Иуда Искариот

 - Нет, Александр Сергеевич, любая, даже самая падшая женщина считает, что она знает, чего она хочет. Но, наверное, желания опережают действительность. И смена любовника – это не похоть, а желание доказать, что она чего-то стоит, это желание доказать становится навязчивым и теряет контроль. Вы плохо изучали психологию, Александр Сергеевич.

 - Мы университетов не заканчивали, Лариса Сергеевна, с психологией туговато. А кому она хочет доказать?

 - Да хотя бы самой себе. Все, Андреев, мы приехали.

 Александр остановился у подъезда, поцеловал жену:

 - Может проводить?

 - Нет, не стоит. Вон еще молодежь у подъезда. Меня все знают, к тому же я, товарищ капитан, вооружена, - Лариса достала из сумочки миниатюрный газовый баллончик.

 - Все, пока, до завтра. Завтра только природа.

 Лариса скрылась в подъезде. Александр постоял, дождался, когда она поднялась на третий этаж. Засветилось кухонное окно. Александр плавно тронулся.

 - Второй, второй, вы где? Грабеж на Жукова, 31, - раздался голос дежурного по рации.

 - Вас понял, первый, - ответил Александр. – Выезжаю на Жукова, 31.

 *   *   *

 Лариса проснулась от телефонного звонка. Муж еще не пришел с дежурства. На сегодня они запланировали поездку в родную деревню мужа  Яблочное в соседнем районе в сорока километрах от облцентра.

 - Алло, Лариса Сергеевна, доброе утро. Надеюсь, я Вас не разбудил? - звонил адвокат Митин Федор Федорович.

 Они познакомились, когда Лариса Воробьева училась в университете, и будущие юристы проходили практику в прокуратуре, адвокатуре и следственных отделах.

 Федор Федорович шестнадцатилетним пареньком убежал на фронт. Два года воевал, награжден боевыми орденами и медалями. В марте 45-го при форсировании Одера осколком мины ему оторвало кисть на левой руке. После госпиталей Митин поступил учиться в юридический. Закончил с отличием. Следователь из Митина не получился: слишком близко он воспринимал всю человеческую боль и в преступниках видел, прежде всего, людей, хотя следователь должен видеть только мотивы, улики и факты преступления. Митин ушел работать адвокатом, где работает уже больше тридцати лет. Больших высот добрый, бескорыстный Федор Федорович не достиг, но, пожалуй, все и в суде, и в прокуратуре, да и среди коллег Митина – адвокатов были уверены в одном: щепетильнее, дотошнее его в подходе к порученному делу, неважно, тяжкое преступление или простая бытовая кража, не подходит никто. Все судьи, даже сам Меркулов, всегда прислушивались к мнению и оценкам фактов, которые высказывал Митин.

 - Я Вас не разбудил? Мне, старику, не спится. Я вечером хотел позвонить, но решил сам обмозговать и Вас не беспокоить.

 - Нет, нет, Федор Федорович, я уже поднялась, - соврала Лариса Сергеевна. – Мы с мужем сегодня едем в деревню, к его родителям. Я встала пораньше. Вы звоните мне по делу Новикова?

 - Да, Ларисочка. Других Вы мне не поручали. Надеюсь, еще поручите, пока меня не выгнали на пенсию?

 - Что Вы, Федор Федорович, мы еще не одно дело будем вместе вести. Я догадываюсь, Вы вчера вывели на откровенный разговор Новикова? Приезжайте ко мне домой, я жду.

 Лариса Сергеевна, получив в производство дело Новикова, почему-то сразу не поверила признанию самого подозреваемого: «Был пьян, подрались». Она знала воинов-афганцев, их негласное братство, проверенное войной и смертью. И просто взять и убить человека, сослуживца. Как-то не связывалось это. И Лариса Сергеевна попросила Митина быть адвокатом у Новикова. По закону дела по 102 статье должны рассматриваться в суде только с адвокатом, хотя сам Новиков от услуг адвоката Волкова отказался в категорической форме уже после первой их беседы. Андреева женским чутьем предполагала, что Новиков увидит в старом фронтовике родственную, близкую душу и расскажет ему то, что не смогли узнать, да и, наверное, не очень стремились, следователи прокуратуры.

 - Провел я, Лариса Сергеевна, почти весь день вчера в СИЗО. Три раза разговаривал с Владимиром Матвеевичем. Я буду его так называть, а не обвиняемый, как следует в таких случаях, - начал Митин едва переступив порог квартиры Андреевых.

 - Пожалуйста, Федор Федорович, называйте. Я знаю, Вы сначала видите человека, а потом уже рассматриваете его с позиции совершенного преступления.

 - Да, Ларисочка. Я понимаю, убийство – не квартирная кража, санкции здесь совершенно другие. В общем, - продолжал Митин, – первый раз он мне ничего не сказал, бубнил, как по написанному: «Был пьян. Подрались, за что, даже не помню». В общем, все как на следствии. Ваш Петров умеет дела быстро вести, - Митин улыбнулся. – Наверное, пообещал, что у воинов - интернационалистов частые амнистии и чистосердечное признание, помощь следствию учитываются при рассмотрении дел по амнистии. До обеда мы просидели, по пачке сигарет выкурили. На обед его увели. Я ему посоветовал подумать и вспомнить, если что забыл. Что нам, фронтовикам, таить правду друг от друга? Не для протокола наш разговор. После обеда он пожаловался на головную боль – контузия дает знать о себе. Минут пятнадцать мы поговорили всего, Новиков попросился в камеру. Я сказал ему, прощаясь, если что вспомнит, пусть попросит дежурного вызвать меня, и даже телефон записал. «Мне нечего вспоминать, Федор Федорович. Я ничего не забывал. Как все было – я Вам рассказал, и Вам, и следователю». «Ладно, Володь, - говорю ему: за себя сказал, а за тех ребят, что остались за перевалом, кто скажет?» Вспомнил я, что свидетель говорила: «Когда они встретились, Новиков ему сразу бац в лицо, даже руки не подал». Потом они в кафе пошли, где и подрались. Обернулся я – в дверях стоит мой Владимир Матвеевич, белый весь, как снег в феврале.

 - А почему в феврале, Федор Федорович? – улыбнулась Андреева.

 - Потому что месяц февраль - самый морозный. С фронта это еще всегда говорили, что в мороз снег еще белее. Понял я тогда, Лариса Сергеевна, что задел его за самое больное место. Никуда ты не денешься, думаю, как миленький завтра меня позовешь. Но ошибся, только приехал в контору, в 15.00 часов звонок, дежурный по следственному изолятору Малышев, я хорошо с ним знаком, попросил: «Уходя, если будет подследственный Новиков просить адвоката, позвони мне, окажи любезность». Звонит Малышев: «Федор Федорович, твой подопечный на исповедь просится. Приезжай если хочешь». Приехал я, завели нас в камеру допросов. Новикова не узнать – почернел весь за эти три часа. В общем, это не случайная драка, как мы и предполагали. Как назвать это, даже не знаю. Месть, наверное. Служили они вместе, как Вы знаете, в составе ограниченного контингента наших войск в Афганистане с 83-го по 84-ый года до контузии Новикова. Он, Владимир Матвеевич, ротой десантников командовал, а Шурупов у него в роте старшиной был. Незадолго до контузии Новикова они караван накрыли, их тогда восемнадцать человек было, семь всего живых осталось после боя, и нашли они в одном из душманских разбитых джипов целый чемодан денег.

 - Чьих денег?

 - Американских денег, разумеется. Никому не секрет, кто душманов финансирует. В общем, решили они на восемнадцать частей все разделить по справедливости и родственникам погибших передать, когда вернутся в Союз. Им еще два месяца оставалось служить в Афганистане. Но тут новые бои, бои. Новикова тяжело ранило, год почти валялся по госпиталям в Ташкенте, потом в Москву в госпиталь перевели. С головой у него действительно нелады. Не знаю, куда ваш Петров смотрел. Даже заключение врачей из госпиталя не изучил. Шьет ему прямое убийство при отягчающих обстоятельствах. Алкогольное опьянение теперь – отягчающее обстоятельство, борьба за трезвость в Уголовном кодексе.

 - А дальше, Федор Федорович? – неторопливо поинтересовалась Лариса.

 - Что дальше, двоих из семи выживших потом «грузом двести» домой отправили. Один остался на сверхсрочную, служит прапорщиком на Урале, а двое дома: один под Саратовом, другой в Воронеже. Шурупов вывез все денежки и, конечно, никого - ни живых, ни мертвых - не вспомнил. Мертвым они ни к чему,подумал, наверное. Тут перестройка подоспела. Если раньше только за то, что в руках подержишь этот трофейный чемоданчик, срок причитался, то теперь закон остался только на бумаге. Пошли к нам в Россию американские рубли и, похоже, всерьез и надолго. Вот Шурупов их обменял где-то. Теперь он не ответит, а жена скажет, что вообще не при делах, о чемодане даже не слышала. Хотя я уверен, она все дело и организовала, видел я ее – хваткая баба. Нож у Шурупова был, он первый его выхватил. Вот Новиков его своим же ножом…

 - Все теперь стало на свои места, Федор Федорович, как мы и предполагали. Я вынесу постановление о пересмотре дела со 102 статьи на более мягкую. Надо еще раз провести Новикову психологическую экспертизу. В голове у него, наверное, нет костей – одни железные пластины. А Петров пишет: «Вменяем, своим действиям отдает отчет и контролирует».

 - Да, Лариса Сергеевна, так, наверное, будет справедливо. Я не оправдываю Новикова, он совершил самосуд, тяжелое преступление. Но пусть он ответит перед законом с учетом всех фактов.

 - Спасибо Вам, Федор Федорович.

 - За что, Ларисочка, это наша работа, порой от одного слова зависят судьбы людские. Как Петрову скажешь, мужик он щепетильный?

 - Я к Роману Константиновичу Меркулову пойду, пусть он направит дело на доследование в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Новиков не откажется от своих показаний?

 - Нет! Что Вы, Лариса Сергеевна. Он как загипнотизирован моими словами: «о ребятах за перевалом, которые уже не спросят», - убедительно ответил Митин. – Он мне сказал, что не нужны были ему деньги, за ребят обидно. Шурупов решил откупиться – принес пятьдесят тысяч Новикову, бери, дескать, дурак, живи, ты и в руках не держал таких денег никогда. Вот и вскипел ротный, а с головой у него проблемы, - Митин заметил, что Лариса уже не в первый раз смотрит на часы. – Все, Лариса Сергеевна, я ухожу, мне б старику поговорить, а Вам еще собираться в деревню, Вы говорили. И супруг Ваш задержался с дежурства что-то, уже 11.30, - Митин быстро попрощавшись, ушел.

 Да, есть еще такие люди и в системе правосудия. Пусть и адвокат Митин, но он не может безучастно относиться к людским судьбам, а не как к работе. И переживают людское горе, пытаясь до мелочей вникнуть и понять, что побудило человека совершить преступление. Тем более если преступление – убийство.

 Снова зазвонил телефон. Александр сообщил, что пришлось задержаться на работе. Уже на рассвете опергруппа задержала преступников по горячим следам после кражи в продовольственном магазине. Пока составляли протоколы, выполняли все предусмотренные законом формальности. Он уже выезжает в гараж за своей машиной.

 - По дороге заедем в магазин и на рынок. Купим подарки старикам, мы не были в Яблочном с Нового года, и еще мясо надо купить – мы обязательно пойдем на Быстрянку жарить шашлык и ловить рыбу, - добавил Александр.

 Лариса Андреева была страстным рыбаком, и хотя очень редко ей удавалось вырваться на природу из-за постоянной загруженности на работе, молодая судья не допускала ни малейшей возможности порыбачить. Удочки супруги Андреевы никогда не вынимали из багажника своей «шестерки».

 Александр приехал быстро. Лариса укладывала необходимые вещи в сумках. Александр пошел быстро принять душ.

 - Что за кражу вы раскрыли сегодня? – поинтересовалась Лариса.

 - Да так, - буднично ответил Александр. – Подростки, выпив, решили – мало, а денег нет, ну и пошли в магазин с монтировкой. Самое интересное, что они попали, а, может, они знали это – выяснит следствие - магазин был без сигнализации. И ушли бы незамеченными, но решили обмыть удачное ограбление прямо в подсобке. Представляешь, свет зажгли, ящики поставили вместо стола, колбасы нарезали, вино, сигареты, даже две девчонки с ними пришли.

 - Какой ужас! И по сколько лет этим юным гангстерам?

 - Двенадцать - шестнадцать. И по шестнадцать, как раз этим двум девицам, которые, конечно, ничего не ломали и зашли – их  позвали подростки. Что скажет народный судья о наказаниях за подобное преступление? – поинтересовался Александр, вытирая махровым полотенцем голову.

 - Как тебе сказать? – Лариса задумалась. – Следствие и судебное разбирательство установят вину каждого из них. А если как человек, не судья, отвечу: ничего не будет, придут рыдающие мамы с поручительством из школ, домоуправлений, с ходатайствами о взятии их детишек на поруки, будут слезы горькие лить: «Не углядели». Школа опять будет виновата – у нас любят вину одного переложить на общественность. Думаю, отделаются условным наказанием. Среди них нет, кто уже привлекался к уголовному наказанию?

 - Да проверяли мы. Вполне нормальные по отзывам друзей и соседей ребята, а из девчонок одна - даже отличница в школе, - Александр вышел в открытую дверь на балкон, закурил и, помолчав, добавил:  – Заполонили наше телевидение о жестокости, насилии, вот и «рвет крышу» у юного поколения от этой вседозволенности.

 - Товарищ старший оперуполномоченный, что за сленг Вы применяете в своей речи? – строгим, как в суде, голосом спросила Лариса, улыбнувшись.

 - Извините, товарищ народный судья. Но мне действительно больно видеть нашу молодежь. У нас в России многие, даже в верхах, неправильно понимают слово «демократия». Больше всего от этой вседозволенности страдают дети. Я задумываюсь, Ларис, ведь, наверное, и наши дети могли быть вчера в этой компании.

 - Мы еще не такие старые, Сань, чтоб шестнадцатилетних детей иметь, - пошутила Лариса.

 - У всех, кроме одного – тот с матерью живет - нормальные полные семьи. Все родители работают: и продавцы, и инженер, у одного мать главный бухгалтер кооператива. Я думаю, не голодают эти дети, - продолжал Александр, не придав значения шутке Ларисы.

 Андреевы собрали вещи, погрузили в свою шестерку, по дороге заехали на рынок, купили мясо. Забежали в магазин купить что-то родителям. Везде, во всех магазинах очереди, очереди. Скупали все: соль, спички. Все становилось дефицитом.

 - Знаешь, Саш, - сказала Лариса, садясь в машину. – У меня создается впечатление, что кто-то нарочно создает этот дефицит, подогревает слух об исчезновении товаров.

 - Зачем?

 - Не знаю. Может, вызвать недовольство у народа.

 - Русский народ терпелив. Посмотри, какая очередь у винного магазина, - Александр указал рукой на стоявшую толпу людей на улице у дверей в специализированный универмаг. – И обрати внимание: женщин даже больше, чем мужчин. Кто-то скупает водку, чтоб вечером продавать в два раза дороже.

 - Да, продавцы в этой мутной воде с талонами неплохо наживаются. Не учли этого, когда принимали решение, бред - две бутылки на человека, даже на грудных детей, - Лариса грустно смотрела на толпившихся у универмага людей.

 - Наверное, решили: правоохранительные органы будут бороться с этим, - ответил Александр. – Но около каждого продавца милиционера не поставишь. Хотя и милиционеры - тоже люди, и ничто человеческое, в том числе и пороки, им не чуждо.

 Александр повернул на окружную дорогу, через три километра он свернул на трассу, ведущую в Яблочное.

Глава 10

 Иван Егорович с раннего утра дотемна пропадал на стройке. Как и обещал первый секретарь обкома, работы финансировались без задержек. Когда могучий и, казалось, непотопляемый корабль под названием СССР стало качать и трясти, и по всей стране самым популярным стало слово «очередь», на новой стройке этого слова не знали. Стабильная, высокая зарплата всегда вовремя. Продовольственные пайки на предприятиях входили в норму, но подобных не было ни в Урыве, ни в областном центре. Бесперебойные поставки стройматериалов. Все близлежащие комбинаты стройматериалов, заводы ЖБИ, цементный завод, все работали на новую стройку. Иван Егорович много лет проработал в системе управления, пусть не на высоких ее этажах, а только в райкомах, но из этих райкомов строилась вся пирамида, вся вертикаль власти. Захаров понимал: жить по-старому было нельзя. Страна с ее бюрократией, планом, ради которого приходилось жертвовать качеством, загнала себя в тупик. Страна, где разрабатывались и запускались космические корабли, новейшие виды вооружения. Страна с самыми большими запасами полезных ископаемых. Страна, кормившая треть человечества, сама жила в нищете. Только в 1962 году завершилась электрификация Урывского района, а в отдельных хуторах электричество появилось только в 70-х годах. Газ – самое дешевое и экологически чистое топливо - к 88 году был только в двух колхозах района из 23, и в ближайшие годы газификация сел не планировалась, хотя на территории района проходил газопровод в Европу.

 Иван Егорович, как работник партаппарата, видел и понимал, что дальше так идти нельзя. Надо что-то менять, нужен свежий ветер перемен. Энтузиазм, вера в светлое будущее первых послереволюционных поколений угас, и внуки, и правнуки тех, кто мечтал о светлом коммунистическом «завтра», уже не хотели ждать годами этого светлого дня. Они хотели хорошо жить здесь и сейчас. Несмотря на жесткость мер, росли и поднимались «теневые цеховики», как их называли в милицейских протоколах. Люди из отходов или по бесхозяйственности плохого учета шили одежду, делали обувь, порою качеством на порядок выше, чем на аналогичных заводах со штампом инженеров, дизайнеров, контролеров ОТК. Поддельную обувь одной чехословацкой фирмы, произведенных теневиками из сырья местной обувной фабрики, не смог отличить даже чешский эксперт, приехавший специально для экспертизы. Понадобились лабораторные исследования. Мебель, сделанная по заказу для узкого круга лиц на мебельной фабрике, была изящнее и прочнее финской, хотя фабрика выпускала грубые диваны одной модели и кухонные столы. Одинаково для всех. Никто не должен отличаться. ГОСТ, стандарт – эти слова означали, что даже заменить марку шурупа или гвоздя нужно было с разрешения специальной комиссии.

 Сельское хозяйство – одно из основных направлений развития области - шло в упадок. Молодежь бежала в город на легкие «хлеба», потому что в деревнях нет дорог, нет газа, нет элементарных условий труда и отдыха. Трактористу, отпахавшему двенадцать часов, негде принять душ, и таких колхозов было три четверти. Лишь единицы хозяйств, удачно расположенных вблизи районного или областного центра, имели этот минимум бытовых удобств для своих рабочих. Село пустело, и удержать молодежь можно, только улучшив жизненный уровень. Стереть границу между городом и деревней. Всё это говорилось на очередных съездах и пленумах ЦК КПСС, но после пухлых газетных докладов наступали трудовые будни, и всё возвращалось. Медленно, непростительно, нетерпимо медленно шло строительство, направленное на улучшение жизни простого человека. Человека труда.

 Как идти, по какому пути? Этого, наверное, не знали даже отцы перестройки, тем более не знал этого загнанный и запуганный советский народ. Страну, порядку которой еще пять лет назад можно было завидовать, захлестывал криминал. Криминал срастался с властью. Обогащение любым путем, что не запрещено – то разрешено, и люди, находившиеся ближе к источникам распределения, в первую очередь не забывали себя и часто забывали, что они чиновники, а не новые хозяева.

 Иван Егорович понимал, что в стране сотни строек и множество проблем поважнее строительства пивной компании «Придонье». Порою казалось, в этой торопливости, непродуманной трате средств есть что-то неясное, и завод строится по заказу, на перспективу кому-то сверху как собственность.

 Все вопросы решались через партком, которым руководил Иван Егорович. Одного звонка на любой завод стройматериалов было достаточно, чтобы решить любую проблему. Все начальники участков, прорабы и большинство мастеров были членами КПСС. Невозможен карьерный рост, если ты не член КПСС, деловые качества человека не имели решающей роли.

 На прошлой неделе Захаров встретил на даче Зарубина Льва Борисовича – своего бывшего шефа, первого секретаря Урывского райкома КПСС. Лев Борисович, любитель и поклонник роз, не смог проехать мимо цветочной клумбы Захаровых. Сели на скамейку под кустом рябины:

 - Что нового в районе, Лев Борисович, как настрой, к уборке готовы? – поинтересовался у бывшего шефа Захаров.

 - Иван Егорович, ты на московской стройке совсем от народа отошел. Всё у вас вовремя, всё в полном объеме, а мне коров доить некому, хоть самому иди, - Зарубин достал пачку сигарет, закурил.

 - Да, проблема кадров на селе…

 - Иван Егорович, давай не будем о проблемах, - перебил Захарова Лев Борисович. – Кто за семьдесят рублей пойдет на каторжный труд с 5 утра до 10 вечера? У меня в пятнадцати колхозах нет доярок на подмену. Люди выходной взять не могут на неотложные семейные дела, а все доярки еще и хозяйки в своих домах, у них дети, мужья.

 - Да, нехватка рабочих  стала бедой для всех, - согласился Иван Егорович.

 - Мы сами эту беду и создали. Мы – такие как ты и я, - Зарубин улыбнулся, сделал глубокую затяжку. – Когда нам приказывали «надо», всегда отвечали «есть», а вставить свое замечание или внести свое предложение старшему по рангу считалось правилом дурного тона.

 - Да, помню, Лев Борисович, когда ты причитавшуюся тебе трехкомнатную квартиру многодетной семье отдал, а сам с женой остался в однокомнатной. Тебя даже мы – твои подчиненные не поняли. Думали: показать правильным себя хочешь, выделиться с лучшей стороны.

 - Меня и с обкома в ссылку к вам в район отправили. Тесно нам с Антиповым стало в одном, даже таком большом, доме как обком, - Зарубин снова улыбнулся.

 - А у нас, Лев Борисович, сплетни ходили, что у вас с Оксаной Евгеньевной роман, - Захаров почему-то перешел на Вы.

 Иван Егорович был на пятнадцать лет старше своего бывшего шефа. Где-то в глубине души у него затаилась обида, что на его «выстраданное кресло» первого секретаря райкома пришел чужой человек с обкома, молодой и инициативный. С первых дней работы в Урывском райкоме Зарубин показал себя коммунистом до мозга костей. Он не прощал подчиненным и руководителям предприятий, а они все были члены КПСС, таких вещей, которые при прежнем руководстве были нормой. Это ускорение получения жилья, дачи и т.д. Везде по первому звонку из райкома директора вытягивались в струнку. Зарубин начал по-иному, и первое – он отказался от трехкомнатной квартиры для первого секретаря райкома, отдал ее многодетной семье, а сам с женой Светланой Борисовной жил в однокомнатной. Детей у Зарубиных не было. Но система, сложившаяся годами, не жаловала людей характера Зарубина, им везде удавалось нажить больше врагов, чем друзей. Хотя было нереально ничего изменить одному.

 - Вот видишь, Иван Егорович, надо побыть врагами, чтоб стать друзьями, - Зарубин улыбнулся, посмотрел в глаза Захарова. – Наверное, имел на меня обиду – на твое место я пришел, я знал это и ожидал от тебя первого удара в спину. К счастью, я ошибался.

 - Нет, Лев Борисович, я, наверное, больше на своем месте. Хозяйство мне ближе, чем бесконечные доклады на сессиях и конференциях. Я мужик, и с землей мне легче работать, родней мне земля, ее обрабатываешь – она тебя кормит, с человеком сложнее. Хотя, что греха таить, была какая-то обида, тем более бабником нам тебя представили. Я всегда думал Антипов - мужик неконфликтный, всегда выслушает, подскажет.

 - Если будешь играть на его стороне. Но Антипов не приемлет ни критику, ни замечания, даже справедливые. Он подбирает себе кадры и если сделает кому услугу, то будешь обязан Антипову всю оставшуюся жизнь. И не вздумай бунтовать – сотрет в порошок. Такой наш первый человек. Ты вот строишь завод. А кому строишь, не думал?

 - Государству. Кому еще? Что Вы, Лев Борисович, частной собственности нет в нашей стране. Кооператив, пожалуйста, - Захаров заволновался - Зарубин словно прочитал его мысли.

 - Иван Егорович, ты простачок или умело прикидываешься? Не надо, я не буду донос в ЦК писать. Да и кому писать? Фраза Чацкого «а судьи кто?» актуальна и в наше время.

 - Ты хочешь сказать, что уже начали страну делить? Но это невозможно, только кооперативы, - Захаров даже вспотел от волнения.

 - Брось, Егорович, один хозяин должен быть. Один. А когда их много, и все хозяева – вот к чему мы пришли. Потому что очень много было хозяев. Они говорили, что сеять и сколько. Что доить и по сколько. Но почему-то очень редко спрашивали: как вам удается сеять, доить, убирать. Сельские труженики до 70-х годов крепостными были при советской власти, им паспорт был не положен. А когда ввели паспорта, председатель колхоза распоряжался: отпустить в город или нет. Это вместо того, чтобы создавать человеческие условия труда для сельского жителя. Чтоб желание куда-то ехать отпало, он здесь родился, и будет жить, пахать и сеять, работать на своей земле, но в человеческих условиях, - Зарубин замолчал, глядя в землю под ногами.

 - Мы тебя, Лев Борисович, коммунистом до мозга костей называли, а ты такое говоришь.

 - Хочешь сказать, в 1937 году по 58-ой статье десять лет без права переписки получил бы? Нет, Иван Егорович, я был коммунистом и всегда им останусь. Но кто сказал, что забота о человеке труда не главное для коммуниста?

 - Так оно и есть. На всех съездах, во всех программах партии это говорится.

 Иван Егорович даже не ожидал такого откровенного разговора от Зарубина, который уволил из райкома инструктора только за то, что он привез леса для стройки, минуя лесничество, от своего приятеля лесника.

 - Говорилось и говорится. Но почему не делается, почему народ, о благосостоянии и правах которого так много говорится с самых высоких трибун, живет в таких условиях, когда в колхозах даже общественных бань часто нет, не говоря о душевых на фермах и в тракторных парках? Почему зарплата восемьдесят рублей для доярки норма?  Не рентабельный колхоз, а кто его таким сделал? Мы с вами или такие же, как мы, - Зарубин снова закурил.

 Иван Егорович посмотрел на своего бывшего шефа, словно увидел впервые, хотя проработал с ним пять лет. Вон он, какой коммунист до мозга костей Зарубин – неуживчивый и неустойчивый. Он так стремительно начал карьеру: в тридцать уже работал в обкоме, но сосланный за свой характер в ссылку в район. «Антипов не может терпеть критику», - слова Зарубина стояли в голове Ивана Егоровича. Вот почему он приближает к себе людей, таких как он. Захаров, наверное, никогда в своей жизни не критиковал своих начальников. Их было много, самых разных. Деловых и хватких как Абрикосов, который сейчас в правительстве РФ. Умных и не очень умных, как первый в соседнем районе, где он работал до перевода в Урыв. У него брат жены занимал высокий пост в прокуратуре России, и район, некогда один из лучших в области, опустился в средники. Но все директивы и предписания всегда выполнялись, и он продолжал руководить районом. А спросить у руководителей, что перспективней: выращивать гречиху или сахарную свеклу - никто не задумывался. Поступали директивы, а это значит приказ: гречихи сеять столько, а сахарной свеклы столько, а есть ли рабочий ресурс и почвенные преимущества? Считали, что специалистам виднее где, что, сколько и на каких землях выращивать. И своему первому за четыре года вплоть до перевода в Урыв Иван Егорович не сказал ничего против и всегда выполнял распоряжения, даже когда видел всю глупость принятого решения. Он только винтик, маленький винтик в огромной машине аппарата власти. Вверху всегда виднее, там знают, там разберутся.

 После разговора с Зарубиным Иван Егорович окончательно понял, почему так зорко следит за ходом строительства сам Антипов и его замы. Значит, намечаются большие перемены, и перестройка, затеянная для блага всех, наверное, совсем не то, что думают и чего ждут от нее простые рабочие люди.

Глава 11

 Виктор проснулся от телефонного звонка. Звонила взволнованная мать и сообщила, что с дач позвонил какой-то мужчина, назвался сторожем Тулупом каким-то и добавил, что он друг Виктора:

 - Он говорит, что замечает: на нашей даче кто-то бывает, открывают ключом. Он даже ставил контрольку, когда дверь открываешь – она отрывается. Вот и сегодня были, он заметил свет, и контролька оторвана.

 - Я не понял, воры еще на даче? – сонным голосом спросил Виктор, посмотрел на часы – 5.30.

 - Нет, он говорит, были, ушли, - взволновано ответила мать.

 - Мать, такая рань, кого понесет на дачу открыть, переночевать, а, может, отец? – осторожно спросил Виктор.