За стенами

Ужасно, что Джейн такая неисправимая лгунья.

– Полагаю, что так, – с неохотой призналась Джейн.

– Дай-ка я на нее взгляну.

Алан шагнул в квартиру. Джейн с обезоруживающей кротостью последовала за ним. Провинившуюся Элис он нашел в кухне. Ее состояние не вызывало ни малейших сомнений. В угрюмом молчании он отправился вслед за Джейн в гостиную.

– Тебе надо избавляться от этой женщины, – заявил он. – Я уже говорил тебе.

– Знаю, говорил, Алан, но я не могу этого сделать. Ты забыл, что ее муж – в тюрьме.

– Ему там самое место, – отозвался Алан. – Сколько раз эта женщина напивалась за те три месяца, что у тебя служит?

– Не так уж много, может быть, три или четыре раза. Понимаешь, она все еще подавлена.

– Три или четыре! Девять или десять – вот это будет точнее. Как она готовит? Отвратительно. Она хоть в чем-то помогает тебе по дому, освобождает тебя от забот? Ничуть не бывало. Так, ради бога, выгони ты ее завтра же утром и найми девушку, от которой будет какой-то прок.

Джейн глядела на него с несчастным видом.

– Ты этого не сделаешь, – мрачно констатировал Эверард, откидываясь в глубоком кресле. – Такая уж у тебя невообразимо чувствительная натура. А с чего это, я слышал, ты собралась везти Винни на море? Кто это придумал – ты или Изобел?

– Конечно, я, – чересчур торопливо ответила Джейн.

– Джейн, – проговорил Эверард, – если бы ты только научилась говорить правду, я бы тебя просто обожал. Сядь и, ради всего святого, постарайся не врать хотя бы в течение десяти минут.

– Ох, Алан! – пробормотала Джейн и села.

Пару минут художник рассматривал ее критическим взглядом.

Та женщина – миссис Ламприер – в общем-то, была права. Он обошелся с Джейн немилосердно. Джейн можно было назвать почти красивой. В длинных линиях ее фигуры было нечто от древних греков. Неуклюжей ее делало лишь страстное желание обязательно нравиться. И он передал в ней именно это – даже в преувеличенном виде, сделал угловатой чуть заостренную линию ее подбородка, придал всему ее телу какую-то уродливую позу.

Но почему? Почему он не мог и пяти минут провести в одной комнате с Джейн, чтобы не ощутить в душе неистового раздражения? Что там ни говори, Джейн была милой, но выводила его из себя. Никогда он не чувствовал себя с ней спокойным и умиротворенным, как с Изобел. А ведь Джейн так старалась быть ему приятной, так готова была соглашаться со всем, что он говорил, но, увы, так явно не умела скрыть своих настоящих чувств.

Он обвел взглядом комнату. Вот она – вся Джейн. Милые безделушки, настоящие сокровища – взять хотя бы вот эти эмали из Бэттерси, и тут же рядом – кошмарная ваза, вручную расписанная розочками.

Он взял ее в руки.

– Ты очень рассердишься, Джейн, если я вышвырну ее в окно?

– О, Алан, не надо.

– На что тебе весь этот хлам? У тебя же прекрасный вкус, когда тебе хватает ума им воспользоваться. Нагромоздила тут всякой всячины!

– Знаю, Алан. Дело ведь не в том, что я не понимаю. Но люди дарят мне всякие вещицы. Вот эту вазу, например, мисс Бейтс привезла из Маргита – она ведь небогата и вынуждена на всем экономить. Для нее покупка этой вазы была серьезной тратой, понимаешь, но она так хотела сделать мне приятное. Я просто обязана была поставить ее на видное место.

Эверард промолчал. Он продолжал осматривать комнату. На стенах висела пара гравюр, в остальном их украшала целая коллекция детских фотографий. Дети, что бы там ни думали их мамаши, вовсе не всегда хороши на снимках. Каждая из подруг Джейн, едва став матерью, спешила выслать ей фотографии своих чад, ожидая, что та с умилением станет их хранить. И Джейн сохраняла их как нечто несомненно ценное.

– Это что за маленькое чудовище? – спросил Эверард, разглядывая новое, пухлое и косоглазое, добавление к прежней коллекции. – Я не видел его раньше.

– Это не он, а она, – откликнулась Джейн, – маленькая дочка Мэри Каррингтон.

– Бедная Мэри Каррингтон, – проговорил Эверард. – Кажется, ты собралась делать вид, будто тебе приятно, что это кошмарное дитя будет коситься на тебя целый день со стены?

Джейн вздернула подбородок:

– Очень даже милый ребенок. К тому же Мэри – моя давнишняя подруга.

– Преданная Джейн, – улыбнувшись ей, промолвил Эверард. – Так, значит, это Изобел решила повесить на тебя Винни?

– Ну, она просто говорила, что вы хотите съездить в Шотландию, я и ухватилась за этот шанс. Ты же позволишь мне побыть с Винни, правда? Я уже давным-давно хотела узнать, не отпустите ли вы ее погостить у меня, но мне неудобно было спрашивать.

– О, ты можешь побыть с ней, но это большое одолжение с твоей стороны.

– Тогда все в порядке, – радостно сказала Джейн.

Эверард закурил сигарету.

– Изобел показала тебе новый портрет? – бегло осведомился он.

– Да, показала.

– Что ты о нем думаешь?

Джейн поспешила ответить – даже слишком поспешила:

– Он превосходен. Просто великолепен.

Алан вскочил. Его рука с сигаретой задрожала.

– Черт возьми, Джейн, не смей мне врать!

– Но, Алан, я говорю серьезно. Он действительно превосходен.

– Неужели ты не поняла до сих пор, Джейн, я же изучил каждую твою интонацию? Ты готова врать мне, как торгаш, только бы не ранить моих чувств, как я вижу. Почему ты не хочешь быть искренней? Думаешь, мне хочется услышать от тебя, как превосходна моя вещь, когда я не хуже тебя знаю, что это не так? Эта проклятая картина мертва – мертва! В ней никакой жизни – в ней нет ничего, ничего, кроме поверхности, омерзительной гладкой поверхности. Все это время я пытался обмануть себя – да, еще даже сегодня. Я пришел к тебе, чтобы наконец разобраться. Изобел не понимает. Но ты понимаешь, ты-то понимаешь всегда. Я знал, что ты скажешь мне, что она хороша, от тебя в таких случаях честного, прямого ответа не дождешься. Но я по твоему тону всегда догадываюсь. Когда я показал тебе «Романтику», ты вообще ничего не произнесла – ты задержала дыхание и словно задохнулась.

– Алан…

Эверард не дал ей продолжить. Он прекрасно знал, как на него действует Джейн. Странно, как такое кроткое созданье могло приводить его в столь бешеную ярость.

– Может быть, ты считаешь, что на большее я не способен, – злобно проговорил он, – но это не так! Я в силах написать работу ничем не хуже «Романтики», может, даже лучше. Я еще докажу тебе, Джейн Хоуворт!

Алан ринулся вон из квартиры. Он быстрым шагом пересек парк и мост Альберта. Его все еще трясло от раздражения и едва сдерживаемого гнева. Джейн, только подумать! Да что она понимает в живописи? Кому нужно ее мнение?

Что ему за дело? И все же ему было дело. Ему хотелось написать что-нибудь такое, от чего у Джейн захватило бы дух. Ее губы слегка приоткрылись бы, а щеки вспыхнули румянцем. Вначале она посмотрела бы на картину, потом на него. Возможно, она бы даже ничего не произнесла.

Когда он был на середине моста, то увидел ту картину, которую напишет. Она явилась ему совершенно ниоткуда, внезапно. Вот она – встала перед ним, словно сотканная из воздуха, или, может, возникла у него в голове?

Маленькая, пыльная лавка антиквара, затхлая и темная. Еврей за прилавком – низенький, с хитрыми глазками. Перед ним покупатель, крупный, лощеный, упитанный мужчина – напыщенный, оплывший жиром, зобатый. На полке над ними бюст из белого мрамора. Свет падает туда, на мраморное лицо мальчика, на бессмертную красоту древнего грека, презрительную и равнодушную ко всякой мене и торгу. Еврей, богатый коллекционер, голова греческого мальчика – он видел их перед собой.

– «Знаток», вот как я назову ее, – шептал Алан Эверард, сходя с тротуара и едва не оказавшись под колесами проходившего автобуса. – Да, «Знаток». Я еще покажу Джейн.

Придя домой, он отправился прямо в мастерскую. Изобел застала его там, когда он разбирал холсты.

– Алан, не забудь, сегодня мы обедаем с Марчами…

Эверард нетерпеливо тряхнул головой:

– К черту Марчей. Я буду работать. Я кое-что ухватил, но должен удержать это – немедленно запечатлеть на холсте, пока оно не ушло. Позвони им. Скажи, что я умер.

Изобел с минуту задумчиво смотрела на него, затем вышла. Искусство жить с гением она изучила уже до тонкостей.

Сочинив какое-то благовидное оправдание, она направилась к телефону.

Позевывая, огляделась вокруг. Затем села за стол и принялась писать.

«Дорогая Джейн,

большое спасибо за сегодняшний чек. Ты так добра к своей крестнице. Сотня фунтов – это большое подспорье. На детей всегда идет такая куча денег. Думаю, нет ничего плохого в том, что я обратилась к тебе за помощью, ведь ты так привязана к Винни. Алан, как все гении, может работать лишь над тем, что ему интересно, а это не всегда приносит хлеб насущный. Надеюсь, вскоре увидимся.

Твоя Изобел».

Несколько месяцев спустя, когда «Знаток» был закончен, Алан пригласил Джейн взглянуть на картину. Вещь получилась не совсем такой, какой представилась ему вначале – на это нечего было и рассчитывать, – но вполне близкой к замыслу. Он ощущал в себе трепет творца. Он написал ее, и она была хороша.

Джейн на сей раз не сказала ему, что картина превосходна. На ее щеках проступил румянец, и губы чуть приоткрылись. Она посмотрела на Алана, и в глазах ее он прочел то, что жаждал увидеть. Джейн поняла.

Он чувствовал себя на седьмом небе! Ему удалось доказать Джейн!

Когда картина перестала занимать все его мысли, он вновь начал обращать внимание на то, что окружало его непосредственно.

Две недели, проведенные на морском берегу, чрезвычайно пошли Винни на пользу, но его поразило, в какие обноски она была одета. Он сказал об этом Изобел.

– Алан! Ты ли это – ты же никогда ничего не замечаешь! Но я предпочитаю, чтобы дети были одеты просто, ненавижу разряженных детей!

– Есть же разница между простотой и заштопанными дырками и заплатами.

Изобел ничего не ответила, но купила Винни новое платьице.

Двумя днями позже Алан бился над налоговой декларацией. Его собственная банковская книжка лежала перед ним. Он рылся в столе Изобел в поисках ее документов, когда в комнату впорхнула Винни с потрепанной куклой в руках.

– Папа, я знаю загадку. Ты можешь отгадать? «За стенами белыми, словно молоко, за тонкой пеленою, будто из шелков, в море, как в кристалле, среди прозрачных вод, золотое яблоко не тонет, не плывет». Угадай, что это?

– Твоя мама, – рассеянно ответил Алан. Он все еще пребывал в поисках.

– Папа! – Винни взвизгнула от смеха. – Это же яйцо. Почему ты думал, что это мама?

Алан тоже рассмеялся.

– Я не очень внимательно слушал, – признался он. – А слова были как будто о твоей маме.

Стены белые, словно молоко. Пелена. Кристалл. Золотое яблоко. Да, это напоминало ему Изобел. Любопытная вещь – слова.

Алан наконец-то отыскал счетную книжку. Он безапелляционно выпроводил Винни из комнаты. Спустя десять минут резкий возглас заставил его вздрогнуть и поднять глаза.

– Привет, Изобел. Я не слышал, как ты вошла. Взгляни-ка сюда, я не могу разобраться в этих пунктах в твоей банковской книжке.

– Что тебе за дело до моей банковской книжки?

Алан изумленно уставился на нее. Она была в ярости. Он еще никогда не видел ее рассерженной.

– Я и понятия не имел, что ты будешь против.

– Я против, очень даже против. Ты не должен копаться в моих вещах.

Внезапно Алан тоже вспыхнул:

– Я прошу прощения. Но поскольку я уж начал копаться в твоих вещах, то, может быть, ты объяснишь мне пару записей, которые мне непонятны. Насколько я вижу, на твой счет в этом году поступило около пяти сотен фунтов, которые я не могу проследить. Откуда они взялись?

Изобел уже удалось овладеть собой. Она опустилась в кресло.

– Тебе не стоит придавать им такое значение, Алан, – беззаботно произнесла она. – Это не плата за грех или что-нибудь в этом роде.

– Откуда эти деньги?

– От одной женщины. Твоей подруги. И они вовсе не мои. Они для Винни.

– Для Винни? Ты хочешь сказать – эти деньги от Джейн?

Изобел кивнула:

– Она обожает девочку, все хочет что-нибудь для нее сделать.

– Да, но тогда деньги, разумеется, следовало бы положить на имя Винни в банк.

– Ох! Это вовсе не то, что ты думаешь. Это деньги на текущие расходы – одежду и все прочее.

Алан не ответил. Он подумал о платьицах Винни – заплатанных, со следами штопки.

– Твой счет тоже превышен, Изобел.

– Правда? Со мной это вечно происходит.

– Да, но те пять сотен…

– Алан, дорогой, я потратила их на Винни так, как мне представлялось наилучшим. Уверяю тебя, Джейн вполне довольна.

Алан не был доволен. Но, как обычно, безмятежность Изобел подействовала на него безотказно, и он не стал продолжать. К тому же Изобел всегда проявляла беспечность в отношении денег. Она вовсе и не намеревалась потратить на себя полученные для дочки деньги. В тот же день, однако, пришел счет, по ошибке адресованный на имя мистера Эверарда. Он был от портного с Ганновер-сквер на сумму более двух сотен фунтов. Алан без единого слова отдал его Изобел. Она пробежала его взглядом и сказала с улыбкой:

– Бедненький, эта сумма, наверно, кажется тебе ужасной, но нужно же, в самом деле, хоть как-то одеваться.

На следующий день он отправился повидать Джейн.