Он глядел на портрет – на жаждущие глаза, на ее красоту, которой он безуспешно пытался ее лишить. Это была Джейн – Джейн во всей ее живой неповторимости. Алан подумал, что она была самой жизнелюбивой личностью, какую ему доводилось знать, настолько живой, что даже теперь он не мог думать о ней как об умершей.

Ему вспомнились его другие картины – «Цвет», «Романтика», «Портрет сэра Руфуса Хершмана». В каждой из них по-своему ощущалось присутствие Джейн. Она послужила для каждой из них запалом – недовольный собою, он всегда убегал от нее, снедаемый жаждой показать ей, на что он способен! Что же теперь? Джейн умерла. Сможет ли он снова написать картину – настоящую картину? Он вновь взглянул на полное жизни лицо на холсте. Возможно, ему удастся это. Ведь Джейн была не так уж далеко.

Какой-то звук заставил его резко обернуться. В мастерскую вошла Изобел. Она оделась к обеду в простое белое платье, подчеркивавшее золотое сияние ее волос.

Изобел словно застыла на месте, удерживая готовые сорваться с губ слова. Затем, опасливо поглядывая на него, прошла к дивану и села. Внешне она была абсолютно спокойна.

Алан вынул из кармана чековую книжку.

– Я просматривал бумаги Джейн.

– Ну и что?

Он пытался подражать ее спокойствию, унять дрожь в голосе.

– Последние четыре года она снабжала тебя деньгами.

– Да. Для Винни.

– Нет, не для Винни! – крикнул Эверард. – Вы, вы обе делали вид, что они для Винни, но обе знали, что это не так. Ты отдаешь себе отчет в том, что Джейн продавала свои ценные бумаги, перебивалась с хлеба на воду только ради того, чтобы снабжать тебя туалетами – нарядами, в которых ты, в сущности, не нуждалась?

Изобел не отрываясь смотрела на него. Она, словно белая персидская кошка, уютно расположилась среди подушек.

– Что я могу поделать, если Джейн решила потратить больше, чем следовало, – проговорила она. – Я полагала, что она могла себе позволить такие деньги. Она всегда сходила по тебе с ума, разумеется, я это заметила. Иная бы жена давно уже подняла шум по поводу того, как ты вечно рвался вон из дому, чтобы повидать ее, и сидел у нее часами. Но не я.

– Не ты, – Алан был страшно бледен. – Ты вместо этого заставила ее платить.

– Ты говоришь оскорбительные вещи, Алан. Будь поосторожнее.

– Разве это не правда? Почему же ты считала удобным тянуть деньги из Джейн?

– Не ради ее любви ко мне, разумеется. Должно быть, из-за любви к тебе.

– Именно так и было, – просто сказал Алан. – Она платила за мою свободу – свободу писать по-своему. Потому что, пока тебе хватало денег, ты оставляла меня в покое и не изводила просьбами изобразить толпу каких-то отвратительных особ.

Изобел промолчала.

– Я прав? – гневно выкрикнул Алан. Ее невозмутимость выводила его из себя. Изобел сидела, глядя в пол. Наконец она подняла голову.

– Иди сюда, Алан, – мягко произнесла она и указала ему место рядом с собою.

Он с опаской, словно бы против воли, подошел и присел, глядя в сторону. Он чувствовал, что боится ее.

– Алан, – проговорила Изобел.

– Что?

Он был раздражен, нервозен.

– Все, что ты говоришь, может быть, и верно. Но это не имеет значения. Я такова, какая есть. Я всего этого хочу – туалетов, денег, тебя. Джейн умерла, Алан, ее больше нет.

– Что ты хочешь сказать?

– Джейн умерла. Теперь ты полностью принадлежишь мне. Никогда прежде ты не был моим – моим до конца.

Он посмотрел на нее – увидел огонь в ее глазах, укоризненных, властных, и был возмущен, но вместе с тем покорен ею.

– Теперь ты будешь принадлежать мне – и никому больше.

В этот миг он понял в Изобел все то, что ранее было скрыто от него.

– Ты хочешь, чтоб я был твоим рабом? Чтобы я писал то, что ты мне скажешь, жил, как ты велишь, хочешь, чтобы я влачился вслед за колесами твоей колесницы?

– Можешь говорить так, если тебе угодно. Что значат слова?

Ее руки – белые, гладкие, прохладные, словно мраморные стены, – обвили его шею. В его памяти всплыли слова: «За стенами белыми, словно молоко…» Стены уже окружали его. Сможет ли он еще бежать? Хочет ли он бежать?

У самого своего уха он слышал ее голос – это как мак и мандрагора. Ее слова долетали до него будто издали:

– Ради чего еще стоит жить, если не ради любви и счастья, любви и славы…

Стены смыкались вокруг него – «пелена, тонкая, будто из шелков», – эта пелена уже окутывала его, немного затрудняя его дыхание, но так мягко, так нежно! Они уже уплывали вместе, покойно, в прозрачном, как кристалл, море. Стена вздымалась теперь высоко, ограждая от всех посторонних дел – от опасных, тревожных вещей, причиняющих боль, всегда причиняющих боль. Там, в кристальном море, золотое яблоко в их ладонях.

Живой свет, озарявший портрет Джейн, померк.