Хранители магии

— Необходимость иметь опекуна? В Гласкасле множество мест, куда посторонних не пускают. То, что нам разрешают пройти в ворота, еще не значит, что нас примут везде. Сопровождение служит простым способом помешать мне непреднамеренно обидеть кого-то, пока я нахожусь здесь в качестве гостя.

Лэмберт замолчал, почувствовав, насколько напыщенно звучат его слова. Видимо, он слишком много времени слушал разговоры ученых в столовой. Похоже, выспренность бывает заразной. Лэмберт почувствовал, что краснеет.

К Джейн вернулись ее серьезность и обычный острый взгляд.

— Обижать дозволяется только преднамеренно, как я понимаю?

Лэмберта не обманула серьезность Джейн. Однако он позволил себе счесть блеск в ее глазах призывом сохранять степенность как можно дольше.

— Наверное, мне лучше было сказать «случайно», — отозвался он смущенно.

Казалось, его робость удивила Джейн.

— Надеюсь, что я… вас не обидела… случайно. Сама я предпочитаю преднамеренные обиды.

— О, я с вами согласен. Ничто не приносит такого удовольствия, как глубокое, хорошо продуманное оскорбление. Конечно, только в адрес тех, кто заслуживает, — добавил Лэмберт с демонстративным благочестием.

— Но кто же заслуживает оскорбления? — изумилась Эми. — Если учитывать намерения человека, то редко находится повод обижать или обижаться. Главное — понимать, чего хочет другой.

— Некоторые намерения, — заметила Джейн, — бывают отнюдь не благими.

Эми парировала:

— Откуда тебе знать? Ты ведь не читаешь чужие мысли?

— Конечно. Но я могу замечать, что люди говорят и что делают. Гораздо легче толковать поведение, а не форму головы людей, — съехидничала Джейн.

Резкие нотки в голосе Джейн заставили Лэмберта предположить, что она тоже испытала на себе гадания Эми. Стремясь подальше уйти от этой темы, Лэмберт направил разговор в другое русло.

— А что вы собираетесь делать, пока будете в Гласкасле? Хотите увидеть какие-то определенные места?

— О да. Прежде всего Зимний архив. Некоторые считают, что в нем находится лучшее в мире собрание магических текстов. Я слышала, что в Пекине оно более обширное, но, что вполне понятно, основная часть написана на китайском. Еще одно знаменитое место — капелла Святой Марии. У меня немалый список, но многое зависит от моего брата. Мне нужно, чтобы он меня сопровождал. Если он будет слишком занят, придется поменять планы.

В голосе Джейн послышалось искреннее опасение.

— Ох, Джейн! — пробормотала Эми. — Это ты пережимаешь.

— Я мог бы вас сопровождать, — вызвался Лэмберт. — Мне было бы приятно. Меня тут водили, и было бы интересно для разнообразия самому стать проводником. Капелла Святой Марии — это место, откуда все начинают осмотр. Я имею право свободно ходить почти по всем зданиям вокруг Летнего газона, включая и Зимний архив.

— Превосходно. — Джейн не скрывала своей радости. — А что еще?

— Вы хорошо разбираетесь в витражах? Витражи в капелле Святого Иосифа считаются старинными и очень красивыми, если вы в таких вещах понимаете. Я так в этом ничего не смыслю. Конечно, лабиринт в ботаническом саду — место знаменитое, но там нас должен сопровождать преподаватель Гласкасла. Мне все в Англии кажется древним, но когда в саду колледжа Трудов Праведных делали зеркальный пруд, то нашли римские черепки, так что, возможно, Гласкасл и вам покажется древним.

— Мне бы очень хотелось все посмотреть, — сказала Джейн. — Может, завтра?

— Ну конечно. Если только Джек Мередит не вызовет меня на стрельбы. На завтра испытаний не назначали, насколько я знаю. — Хотя энтузиазм Джейн был приятен Лэмберту, он не позволил этому чувству победить его честность. — Я не могу показать вам все, но что смогу — покажу с удовольствием.

— В два часа? — нетерпеливо предложила Джейн.

Эми закатила глаза, но промолчала.

— Мне зайти за вами сюда? — спросил Лэмберт.

— Это было бы идеально. Так у меня останется целое утро на то, чтобы терзать Робина. Вы очень добры, мистер Лэмберт.

Оказалось, у Джейн чудесная улыбка.

— Это пустяк. — Лэмберт немного задумался. — Наверное, было бы лучше, чтобы нас сопровождал кто-то, наделенный всеми правами. Тогда мы не пропустим ни одной интересной детали.

— Для меня здесь все в новинку. Эми, ты не хочешь пойти с нами? Робин ведь должен был показать тебе самое интересное?

— Ох, я уже достаточно насмотрелась на витражи. Развлекайтесь без меня.

Лэмберт выдержал несколько иронический взгляд миссис Брейлсфорд.

— Вам непременно нужно пойти с нами. Я сам должен был об этом подумать.

— Может, в другой раз, — покачала головой Эми. — Я столько раз видела витражи в капелле Святой Марии, что, наверное, теперь долго не смогу ими восхищаться. Когда Роберт решит показать вам лабиринт в ботаническом саду, я к вам присоединюсь. А так предпочту остаться дома.

Снова появилась горничная — на сей раз с конвертом на подносе.

— А вот и твоя телеграмма, Джейн, — засмеялась Эми. — А, понятно, ты написала не тот номер дома.

— А вот и нет.

— Значит, все дело в твоем почерке. Не удивительно, что она пришла с опозданием. — Эми вскрыла конверт и начала читать. Спустя несколько мгновений она подняла голову. — Я поняла ту часть, где ты приглашаешь саму себя погостить на неопределенное время. И поняла ту часть, где ты надеешься приехать к чаю. Но что, скажи на милость, должно значить «Лука 15, 23»?

— «Приведите откормленного теленка». — Лэмберт смущенно улыбнулся, поймав изумленные взгляды Эми и Джейн. — Мне нравилась воскресная школа, вот и все.

— Я рада, что кто-то знает эту цитату, — сказала Джейн. — Я ее специально нашла ради Роберта.

Эми покачала головой:

— Странная ты девушка.

Джейн нисколько не обиделась.

— Чудачка, так всегда говорит Робин.

Выйдя из дома Брейлсфордов, Лэмберт отправился в свое жилище в Гласкасле пешком. День был солнечным и теплым. Только благодаря довольно сильному юго-западному ветру не чувствовалось неприятной жары. Лэмберту пришлось надеть панаму под менее лихим углом, чтобы ее не сдуло. Ветер был настойчивым, толкал в спину, словно считал, что гостю Гласкасла следовало бы идти и заняться чем-то полезным. Однако дел до самого обеда не предвиделось — ни полезных, ни каких-то иных.

Чем бы ни занимались жители городка Гласкасл, они делали это не на глазах у прохожих. Даже самые оживленные улицы оказались почти безлюдными. Кое-где в центре улиц пробивались сорняки: повозки, мешающие им расти, исчезли с началом летних каникул.

Здания Гласкасла, окружавшие подножие одноименного холма, казались Лэмберту похожими на каменное кольцо. И в оправе этого кольца драгоценным камнем сверкал обнесенный стеной университет Гласкасл, где жило и работало волшебство.

Колледж Тернистого Пути был старейшим в Гласкасле, и не только все его преподаватели, но и учащиеся являлись полноправными исследователями-магами. Колледж Святого Иосифа был менее элитным учреждением: в него и в колледж Трудов Праведных принимали людей, которые только начинали изучать магию. Все три колледжа были жизненно важными частями целого, которым являлся Гласкасл. И религиозные тайны триединства тут были ни при чем. Устройство являлось таким же практичным, как трехногий табурет.

В каком-то смысле Гласкасл стал своей собственной религией. Те, кто там преподавал и учился, были энтузиастами магии, магии ради нее самой, чистейшего из учений. Снаружи, по другую сторону ограждающей его стены, Гласкасл был словно закутан в особняки и башни, луга и сады.

Полторы мили от дома Брейлсфордов до главных ворот Гласкасла стали для Лэмберта приятной прогулкой. Солнце могло оказаться жарким, но утренние облака отказывались развеяться, как ни понуждал их к этому упрямый ветер. Облачность рассеивала лучи летнего солнца и придавала свету серебристый оттенок. Шагая по брусчатым улицам, Лэмберт наслаждался теплыми лучами, согревавшими ему спину, и прохладной тенью, когда улица, по которой он шел, ныряла под арки, образованные кронами деревьев.

Холм Гласкасл возвышался как над городом, так и над университетом. Высокая трава на склонах переливалась зеленым и золотым, волнами качаясь под ветром. Поначалу Лэмберта изумляла нагота холма. Зачем было строить вокруг подножия, оставляя нетронутыми сами склоны? Его друг Николас Фелл, которого Лэмберт считал источником всех знаний, объяснил ему этот феномен.

Давным-давно холм был увенчан крепостью. Следы дорожки, вьющейся по его склонам и ведущей на вершину, до сих пор можно было различить, и создавалось впечатление, словно холм когда-то состоял из террас. Сейчас уже невозможно было определить, что появилось первым: остатки древних жилищ у подножия холма или предание о том, что сам холм является прибежищем силы и не подлежит застройке.

— По одной из легенд, холм внутри полый, — сказал Фелл, когда Лэмберт спросил его об этом. — Увы, это только легенда. Примерно сто лет назад тогдашний ректор дал добро на археологические исследования. Он считал, что когда-то здесь был форпост древних финикийцев и что местные предания — на самом деле воспоминания об оловянных копях, которые размещались где-то на холме.

— И нашли что-нибудь?

Сколько тысячелетий здесь ходили люди? Сколько историй рассказывалось о полых холмах и прибежищах силы? У Лэмберта разыгралась фантазия, рисуя множество возможностей.

— По большей части — черепки. Ничто не сохраняется так, как черепки, потому что с ними уже ничего особенного произойти не может. Даже если черепок расколется, будет два черепка, — ответил Фелл. — Одно время восторгались по поводу находки наверху, на месте старой крепости. Но это оказалась керамическая бутылка, видимо из-под пива, и сравнительно недавняя.

— И никаких оловянных копей?

— Нет, и никакого входа в полый холм. Никаких рыцарей, которые спят, пока не настанет час, решающий для судьбы Англии. Ничего, кроме разбитых горшков. Совсем не то, что рассказывают легенды.

— Да, наверное.

— Ай-ай-ай, Лэмберт. Похоже, вы разочарованы. Этого ведь и следовало ожидать. Современные методы приносят современные ответы. Если вам нужны легенды, это легко устроить. Поднимитесь на холм при свете луны и создайте свои собственные. Воспользуйтесь примером из прошлого и захватите с собой пива.

Лэмберт остановился в начале Земляничной улицы, чтобы насладиться видом Гласкасла, лежащего у подножия зелено-золотистого холма. Окруженные зубчатыми стенами башни и шпили выглядели безмятежными. И, как всегда, Лэмберту камни Гласкасла показались не просто серыми. К их цвету примешивались другие оттенки: лиловый, серебристый и фиолетовый — переливчатые, как перья голубя.

Насколько Лэмберт мог судить с такого расстояния, за воротами Гласкасла было не более оживленно, чем снаружи. Царило сонное затишье — если не считать постоянного юго-западного ветра.

Даже приближаясь к главным воротам, Лэмберт взвешивал, стоит ли ему еще куда-то пойти. Ему наскучило сидеть на месте. Однако жесткий воротничок ему мешал, и ботинки, надетые для официального визита, не подходили для пешей прогулки. Несмотря на легкий фланелевый костюм и довольно сильный ветер, он начал потеть. Что бы он ни предпринял во второй половине дня, прежде всего необходимо было переодеться.

В прохладной тени арки больших ворот Лэмберт поздоровался с преподавателем университета, выполнявшим обязанности привратника, расписался в книге посетителей и вышел на солнце по хрустящему мелкому гравию дорожки, которая вела через газон к колледжу Тернистого Пути.

Оказываясь внутри стен Гласкасла, Лэмберт невольно воспринимал его как лабиринт, с множеством перегородок внутри главных стен. Три дорожки, сливавшиеся у главных ворот, вскоре разветвлялись на множество других там, где Летний газон уступал место тенистым галереям окружавших его колледжей. Лэмберт знал, что в этих переходах легко заблудиться. Он не раз там терялся.

Лэмберт направился к колледжу Тернистого Пути и, войдя в здание, поднялся наверх, шагая через две ступени, чтобы поскорее попасть в место, ставшее ему домом, — в комнаты, которые Николас Фелл предложил делить с ним полгода назад.

Фелл, как член совета колледжа, занимал три комнаты, выходившие окнами в сад. Средняя комната, просторная и уютная, служила гостиной. Над массивным и удачно спроектированным камином висело венецианское зеркало, а на стене трудолюбиво тикали красивые старинные часы. Больше всего Лэмберту нравилось удобное сиденье на подоконнике, откуда можно было любоваться садом.

По обеим сторонам гостиной располагались спальни — причем та, которую занимал Фелл, была вдвое больше отведенной Лэмберту.

И хотя у Фелла в Зимнем архиве был кабинет, наполненный книгами и другими справочными материалами, его комнаты в колледже Тернистого Пути все равно были от пола до потолка заставлены фолиантами. Лэмберт никогда в жизни не видел, чтобы столько томов было собрано в одном месте, однако позже, когда он посетил Зимний архив, его представления о том, что следует считать множеством книг, подверглись радикальному пересмотру. Тем не менее библиотека Фелла по-прежнему оставалась для него источником постоянного изумления и восхищения.

Поскольку у Лэмберта было очень мало личных вещей, небольшой спальни ему вполне хватало. На самом деле он обошелся бы кроватью и умывальником, а здесь стоял еще и гардероб! В гостиной было все, что он считал необходимым для жизни: книги Фелла, удобное кресло и хорошая лампа для чтения. Имея право свободно пользоваться этими вещами, он был вполне доволен условиями своей жизни в колледже. Ему нравился Николас Фелл, и он был благодарен ему за столь щедрое гостеприимство. По сравнению с мотанием по постоялым дворам во время бесконечных гастролей жизнь в Гласкасле стала настоящим чудом. Никогда еще Лэмберт не знал такого комфорта, уединения и спокойствия.

Однако в этот момент уют колледжа Тернистого Пути, обычно такой милый, казался душным и жарким. Лэмберту необходимо было выйти из помещения. Он решил переодеться и снова отправиться на прогулку, чтобы свежий воздух прояснил мысли.

Как Лэмберт и ожидал, гостиная, которую он делил с Николасом Феллом, в этот момент была пустой — как и спальня Фелла. Единственным признаком недавнего присутствия хозяина была одна из тонких сигар, которую Николас оставил недокуренной в раковине морского гребешка, служившей пепельницей. Эта сигара лежала там уже два дня. В последний раз Лэмберт видел Фелла накануне за завтраком. В тот момент друг ничего не сказал о том, что намеревается изменить привычный распорядок дня, и никаких сообщений Лэмберту он тоже не оставлял.

Лэмберт не позволил себе тратить время на размышления о том, где мог оказаться сейчас Фелл. В конце концов, этот человек не нуждался в няньках и не был обязан давать кому-либо объяснения своих поступков. Феллом руководили его исследования — точнее, его своеобразное понимание того, в чем должны заключаться исследования. И это было достаточным объяснением.

Лэмберт сменил фланелевый костюм на льняной, гораздо менее представительный, зато более удобный, так что двигаться в нем было легко. Он выбрал извилистую дорожку, которая повела его прочь от колледжа Тернистого Пути, на противоположную от дома Брейлсфордов сторону. Его маршрут пролег позади кухни, между огородом и окруженным стеной садом декана колледжа Святого Иосифа, к воротам Пембрук в восточной стене Гласкасла.

Здесь, в тени крытой галереи, окружавшей здание колледжа Трудов Праведных, Лэмберт сел на каменную скамью и стал слушать. Звук поющих голосов был ясным и чистым. Во время учебного года хор был более многочисленным, чем в пору каникул, так что звучал он сейчас не так громко, как в тот раз, когда Лэмберт впервые здесь оказался. Однако это не снижало впечатления. Множество голосов сливались воедино в чистых звуках гимнов. Именно это и зачаровывало Лэмберта — что столь разные молодые люди способны подчинить свои желания интересам Гласкасла, что личность способна отдаться служению ради всеобщего блага, что множество может стать единством.

Лэмберт поддался желанию и вытянулся на скамье в полный рост. Он пристроил шляпу себе на живот и устремил взгляд вверх, в пронизанную светом листву. Ветер, шуршащий в деревьях, сливался с пением. За листвой в небе стремительно проносились облака. Где-то собирались тучи, которые принесут новые дожди. Лето нынче самое дождливое за последние годы, как говорили люди.

Когда он впервые оказался в этом месте, в феврале, шел дождь. Трава тогда была такая же зеленая, но деревья стояли голые, а большинство цветов были желтыми: форзиция и желтые нарциссы в самом Гласкасле и дрок на склонах холма. Ветер, казалось, дул не переставая и не отклонялся от северного направления больше чем на градус-другой, так что промозглая сырость пронизывала Лэмберта до костей.

Лэмберт появился в городке в полной ковбойской выкладке. Он решил, что ученые мужи Гласкасла, суровые люди в блестящих цилиндрах, намеревались нанять стрелка-ковбоя, и приготовился соответствующим образом. Он надел свой сценический костюм и захватил кольт «Миротворец», самое надежное оружие. Эффект был именно таким, на какой он рассчитывал. На него оборачивались на каждом шагу, причем кое-кто чуть шею себе не вывихнул. И только оказавшись на территории университета, он понял, насколько просчитался. Ученым Гласкасла нужен был не ковбой, а просто меткий стрелок.

Благодаря времени, проведенному с кайова Бобом, Лэмберт считал себя артистом, призванным развлекать зрителей, однако в его намерения не входило потешать их настолько сильно, насколько он это сделал в тот день в Гласкасле. Конечно, все могло быть еще хуже. Его меткость была на уровне. Однако веселье, вызванное его костюмом, оказалось гораздо большим, чем он ожидал. Помимо того, ему пришлось приложить немало усилий, для того чтобы скрыть свое смущение. Прежде у него с этим проблем не было, даже в самые первые дни работы в шоу «Дикий Запад». Лэмберт приказал себе ободриться, но это ему мало помогло.

Превосходный ленч, когда его наконец подали, отчасти стал компенсацией за ощущение неловкости. После трапезы члены университетского совета, мужчины с самыми блестящими цилиндрами, провели Лэмберта по территории, и именно тогда он осознал весь масштаб своего промаха. Тогда он стоял именно здесь, у этой скамьи, и смотрел, как капли дождя стекают с полей его шляпы, а его проводник замолчал, чтобы прислушаться к гимнам колледжа Трудов Праведных.

Это место сразу очаровало Лэмберта. Скамья стояла в месте, хорошо защищенном от неустанного зимнего ветра, и обычно купалась в солнечном свете, так что даже в самые холодные и суровые дни подснежники расцветали в траве рядом с древними камнями фундамента. Лэмберт довольно рассеянно любовался цветами, когда звуки гимна заставили его замереть.

Множество голосов зазвучали одновременно, и хотя они не были громкими, но словно проникали в деревья, траву, в каждый мшистый камень строения — и освещали его. Музыка заполнила грудь Лэмберта и слезами обожгла глаза. Она пронзила его сердце так, как прежде это делал только вид родного дома и звучание некоторых голосов. Перемена произошла со стремительностью, которая его испугала. Только что он был самим собой и терпеливо дожидался продолжения экскурсии, а в следующую секунду уже цеплялся за гимн, с распахнутой душой и затаенным дыханием предчувствовал перемены, какие могут наступить в нем дальше.

Для Лэмберта, заслушавшегося гимнами, время исчезло — но для его сопровождающего этого не произошло, поэтому, когда терпение гида иссякло, пришлось позволить увести себя, буквально утащить, чтобы закончить экскурсию. По мере того как они уходили все дальше от сада, острота пережитого блекла, гимн становился чем-то отдельным, о чем Лэмберт способен был судить объективно.

Позднее он не мог объяснить той власти, которую обрел над ним тот гимн, не мог до конца поверить в то, что музыка сумела завладеть им настолько стремительно и мощно. Когда Лэмберт снова стал рассуждать головой, а не сердцем, его сильнее всего заинтересовало назначение гимна. Эти звуки несли в себе смысл, который, как казалось Лэмберту, он должен понять. Лэмберт был совершенно в этом уверен, однако в то же время его рациональный ум бился и извивался, словно пойманная форель, пытаясь найти объяснение, откуда могла появиться такая уверенность. Как он может настолько четко понимать нечто, с чем прежде никогда не встречался и о чем совершенно ничего не знал? Откуда такая уверенность в том, что это самое важное из всего, что когда-либо с ним случалось? И что же все-таки с ним случилось?

Очарование этой странно простой музыки не исчезло, даже когда он покинул сад. Лэмберт согласился остаться и помогать цилиндрам Гласкасла с их стрелковым проектом. Он не мог сказать, что же в том пении было особенного, что вызвало такие перемены. Он просто знал, что ему нужно слушать еще и еще. Ему нужно узнать больше. Нужно остаться здесь.

С того дня Лэмберт принял обычаи Гласкасла с максимальной быстротой и искренностью. Ему хотелось как можно лучше прийтись здесь ко двору, стать здесь своим, но если уж это невозможно, то хотя бы потратить как можно больше времени на понимание особого чувства, пробужденного пением. Ему пришлось выносить насмешливые напоминания о его дебюте, который заставлял его смущаться всякий раз, как он об этом вспоминал. Однако ему разрешили остаться.

Через два дня ему уже доверяли, зная, что он будет придерживаться тех дорожек, которые открыты ему как гостю Гласкасла. При первой же представившейся возможности, и потом при каждом удобном случае, он возвращался к скамье у колледжа Трудов Праведных. Именно в этом месте он слушал гимны. Именно там музыка объединившихся голосов проникала ему в самую глубину души. Именно там он познакомился с Николасом Феллом.

День был мерзкий: дождь еще не шел, но собирался пойти, а ветер дул не утихая. После своего первого катастрофического дня в Гласкасле Лэмберт надевал самую хорошую и наименее броскую одежду, но после получасового неподвижного сидения даже плотное пальто перестало спасать его от холода.

К Лэмберту присоединился помятый жилистый мужчина с густыми темными волосами и аккуратно подстриженными усами. Головного убора у него почему-то не было. Когда мужчина заговорил, его голос оказался тихим и почти робким.

— Извините, что помешал вам, — проговорил незнакомец, подходя к скамье, — но не видели ли вы мою шляпу?

Лэмберт невольно осмотрелся. Скамья, каменные стены, уголок сада, множество деревьев и немного цветущих подснежников — вот то, что он увидел. Шляпы не было.

— Увы, нет.

Мужчина с усталым вздохом опустился на скамью рядом с Лэмбертом.

— Чтоб их разорвало! Откуда у них эти идеи? — В ответ на вопросительный взгляд Лэмберта он извиняющимся тоном объяснил: — Мои студенты считают, что я слишком мало ими занимаюсь. В отместку они утащили мою шляпу. Мне показалось, что я правильно понял их записку с требованием выкупа. Похоже, что нет. — Он немного подумал. — А шляпа хорошая. Ради того, чтобы вернуть ее, стоит пойти кое на какие неудобства. Конечно, ничего выдающегося в ней нет. Наверное, я просто смирюсь с потерей. Кстати, позвольте представиться — Николас Фелл. А вы тот самый американец, верно?

Лэмберт заморгал.

— Я просто американец, — настороженно признал он.

— Здесь это означает, что вы тот самый американец. — Фелл дернул себя за ус. — Мерзкие юнцы. Не знаю, где они находят время, не говоря уже о силах.

— Мне казалось, что студенты Гласкасла ведут аскетическую жизнь. — Лэмберт кивнул в сторону пения. — Обряды и все такое прочее.