— Ой, нет! — замахал он руками. — Ни в коем случае. Но именно ее работа и то обстоятельство, что она актриса и что афиши с ее фотографиями расклеены всюду, и позволило мне понять, что речь идет именно о ней. У них, у актеров, незавидная судьба. Мятущиеся души, неудовлетворенность от нехватки ролей, творческие кризисы, постоянные гастроли… Но она сама во всем виновата. И теперь, когда она решила начать новую жизнь и явно не желает признавать за собой каких-либо обязанностей, мне думается, что самое время ей кое-что рассказать…

Благообразная внешность человека, с рассеянным видом рассказывающего какую-то нелепицу о том, что якобы Лариса начинает новую жизнь, тем не менее не позволила Маше расслабиться. Она решила никому не доверять. Хотя бы до тех пор, пока не появится Горностаев и сам во всем не разберется.

— У вас такое знакомое лицо, — продолжала тянуть время Маша и даже, расщедрившись, угостила гостя чаем. — Мне кажется, что я вас уже где-то видела.

— Возможно, что видели, но мне бы не хотелось сейчас говорить об этом, — с довольно застенчивым видом отозвался бородатый, отпивая маленькими глоточками горячий чай.

— Может, вы артист, как и Лариса? Вы ее коллега?

— Нет, что вы! Я не то что сцены, я людей боюсь. Когда вижу перед собой много народу, мне, знаете, становится как-то не по себе. Я по натуре одиночка. И могу вполне обойтись без общества. Я не понимаю людей, которые не могут находиться наедине с самими собой. Считаю, что это слабые люди. Быть может, я эгоист и настолько увлечен собой, что даже раздражаю этим качеством окружающих, но я же никому не приношу вреда…

Маше показалось, что разговаривает сам с собой.

— Так кто вы? Писатель?

— А что, похож? — обрадовался такому предположению бородатый. — Хотя мне многие говорят, что я похож на писателя или даже поэта! — и он поднял указательный палец вверх.

У Маши уже начало кончаться терпение:

— А может, вы артист цирка?

Бородатый от удивления чуть не выронил чашку из рук.

— Да я художник! Какой там цирковой артист, вы что, смеетесь?!

Взгляд Маши в это самое время упал на тот самый листок с рисунком, который подобрал Никитка в квартире Ларисы. Едва она успела взять его в руку, как художник, чуть привстав со стула, буквально вырвал его у нее:

— Постойте… — побледнел он и схватился за сердце. — Откуда у вас этот листок? Откуда этот мальчик с мячом? Лариса его видела? Это она вам принесла этот рисунок? Она вам что-то говорила при этом?

Бородатый так разнервничался, что руки его затряслись. Он какое-то время разглядывал рисунок, после чего, швырнув его со словами: «Какой же я идиот!», подскочил как ошпаренный и кинулся к выходу. Последними его словами, которые прозвучали уже из коридора, были: «Она все знала, знала…»

Маша после его ухода еще долго смотрела ему вслед недоумевая. Зачем приходил? Что ему было нужно? О чем таком могла ему рассказать случайно подобранная с пола репродукция из художественного альбома с изображением маленького мальчика, играющего в мяч?

Но самое обидное заключалось в том, что и Маша-то сама растерялась и не выяснила у странного посетителя, кто же он Такой на самом деле и — главное — как его зовут. «Художник»?

Вернулся Никита. Большие сумки, набитые двух— и полуторалитровыми пластиковыми бутылками с минеральной водой и колой, были настолько тяжелы, что бедный Пузырек едва дотащил их до дома. Капли пота стекали с его раскрасневшегося, распаренного лица прямо на майку.

— Лучше бы я отвечал за списки, листки бумаги не такие тяжелые… — ворчал он, растирая затекшие ладони с крупными красными складками — отметинами от вдавливания ручек. — Ну что, ты еще не раздумала? Собралась?

— Да, я абсолютно готова. Вот только из головы у меня не идет этот бородатый…

И Маша рассказала брату о посетителе.

— Так я же его видел! Он вылетел только что как ошпаренный из подъезда, сел в машину и умчался…

— Вот я и подумала: если уж он так странно ведет себя, значит, я не ошиблась, и он действительно имеет отношение ко всему тому, что произошло с Ларисой. Только простить себе не могу, что так и не удалось спросить его фамилию. Непростительная глупость.

— Да брось, все образуется. Вот сядем сейчас в машину, помчимся в Саратов, найдем Ларису и все выясним.

— Могу себе представить, как же она удивится, когда увидит нас… И вообще, Никита…

— Все. Никаких возражений не принимается. А вот и Горностаев приехал…

И Пузырек, услышав какой-то необыкновенно радостный и нетерпеливый звонок в передней, бросился открывать.

На этот раз это действительно был Сергей. Он был в непомерно просторной джинсовой куртке («Явно отцовской, чтобы казаться пошире и побольше», — отметила про себя Маша), джинсах, новеньких кроссовках и… кожаных оранжевых КРАГАХ!

— Сережа, я бы согласилась на это путешествие лишь ради одних твоих краг, — расхохоталась Маша, представляя себе, что должен сейчас чувствовать Горностаев, до сих пор скрывавший от нее краги и надеявшийся хотя бы сейчас поразить ее своим потрясающим внешним видом. Она вспомнила, как однажды, еще зимой, как-то в разговоре он подробно объяснял ей, что настоящий, профессиональный водитель непременно должен надевать на руки такие специальные кожаные мягкие перчатки, длинные, почти до локтей. «Краги!» Но как ни объяснял Сергей, как должны выглядеть эти самые «краги», Маша все равно представляла себе его сидящим за рулем в черных бархатных бальных перчатках с ручной цветной вышивкой, и уже тогда смеялась над Горностаевым почти до слез. Ее умиляло его желание казаться значительно старше и взрослее.

Ну что? Как дела? — спросил он, не обращая внимания на хохот развеселившейся Маши. Ему куда приятнее было сейчас слышать ее смех, нежели нытье по поводу того, что она передумала ехать.

— Да не переживай ты, все о'кей! — успокоила она его. — Осталось только уложить в сумку-холодильник ледяные элементы, заехать в магазин за продуктами и все — мы готовы к отъезду!

Горностаев от счастья не мог выговорить ни слова. Одна его мечта уже почти была исполнена. И даже если сейчас, думал он, нас остановят и вернут домой, а то и еще хуже — разыщут родителей и сообщат им о том, что совершили их золотые детки, то все равно — где-то с час он будет настоящим водителем. Он будет сидеть на этом волшебном сиденье, уверенно держась за руль, и машина, слушаясь его, понесет их по широким московским улицам навстречу полной неизвестности и совершенно другой жизни…

Он как в тумане носился между квартирой и машиной, укладывая в багажник сумки и привязывая к верху велосипед и удочки. Он не чувствовал ни усталости, ничего такого, что могло бы предвещать неудачу. Ему казалось тогда, что все у них получится.

Наконец, все уложив, друзья уселись на кухне и молча и сосредоточенно стали вспоминать, все ли они взяли.

— Ну, с Богом, — тихо сказал Пузырек, подражая родителям, которые всегда перед дальней дорогой сидели с минуту неподвижно, уставившись на чемоданы, после чего примерно с такими же словами поднимались и выходили из дома.

«С Богом», — почти хором подхватили Машка с Серегой и тоже поднялись со своих мест.

— Значит так, — сказала Маша уже в дверях. — Самое основное теперь — это хорошенько запереть квартиру на все замки. Ключи от Ларисинои квартиры я забираю. Если нам судьба найти Ларису — то мы ее найдем и спасем. Если же нет, может, она вернется сама… Хотя, если честно, мне кажется, что с ней все-таки произошло какое-то недоразумение. Ведь еще вчера утром она была такая радостная и счастливая…

Она тряхнула головой, прогоняя невеселые мысли, и вдруг произнесла нечто такое, что удивило, вероятно, всех присутствующих:

— Да-а… Жаль, что у нас нет оружия. Вот был бы пистолет, хотя бы газовый.

И тут Горностаев хлопнул себя ладонью по лбу:

— Машка, ты — гений! И как же это я раньше не додумался? У твоих родителей есть баллончик, «Антидог».

— Есть, я даже знаю, где они его хранят. Машины родители иногда рано утром бегали по парку. В оздоровительных целях. А поскольку именно в это время все владельцы собак начинают активно выгуливать своих питомцев, то Машиной маме, очень боявшейся собак, не оставалось ничего другого, как в целях самообороны и для собственного спокойствия обзавестись таким баллончиком.

Маша принесла «Антидог» и спрятала его в свой пестрый новенький рюкзачок.

— Порядок. Теперь можно ехать.

И все трое вышли из квартиры.

Глава 4

СВОБОДНОЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В ПРОСТРАНСТВЕ

Белая «шестерка» в семье Горностаевых считалась машиной Сережи. Отец подарил ее сыну пару лет тому назад и сделал все, чтобы научить его управлять ею с легкостью, как если бы это был велосипед. «Запомни, эту машину придумали люди, у которых мозги ничуть не лучше твоих. А потому наберись, сынок, терпения, изучи ее устройство и постарайся понять основные принципы ее действия. Весь мир ездит на колесах и ничего, справляется. Так почему бы и тебе не освоить ее досконально? Ты — мужчина, уже совсем скоро у тебя будут права и ты сможешь спокойно перемещаться в пространстве куда заблагорассудится. Машина — это свобода. Но прежде чем сесть за руль, надо знать об этом железном звере все. Представь себе, что ты заехал в лес. За грибами. Захотел вернуться домой, а мотор не заводится. И вокруг — ни души. Человеку, не знакомому с устройством машины, вовек не выбраться из леса. Так можно умереть и голодной смертью. Вот поэтому ты должен знать, какие инструменты надо возить в багажнике, и уметь с ними обращаться. Кроме того, при тебе всегда должна быть „запаска“ и пара канистр бензина. Ну и еще, как это ни странно, немного денег на тот случай, если тебе понадобится помощь. Люди, сынок, разные. Кто-то с радостью отбуксирует тебя до самого города, а кто-то потребует за это деньги. Но знай, те деньги, которые он у тебя возьмет, не принесут ему счастья. Он сам влипнет примерно в такую же ситуацию, если не хуже, и испытает куда больше неприятностей, нежели ты. Это закон равновесия, который существует в природе. И пусть ты его, быть может, никогда и нигде больше не встретишь, знай — жадность и жестокость бывает всегда наказана».

Отец часто разговаривал с Сергеем на подобные темы, всегда, если была возможность, брал его с собой в гаражи (у них было два гаража: в одном стояла эта самая «шестерка», а в другом — скромный «Фольксваген»), где они вместе ремонтировали машины. И при каждом удобном случае отец давал Сергею вести машину. Сначала это было только на даче, по грунтовой дороге, потом позволил ему водить на трассе, и вот уже в течение последнего года Сергей водил машину прямо по городу. Он знал, что его отца никогда и никто не остановит, не оштрафует, что он — какая-то важная «шишка» в городе, которой все, кто его знают, отдают честь. Быть может, поэтому они в последнее время так осмелели, что исколесили весь город вдоль и поперек. И на водительском месте сидел он, Сергей Горностаев, выучивший именно на практике все дорожные знаки и проработавший с отцом все (или почти все) возможные сложные дорожные ситуации.

«А ты — рисковый парень, весь в меня», — любил повторять отец, и у Сергея от этих слов перехватывало дыхание. И он жал на газ, обгоняя «Форды» и «Мерседесы», проскакивая в последнюю секунду на зеленый свет светофора, летя навстречу густой от потока машин дороге…

Но не только радости автомобилиста раскрывал ему отец. Однажды поздней осенью он посадил Сергея в машину и повез в медицинский институт.

«Ты мужик, а потому должен это выдержать», — сказал Горностаев-старший Сергею, когда машина остановилась возле высоких массивных ворот, за которыми начинался утопающий в дожде и зловещей темени с шумящими кронами столетних дубов клинический городок. Они подошли к невысокому белому строению с невзрачной дверью, на которой и надписи-то разобрать было невозможно — настолько ее изъела ржавчина, — и отец толкнул ее.

«Это морг, и этим все сказано», — услышал Сергей, и ему стало не по себе.

Уже сам по себе запах не мог не вызвать тошноты. Но отец ему не дал время, чтобы опомниться, и сразу же провел по гулкому холодному коридору до большой комнаты, в которой на железном столе лежал его друг. Вернее, то, что от него осталось. «Как на рынке, где торгуют мясом», — подумал Сергей, увидев бесформенную груду человеческого тела с лежащей рядом головой, лицом похожей на дядю Стаса.

«Не справился с управлением», — это было все, что сказал по этому поводу отец. После чего вывел сына на улицу, посадил в машину, а сам вернулся в морг, чтобы уладить какие-то дела…

Понятное дело, что подобный визит не мог стереться из памяти, и после него Сергей уже несколько иначе стал относиться не только к машине, но и к дороге, да и к отцу. Он одного не понял: правильно ли тот поступил, устроив сыну такое жестокое испытание? И чем он дольше думал об этом, тем больше убеждался в том, что отец был прав. «Я же мужик», — думал он про себя. Но ездить стал осторожнее.

И теперь, когда в машине сидели его самые близкие друзья, жизнь которых целиком и полностью зависела от его умения вести машину, он всячески отгонял от себя страшную картинку «из морга». Быть может, поэтому он старался вспоминать и другие высказывания отца по этому поводу: «Жизнь — она не такая мрачная, как это может показаться, если постоянно смотреть телевизор, особенно передачи на криминальные темы. Здесь все сконцентрировано и дано для того, чтобы привлечь внимание телезрителей. На самом-то деле жизнь удивительна и прекрасна. Можешь спросить у своей мамы». И при этом отец улыбался так, что все страхи Сергея улетучивались, подергиваясь розовой и какой-то солнечной м, какой представлялась ему его будущая жизнь.

***

— Погодка — прелесть! — говорила Маша спустя час, когда они уже вырвались из города и помчались по широкой, залитой солнечным светом трассе навстречу неизбежному посту ГАИ.

Они уже успели заехать в магазин и загрузиться продуктами и теперь чувствовали себя намного увереннее.

— Как по заказу, — ответил ей Сергей, смотря на дорогу. Он выпрямился во весь рост и держал спину так прямо, что Маша, не удержавшись, прыснула в кулак:

— Слушай, Серый, еще немного и ты переломишься пополам. Подожди, вот покажется пост, так и выпрямляйся хоть до потолка. Хотя главное, по-моему, для нас сейчас — это ехать медленно, спокойно, мы же «дачники»!

Она веселилась вовсю, в то время, как Пузырек чувствовал себя не очень уютно. Напившись колы, он теперь мечтал только об одном. Но вот признаться вслух, какая проблема перед ним встала, не мог. Стеснялся. Кроме того, он тоже, как и все, волновался. Но представив себе, что будет с ним, если их остановят и начнут выяснять, кто они, откуда и куда направляются без прав и на отцовской машине, он понял, что не может дольше молчать. Он уже открыл рот, чтобы произнести невозможное «Останови, пожалуйста», как вдруг услышал Машкино веселое:

— Слушай, Сережа, ты не мог бы остановиться где-нибудь на обочине и проверить колеса?

— А что, тебе кажется, что колесо спустило? — испугался Сергей и тут же свернул вправо, затормозил и выскочил из машины.

А Машка, снова расхохотавшись как сумасшедшая, выскочила из машины и с индейскими воинственными воплями типа «о-о-о-о-о-у», похлопывая себя ладошкой по губам, почти кубарем скатилась по высокой густой траве вниз, на пашню и побежала к кустам. Следом за ней припустился, немного дав влево, Никитка.

— Вот поросята, — выругался Горностаев, до которого только что дошло, как его разыграли. Он вздохнул, замер, прислушиваясь к своему организму, после чего перебежал дорогу и тоже скрылся в показавшихся ему райскими кущах.

Маша вернулась помрачневшая. Видать, запас ее веселья и беззаботности был на исходе. Она страдала, чувствуя приближение поста ГАИ.

Машина вырулила на трассу и, набирая скорость, двинулась дальше.

— Не дрейфь, — как мог успокаивал Машу Сергей и один раз даже слегка провел рукой по ее плечу, благо она сидела по правую руку от него. Совсем рядом. Он даже чувствовал аромат ее духов или мыла… — Подумаешь, остановят… Вернемся обратно.

— Вот именно, — поддакивал ему Пузырек, стараясь тоже не думать об этом. — Вернемся, это как пить дать. Ну не посадят же они нас в тюрьму. Там, говорят, на одну койку по четыре человека, а в камере вместо положенных сорока коек — аж восемьдесят…

Он чуть не поперхнулся своими словами, когда увидел нацеленное на него из зеркала заднего вида гневное и одновременно презрительное лицо Горностаева. Он сразу понял, что сказал лишнее. Замолчал, чувствуя, как щеки его начинают полыхать огнем. Они всегда полыхали огнем, когда ему было стыдно или страшно.

— Но есть и привилегированные камеры, — проговорил он уже по инерции, не в силах, видимо, остановить поток мыслей и ассоциаций. — В них содержатся всего двое-трое, и в придачу цветной телевизор…

Все трое напряглись. Мимо медленно, как в солнечном пыльном тумане, проплыли фигуры в форме и с жезлами в руках. Несколько машин, плывущих рядом с ними как в аквариуме с густым прозрачным желе вместо воды, по команде заплывали резко вправо, как большие сверкающие рыбины…

— Горностаев, жми на газ… Ну же… Пронесло! — закричала не помнящая себя от волнения Машка и затрясла в воздухе сжатыми кулаками. Это был верх счастья. Их не остановили. Теперь они были совершенно свободны.

…По карте Сергей ориентировался легко. Во время небольшого привала, спустившись в небольшой лесок и подкрепившись в прохладе и тишине печеньем и яблоками, он достал свой блокнот с ручкой, калькулятор и без труда подсчитал, когда приблизительно они приедут в незнакомый и такой далекий для них город на Волге — Саратов.

— Если будем ехать быстро и остановимся лишь глубокой ночью, чтобы немного поспать, то уже завтра к вечеру будем на месте.

— Так быстро? — удивилась Маша. — А я думала, что на это у нас уйдет трое суток, не меньше.

— Да ты что, у моего отца не машина, а зверь. Бензина полно, масла — тоже. Мотор — почти новый. О чем ты говоришь?! — не без гордости сказал Сергей. — Пузырек, у тебя как дела? Что-то вы всю дорогу молчите, о чем думаете?

— Ну приедем мы в Саратов, а дальше-то что? — спросил серьезно Никита. — Где Ларису искать будем? Ходить по улицам и расспрашивать прохожих, не видели ли они где актрису больших и малых театров…

— Но-но, полегче на поворотах, — пресекла его попытку опошлить образ своего кумира Маша. — Я не позволю тебе так говорить о Ларисе. А что касается того, каким именно образом мы будем ее там искать, то я уже все придумала. Во-первых, у меня есть несколько ее афиш с фотографиями. Вы же не подумали об этом, а я прихватила, они у меня в рюкзачке…

— Ты что же, расклеивать их собралась? — не унимался Пузырек. — Где? На стенде «Их ищет милиция»?

— Ты — пессимист, вот ты кто, Никита. Главное, что у нас есть ее фотография, а это уже немало. Во-первых, нам надо будет пойти в местный драмтеатр и спросить, когда последний раз у них гастролировал московский театр, и играла ли в спектаклях актриса Ветрова. Если окажется, что играла, то надо будет выяснить, не произошло ли во время гастролей какого-нибудь ЧП в самом театре или гостинице, где она останавливалась. А как же иначе? Ведь она — актриса, и я никогда не устану это повторять.

И тут Маша, не осознавая, видимо, что она делает, достала из рюкзачка косметичку, вынула оттуда пудреницу и несколько раз махнула пуховкой по своему носику. Забывшись, она на эти несколько секунд снова превратилась в Ларису или другую актрису, для которых внешность — это все. Захлопнув пудреницу, она, словно очнувшись, осмотрелась, пожала плечами и довольно театральным тоном произнесла:

— Какого черта?! Почему мы не едем?!

И Горностаев, пользуясь моментом, повторяя ее движения, закрыл с хлопком свой блокнот, сунул его в бардачок и взялся за руль.

— Ну что ж, раз дама требует — я готов! — и включил зажигание.

Ровно в полночь, когда Маша, перебравшаяся назад, к Пузырьку, крепко спала с ним в обнимку, а из магнитофона вдруг полилась медленная и убаюкивающая мелодия, напоминающая колыбельную, Сережа снова съехал с обочины и углубился в лес. Он помнил рассказы отцовских друзей-автомобилистов про то, какие бывают последствия от того, что водитель засыпает. Вот и Сергей почувствовал, что хочет спать. Глаза сами слипались, и он, боясь сна на дороге, решил тоже хорошенько отоспаться.

Заехав в густые заросли деревьев, он заглушил мотор, потушил фары и осторожно, стараясь не разбудить спящих Машу с Никиткой, разложил сиденья, превратив их в довольно плоский диван. Подложив им под головы подушки и укрыв пледом, он поймал себя на том, что испытывает к этим трогательным в своей беззащитности существам необыкновенно теплое чувство.

Лунный свет, падающий сквозь стекло на Машину голову, заставлял так красиво сверкать ее рассыпанные по подушке волосы, что Сережа не выдержал и осторожно потрогал их. Они были шелковистые и блестящие. Брови Машки были нахмурены: она явно переживала во сне все то сомнительное и неприятное, чего боялась выдать в реальной жизни. Возможно, она объяснялась с «гаишниками» или убеждала в правильности своего решения родителей. А может, упрекала его, Горностаева, в легкомыслии и безответственности?

Сережа лег на самое неудобное место, поближе к водительскому и, упираясь ногами в руль, тоже прикрылся пледом и закрыл глаза.

Тишина успокоила его. Если и бродили где-то поблизости «преступные элементы» или представители нечистой силы, то пока они их не тревожили. Но все же береженого Бог бережет, подумал Сергей, прижимая к себе с нежностью и осторожностью (как если бы это была Машка из его снов, совершенно другая и более понятливая) монтировку…

***

Утром он встал раньше всех, вышел из машины, вдохнул полной грудью свежий и прохладный запах просыпающегося леса и чуть не оглох от птичьих голосов. Задрав голову к ярко-голубому небу, он помахал рукой сидящей с недовольным видом на ветке сосны вороне: «Привет, подруга. Я помешал тебе? Ну, извини, так получилось…»

Где-то за лесом вызревало солнце. Оно должно было принести и новый день, и тепло.

Сергей расстелил на поляне специально прихваченную хозяйственной Машей клеенку в красных маках, достал хлеб, масло, сыр, колбасу и приготовил бутерброды. Потом разложил «на столе» кружки и в самый центр поставил термос с кофе.

«Молодец, Пузырек, толковый парень», — тепло подумал он о Никитке, как вдруг увидел его самого.

Взъерошив волосы на голове, он сладко потягивался в машине, после чего вышел из нее и, как щенок, сделал несколько смешных, словно отряхивающихся движений — он просыпался.

— Доброе утро, — буркнул он, стесняясь, видимо, самого себя. — Давно встал?

Но больше он уже ничего сказать не успел. Из машины вывалилась, протирая глаза, взлохмаченная и мрачная Машка.