Возвращение из Индии

— Где вы все это время пропадали? Куда вы исчезли?

— Куда ты исчезла? — с деланным гневом передразнил ее Лазар. — Где ты так долго была? Ты обещала быть здесь в шесть, а сейчас уже половина восьмого!

— Не притворяйся, — парировала она, и нежная улыбка скользнула по ее полному лицу. — Не пытайся меня уверить, что все это время тебе было нечем себя занять.

— Не в этом дело, — сказал он с обидой. Но видно было, что он был тронут ее ответом, после чего стал собирать свои принадлежности. — Завтра у меня сумасшедший день. Но лучше взгляни, что за подарок мы здесь для тебя приготовили. — И он протянул ей фотографии, которые она схватила с детским криком восторга, и, не взглянув на меня, стянула со своих плеч накидку и с энтузиазмом воскликнула:

— А мы уже думали, что случайно допустили при съемках передержку. — Не теряя времени, она открыла свой зонтик и пристроила его сушиться в углу, села удобно в кресло, стоявшее между двумя огромными фикусами, достала очки и начала один за другим рассматривать снимки, ухитрившись в то же время вежливо поблагодарить секретаршу, предложившую ей чашку горячего чая, и отклонить возражения Лазара, утверждавшего, что им нужно как можно скорее оказаться дома, и все это с улыбкой, не покидавшей ее лица. — Дай мне минуту, — говорила она, — позволь мне расслабиться на одну минуту. Я до смерти продрогла.

Секретарша, выглядевшая совершенно счастливой от присутствия жены Лазара, вспомнила обо мне и, повернувшись в мою сторону, тактично спросила, не присоединюсь ли я к ним. И хотя я был уже одной ногой в коридоре, я не смог отказаться, ощутив всю гипнотическую силу, притягивавшую меня к этой женщине, неповоротливой в зимних ее одеждах, с веснушчатым, раскрасневшимся лицом. Узел на голове распустился снова, ноги, которые из-за черных ботинок кажутся еще длиннее, скрещены, она сидит, бесхитростно радуясь, издавая время от времени мягкий смешок при виде изображения на фотоснимках, запечатлевших ее саму и ее мужа во время путешествия, о котором, он, по его словам, успел уже совершенно забыть.

Тем временем расторопная секретарша внесла поднос с чайными чашками и кусочками торта с кремом, остававшимися от какого-то мероприятия в административном крыле. Жена Лазара поблагодарила ее с присущей ей доброжелательностью и склонностью к преувеличениям.

— Вы просто спасли мне жизнь. У меня все в горле пересохло. Все утро я бегала, устраивая свою мать в дом для престарелых.

— Ваша мама хочет жить в доме для престарелых? — пораженно спросила секретарша. — Но почему? Я встретила ее в кафе месяц назад, и она выглядела великолепно.

— Да, — благодушно подтвердила Дори, как если бы несла персональную ответственность за то, как выглядит ее мать, — да она выглядит отлично и справляется со всеми делами, но пока мы были в Индии, ей стало известно, что появилась возможность занять освободившееся место в доме для престарелых, на которое она подала заявку несколько лет тому назад. Мы об этом совершенно забыли, поскольку там никто не собирался умирать. Как бы то ни было, она у нас совершенно независима и вполне могла бы жить в своей собственной квартире. Но она боится, отказавшись, потерять это место. Что я могу сделать? Мы обязаны уважать их желания. — И она повернулась ко мне, как бы изумленная моим безмолвным присутствием, и тем своим доверительным тоном, который в последние дни путешествия установился между нами тремя, повторила вопрос, оставшийся пока без ответа: — Ну, так чем же вы занимались все это время? — А увидев, что я раздумываю над ответом, как если бы я был не вполне уверен, что она имеет в виду, прибавила доверительно: — Вы уже оправились от нашего путешествия?

И хотя я был благодарен ей за это «наше», я не в состоянии был произвести ничего, кроме:

— В каком смысле?

— В каком смысле? — повторила она, сбитая с толку педантизмом, скрытым в моем вопросе. — Я не знаю. В конце путешествия вы показались мне огорченным и подавленным.

— Подавленным? — пробормотал я ошеломленно. Сразило меня то, что тайная моя любовь для нее показалась обычной депрессией. Тем не менее меня обрадовало ее внимание к моему настроению. — Огорченным? — И я улыбнулся ей, придав моей улыбке оттенок иронии. — Почему вам это показалось?

Она тут же стала оглядываться, ища своего мужа, который, похоже, должен был подтвердить ее ощущения. Но он, потеряв терпение от этой пустопорожней болтовни, собрал со стола все бумаги и папки, защелкнул свой «дипломат», и, поднявшись, демонстративно выключил настольную лампу, бросив при этом откровенно враждебный взгляд в сторону жены, которая доедала свой кусок торта.

— Нам показалось, что вы огорчены, — продолжала Дори, — из-за того, что вы потеряли место в отделении Хишина.

Лазар, который в это время надевал свой короткий, цвета хаки, дождевик, натянул затем на голову забавную меховую шапку и доверительно сообщил:

— Не беспокойся. Мы нашли ему временную работу в отделении у Левина.

— В терапевтическом отделении? — с энтузиазмом спросила его жена и повернулась ко мне: — Ну, теперь вы довольны?

— Он доволен, — ответил за меня Лазар. — Почему бы ему не быть довольным? Ты же сама слышала, что Хишин твердил все время: он прирожденный терапевт, и там его ожидает достойная работа. — Но увидев, что его жена продолжает неторопливо прихлебывать чай, вскричал, теряя терпение: — Ну, Дори, заканчивай, хватит уже, нам пора двигаться домой!

Но она, словно не слыша, продолжала допивать остатки чая, как бы демонстрируя свою независимость и способность пребывать в полной гармонии с окружающим ее миром, — по крайней мере, до тех пор, пока она не находится в одиночестве. Затем она не торопясь поднялась и завернулась в длинную черную шаль. Достала из своего кармана голубой шарф, а вслед за этим лист бумаги, который протянула секретарше, которая колебалась между естественной преданностью Лазару и восхищением, относящимся к его жене. А Дори, одарив ее улыбкой, сказала дружелюбно:

— Как вы полагаете, могу ли я оставить вам это медицинское свидетельство моей матери, требующееся для дома престарелых, с тем чтобы профессор Левин заполнил его? Я сама позвоню ему сегодня вечером и все объясню.

— Тебе придется запастись терпением, — вмешался Лазар, в голове которого явно прозвучало злобное удовлетворение. — Левина здесь нет, он болен.

— Что? Он опять заболел?! — вскричала его жена, которая, судя по явной тревоге в ее голосе, определенно знала о сути этой таинственной болезни. — Так что же нам делать? Мы должны вернуть анкету не позднее, чем через день.

— Никакой трагедии не произойдет, если твоя мамочка обратится на этот раз в обычную поликлинику, — твердо заявил Лазар. — Каждый месяц она платит за эту возможность и никогда ею не пользуется.

— Об этом не может быть и речи, — так его жена отмела саму возможность подобной ситуации, после чего повернулась к секретарше за поддержкой. — Как он себе это представляет — она идет сама по себе в обычную поликлинику. И к кому она там обратится? Ведь она уже более десяти лет не обращалась к врачу. — Но Лазар выглядел слишком усталым после напряженного рабочего дня, чтобы заниматься еще и этой проблемой; он схватил зонтик жены, собрал пустые чашки из-под чая, поставив их на поднос, быстро сгреб остатки торта, оставленного его женой, отправил их в рот и поспешил к двери, где я ожидал, когда уже можно будет уйти.

— Возможно, какой-нибудь другой врач из терапевтического отделения может сделать это вместо профессора Левина? — заботливо предположила секретарша.

— Я никого не могу просить об этом, — отрезал Лазар. — Это не моя частная больница, и врачи в ней не мои слуги. Левин — мой друг. А потому наблюдает за матерью Дори. Так что не произойдет никакой трагедии, — повторил он, поворачиваясь к своей жене и снова говоря злобным тоном, — если она сходит в поликлинику. Уверен, ее это не убьет.

И он погасил в комнате свет, несмотря на то, что в ней еще оставались две женщины. Оглянувшись, я увидел на стене две тяжелые тени в западне из листвы огромных растений, и снова мое сердце было поражено ускользающим и непостижимым очарованием этой непонятной женщины. Мне оставалось только дождаться подходящего времени, чтобы распрощаться с ней, чего делать мне явно не хотелось. Они прошли через ярко освещенный вестибюль, миновав ряды компьютеров и пишущих машинок. Я не двигался, ожидая, пока она пройдет мимо меня. К моему удивлению, я ощутил сладкий запах ее духов, которые она купила в аэропорту, когда мы прилетели в Нью-Дели, — и там же она спрашивала нас, насколько эти духи нам понравились. В эту минуту она была занята некоей длинной и очень запутанной историей, с которой Лазар несомненно успел уже познакомиться за долгий рабочий день, и которую я волей-неволей должен был выслушать тоже, поскольку тащился позади всех — молодой врач, чье положение в больнице значительно ухудшилось, — хотя участие в поездке в Индию, казалось, придало ему статус некоего отдаленного члена этой семьи, пусть даже не в глазах секретарши, которой подобные вещи совсем не касались, — но достаточно, чтобы, к примеру, предложить мне место у доктора Левина. Или чтобы сопровождать милую бабушку этого семейства во время посещения поликлиники на следующий день под моросящим дождем. А после часами ожидать в очереди, чтобы уломать медицинского чиновника выдать без проволочек старой женщине требуемый бюрократами документ.

Но пока мы толклись в коридоре, не в силах расстаться, сердце мое внезапно переполнилось радостью. Мне пришло в голову, что мне не требуется в этом конкретном случае никакого благоволения со стороны всемогущей секретарши, — я сам, лично, мог предложить свою помощь и тем укрепить ту непрочную (один только я знал, насколько непрочную) нить, которая привязывала меня к этой невероятной женщине.

* * *

Итак, перед тем как расстаться с ними в тускло освещенном главном коридоре, я остановился и попросту предложил им свою помощь в заполнении всех необходимых медицинских анкет, требуемых домом для престарелых. И я увидел, как засияли глаза Дори, хотя она и не произнесла ни слова, ожидая, что скажет Лазар. Он определенно колебался, не желая снова оказаться у меня в долгу; но затем обнял меня за плечи и сказал:

— Вы на самом деле готовы это сделать? Это великолепная идея. К тому же ведь вы завтра свободны, верно? — И тут же, в дополнение к «великолепной идее», выдвинул условие — на этот раз моя помощь будет оплачена надлежащим путем, чтобы не получилось так, как с путешествием по Индии, которое я им практически поднес в подарок.

Его жена поразилась:

— Как это могло произойти, что мы ему не заплатили? — повернулась она к мужу.

— Он сам отказался от платы, — сердито пробурчал Лазар и добавил, обращаясь ко мне: — Ну, что же вы застыли! Скажите ей сами.

— Это неправильно, — железным голосом, заявила Дори несколько истерично, на что, я знал это, она была способна. — Это неправильно, — повторила она. — Мы не можем пользоваться тем, что он в отпуске.

— А мы и не пользуемся тем, что он в отпуске, — с некоторым смущением внес коррективы Лазар. — Мы организовали все таким образом, как если бы все эти две недели он находился в больнице, и пусть до поры до времени все так и остается. Пока мы не решим, что нам делать.

— Но это ведь невозможно, — напустилась она на своего мужа. — А кроме всего, это просто противозаконно.

Я был в восторге от этого неожиданного представления. Сделав шаг, я остановился прямо перед ней и в желтоватом коридорном свете посмотрел через стекла очков в ее глаза, вокруг которых от ее автоматических улыбок уже легло множество мелких морщинок.

— Мадам адвокат, — обратился я к ней новым, легкомысленным тоном, который, без сомнения, удивил их всех не меньше, чем меня самого. — В чем здесь противозаконность? В дружбе? — Здесь я взял тонкую руку секретарши, которая, казалось, была в восторге от того духа легкомыслия, исходившего от меня не без поощрения со стороны Лазаров: — Вот кто в качестве свидетеля может предстать перед любой комиссией по расследованию или судом присяжных и поклясться, что я не только не получал каких-либо выгод от знакомства с директором больницы и его женой, но даже наоборот, они не смогли помочь мне вернуться в хирургическое отделение. Все, что было в их силах — это позволить мне поработать временно подменным врачом в терапии. — И, вытащив из кармана маленький блокнот для рецептов, я быстро набросал номер моего телефона, на случай, если они его не запомнили или даже выкинули куда-нибудь, а себе записал адрес матери Дори и ее телефон, договорившись, что завтра поутру мы созвонимся и уточним, когда мы встретимся.

— Я постараюсь быть с вами, — пообещала она.

— Это было бы крайне желательно, — ответил я просто.

И они, еще раз тепло поблагодарив меня и протянув попеременно руки, чтобы открыть друг перед другом вращающуюся дверь, подобно паре неуклюжих медведей, вышли под дождевые струи, заливавшие ярко освещенную площадь.

Вот так, подумалось мне с удовлетворением, протянулась еще одна нить, способная укрепить установившиеся между нами в Индии отношения, которые начали уже было ослабевать и, без сомнения, вскоре исчезли бы сами собой. Но сейчас, когда судьба выхватила скальпель из моих рук и я против собственной воли превратился в терапевта, я смог стать для них семейным врачом и лечить воспаления горла, измерять кровяное давление, следить за показаниями термометра, реагировать на таинственные боли в желудке и, не исключено, давать советы, касающиеся избыточного веса, — и все это одновременно с ненасытной лихорадкой этой странной, невозможной любви, обреченной длиться до тех пор, пока не исчезнет сама собой, в чем я нисколько не сомневался. Но стоило ей, этой невысокой и неловкой женщине, пытающейся держать свой зонтик над головой мужа, поспешно шагавшего к их машине, скрыться из вида, как я вновь ощутил странное томление. Было ли то, что я испытывал к ней, при детальном размышлении, простой похотью? Да, похоть я испытывал, но все было не так прямо и не так просто, потому что в течение долгого времени мои ощущения были смутными и непонятными мне самому. Так, в своих фантазиях мне не хотелось поскорее раздеть ее; мне достаточно было воскресить запах ее тела, чего можно было достичь не только благодаря близости к ней во время путешествия, ибо на самом деле все возникло еще до него, а именно — в большой спальне их квартиры в Тель-Авиве, когда она настояла на том, чтобы я сделал ей прививку, и я на мгновение увидел ее большие, но прекрасной формы груди, усеянные поразительным количеством необыкновенно больших родинок, и, если говорить правду, именно сами эти родинки, а не груди возникали в моем распаленном воображении, когда я лелеял надежду стать частью ее сокровенного бытия.

Я двинулся обратно в направлении моей хирургической палаты, чтобы сказать прощальные слова тем, кто там окажется, собрать свои скромные пожитки и засунуть пальто в мешок для химчистки, на котором красовалось мое имя. И я снова начал удивляться тому, что собирался я делать со все увеличивающимся притяжением моим к этой женщине, которая выставляла меня на посмешище даже в собственных глазах. Хотел ли я и на самом деле завоевать ее в одолевавших меня фантазиях? Не исключено, что все, чего я от нее хотел, сводилось к вдохновению, которое помогло бы — должно было помочь — мне в выборе девушки, в которую я мог бы влюбиться: такую, какую я и мои родители одобрили бы в качестве будущей жены. И тогда получается, что все, чего я хотел, это некоей близости, которая раскрыла, нарисовала бы облик той юной девушки, какой сама она когда-то была со всеми этими родинками, щедро рассыпанными по плечам и рукам, как некие таинственные знаки тех времен, когда она была не только моложе, но и тоньше, и подобно котенку передвигалась игривой походкой на длинных своих ногах. Тогда, удайся моя попытка, я воссоздал бы более точную картину, представил бы себе ясно тот тип женщины, с которой хотел бы связать свою жизнь. Родители полагали, что моя погруженность в профессию и моя преданность им отрицательно сказываются на моих эротических потенциях. Они ошибались. Даже после двадцати четырех часов дежурства в больнице, когда совершенно обессиленный я возвращался домой, и, почти засыпая, стоял под горячим душем, я был в состоянии извергнуть из себя мощную струю спермы. Так что вопрос был не в моей половой мощи, а в невозможности представить себе ту девушку, в которую я мог бы влюбиться. Потому что когда мои пути вновь пересекались с бывшими подругами, с которыми меня связывали приятные, но ни к чему не обязывающие воспоминания в прошлом, и которые теперь были замужем или отбыли в иные края и оказывалось, что за это время они, как правило, становились более красивыми, более интеллигентными и более зрелыми, ощущение потери было особенно болезненным, поскольку я знал, что упустил свой шанс не из-за высокомерия или эмоциональной стерильности, но исключительно по причине летаргии — но не физической, а эмоциональной, источник которой находился во все возрастающей способности не только довольствоваться одиночеством, но и наслаждаться им. И тут я натыкаюсь на женщину, которая во всем противоположна мне. Чья неспособность оставаться дома в одиночестве, без мужа под боком, оказывается не только не смешной, не раздражающей нисколько, но даже по своему глубоко привлекательной.

На следующий день я проснулся спозаранку, хотя совершенно свободно мог спать допоздна — мне не приходилось так спать с тех пор, как я окончил университет. Мне не только не нужно было идти на работу, у меня и работы-то никакой не было — до тех пор, по крайней мере, пока профессор Левин, не определится со своими претензиями ко мне. А потому я решил предаться отдыху и не только не бриться, но и не вылезать из пижамы, оставаясь в постели до тех пор, пока не зазвонит телефон. Более того, я был готов к тому, что жена Лазара не позвонит вообще, и решил по этому поводу не грустить, продлив себе удовольствие от процесса ожидания, скрасив его новым погружением в глубины «Краткой истории времени», которую я невольно забросил в последние дни пребывания в Индии, где атмосфера не способствовала общению с научными книгами подобного рода; сейчас же, решил я, самое время было разобраться с некоторыми особо невразумительными главами этой книги снова. Ибо прежде всего это была популяризаторская книга — так, по крайней мере, обещала ее обложка, и пусть медицина может лишь косвенно быть отнесена к чистой науке, было бы малопонятно, почему дипломированный выпускник Еврейского университета не в состоянии понять секрета «Большого взрыва» и загадки «черных дыр» расширяющейся Вселенной. А потому, распластавшись под простыней я предался размышлениям о прелестях космической свободы, которые были тем радостнее, что за окном непрерывная непогода заливала эту Вселенную потоками дождя, делая долгое мое ожидание звонка все более и более беспочвенным. Было уже около трех, когда я сделал вывод, что Дори решила отказаться от моих услуг, и та слабая связь, что восстановилась между нами, порвалась безо всякой видимой причины. Тем не менее я отказался от мысли покинуть квартиру — даже для того, чтобы купить упаковку молока и немного сыра. Более того, я даже не спустился на первый этаж, чтобы заплатить владелице дома за уборку лестницы. Вместо этого я прибавил в батарее тепла и снял с себя пижамную куртку.

По наступлении сумерек я предался разнообразным, собственного изготовления соображениям о судьбе Вселенной, чье будущее снова обратится в нечто с радиусом, равным нулю, и невообразимой плотностью, в противоположность тому, что произошло во время «Большого взрыва», о чем Хокинг, похоже, тоже не смог построить ясной и убедительной теории. За все это время телефон так и не зазвонил, но я отказался от мысли проявить инициативу, не желая ронять свое достоинство, и считая, что звонок этот нужен им не меньше, чем мне. Я отключил в ванной нагреватель, но так и не решился встать под душ, опасаясь, что когда телефон зазвонит, я его не услышу. А когда я понял, что день идет к концу и уже наступает вечер, то решил отменить и ежедневное бритье. Этот день, таким образом, оказался днем всеобъемлющего отдыха — физического, совместившегося с чистым духовным удовольствием, и сейчас, когда я принялся за ужин, который сам себе и приготовил, я почувствовал, что наконец проник в суть рассуждений Хокинга о черных дырах в их логической и эмоциональной составляющих, и я принялся разглядывать его лицо, лицо преждевременно постаревшего ребенка, смотревшее на меня с обложки его книги, полной веры в способность интеллигентного обывателя понять его. И только с наступлением темноты, вместе с которой в мою душу закрылась грусть, я решил позвонить старой даме прямо в дом и представиться ей, не будучи, впрочем, уверен, что она запомнила меня.

Но я ошибался! Она не только в ту же секунду узнала, кто я такой, но и не забывала, ибо, как выяснилось тут же, весь этот день полностью готовая, провела в ожидании моего звонка у телефона, не выходя из квартиры, поскольку жена Лазара уверила ее, что я записал номер ее телефона и адрес с единственной целью связаться с ней непосредственно и договориться с нею о времени и месте встречи, удобном для обеих сторон. И хотя они еще не раз говорили друг с другом в течение этого дня, жена Лазара просила ее воздержаться от звонков ко мне на том основании, что я — человек необыкновенно занятый, и если не звоню, то потому лишь, что не имею возможности даже набрать номер. «Я очень, очень виноват», — несколько раз повторял я, разговаривая со старой леди, которая необыкновенно твердо каждый раз освобождала меня от чувства вины, но не скрывала, что сердится на свою дочь за то, что та ввела в заблуждение нас обоих.

— Забудем об этом, — сказала она в конце концов. — Давайте решим, когда мы сможем встретиться.

Я, признаю, принял ее извинения с энтузиазмом, как если бы мы вели речь не о визите к врачу, а о романтическом приключении.

— Когда вам будет угодно.

Старая леди вдруг весело рассмеялась:

— У меня не предвидится на сегодня больше никаких свиданий.

— Тогда, — предложил я не раздумывая, может быть, завтра утром?

— Завтра утром? — сказала она. — Очень хорошо! Или завтра днем, если это вас больше устроит. Или даже сейчас, если хотите.

— Сейчас?! — воскликнул я в изумлении. — Но уже почти что ночь.

— Еще нет, — протестующее раздалось из телефонной трубки. — Только что закончили передавать вечерние новости. А после них следует еще множество программ.

Еще некоторое время я колебался, но затем сказал:

— Дайте мне чуть-чуть времени, чтобы собраться. Сейчас без двадцати минут десять. Я могу быть у вас в половину одиннадцатого.

— Вы найдете меня здесь, даже если доберетесь позднее, — шутливо ответствовала пожилая дама. — А я, не теряя времени, позвоню Дорит. Может, она тоже захочет к нам присоединиться.

— О, да! Мне кажется, это замечательная мысль, — сказал я и поспешил под душ.

Несмотря на всю мою спешку, я приехал позднее половины одиннадцатого: пока я валялся в постели, решая проблемы расширяющейся Вселенной, большинство городских артерий Тель-Авива превратились в настоящие озера, в мутных и желтых водах которых у меня не было никакого желания утонуть, не хотелось мне также залить водой мой ящик с инструментами — подарок родителей по поводу получения мною диплома врача. А потому я приковал цепью свою «хонду» к столбу возле стоянки такси, на одном из которых я и отправился на Гризим-стрит, одну из тех маленьких улочек на севере города, что примыкая к основным дорогам сами по себе оставались тихими. В их зелени располагались ухоженные комфортабельные виллы. Жена Лазара пока что отсутствовала. «Но она приедет», — обещала ее мать, которая, будучи много старше, в отличие от Дори, выглядела подтянутой и стройной. На ней был сшитый на заказ костюм из чистой шерсти и красивые туфли. Квартира с центральным отоплением была вылизана до блеска, хотя мебель показалась мне старой. На низеньком столике возле тахты стоял чайный сервиз и тарелки с печеньем и орехами, находившимися там, скорее всего, с самого утра.

— Давайте начнем, не дожидаясь ее, — предложил я и попросил достать медицинскую анкету-вопросник, требующуюся для дома престарелых; ее-то и надо было в первую очередь заполнить.

Усевшись возле столика, я начал расспрашивать хозяйку о ней самой и тех болезнях, которые она перенесла, начиная с самого детства. Затем вынул сфигмоманометр, но прежде чем я успел приладить его к хрупкой руке старой дамы, она призналась — а может быть, просто вдруг вспомнила, — что время от времени давление крови у нее подпрыгивало: систолическое — до двухсот, диастолическое — до ста десяти.

— Ну, это мы вскоре увидим, — сказал я и измерил ее давление несколько раз. Каждый раз показания несколько различались, но средний показатель был немного высоковат. — Как вы чувствуете себя в данную минуту? — вежливо спросил я. — Вы удовлетворены?

Чуть порозовев и задумавшись на минуту она ответила:

— Наверное, да, — улыбнулась она, чем напомнила мне загадочную улыбку ее дочери.

Я попросил ее показать мне таблетки, предписанные ей профессором Левиным, которые она принимала нерегулярно, потому что от них она впадала в сонливость и депрессию. В чем не было ничего удивительного, ибо они содержали сильное снотворное, употреблявшееся в палатах интенсивной терапии.

— Может быть, взамен этого я дам вам что-нибудь и помягче, — предложил я, — но при условии, что вы будете принимать это регулярно. Даже половины… более того, четверти таблетки достаточно. Главное — это регулярный прием. — С этими словами я поднялся, пошел на кухню и отыскал большой нож, чтобы показать ей, как легко можно разделить таблетку на четвертинки.

На пути обратно в гостиную, я услышал, как поворачивается ключ в наружной двери, которая, открывшись, впустила жену Лазара. Волосы ее были мокрыми от дождя, на ней был черный бархатный комбинезон, который я видел во время второго посещения их дома. На ногах у нее были красивые белые кроссовки. Она была бледна и абсолютно без макияжа. Увидев нож в моей руке, она предостерегающе подняла палец и сказала наполовину шутливым тоном:

— Надеюсь, вы не собираетесь оперировать здесь мою маму. Я больше не хочу никаких недоразумений между нами.

Я оставался у них далеко за полночь. Мы говорили о страданиях, недомогании и боли, а также о пристрастиях питания. Затем я провел ревизию домашней аптечки и предложил некоторые изменения, которые я написал на листке из своего рецептурного блокнота, который как-то напечатали для меня мои родители — там был мой иерусалимский адрес. Затем я попросил ее снять белую шелковую блузку, чтобы я мог прослушать стетоскопом ее легкие. Дори помогла мне освободить софу и усадила свою мать поудобнее, так, чтобы я мог обследовать еще и внутренние органы. Ее кожа была вяловатой, но благоухала дорогим мылом, у нее было тело молодой женщины. Родинки на нем располагались совсем по-другому, чем у дочери. Дори сидела со мною рядом и смотрела на мои пальцы, обследовавшие живот ее матери. Вспоминала ли она в эту минуту сумрачную комнату тайского монастыря в Бодхгае? Мне очень хотелось спросить ее об этом, но я удержался. В конце концов я закончил обследование и сел заполнять вопросник, стараясь сделать это как можно тщательнее. Вообще здоровье пожилой дамы было вполне удовлетворительным, а потому мне показалось, что профессор Левин предписал ей неоправданно жесткий режим. Такой подходил скорее человеку, проходящему курс лечения в больнице, чем живущему обыкновенной жизнью изо дня в день. Следствием этих предписаний было то, что она страдала от жестоких запоров. Я предложил несколько вариантов, способных уменьшить страдания, снизив прием лекарственных препаратов. Длительный отдых в течение целого дня прояснил мое сознание и вызвал поток красноречия, так что когда я закончил свою работу, то счел возможным остаться еще немного на чашечку чая в обществе обеих дам, которые, в свою очередь, никуда не спешили, несмотря на то, что за это время Лазар уже дважды звонил жене. И я подумал — он, что, так же боится оставаться дома в одиночестве?

Ночь, в которую я вышел, была совсем не похожей на ту, в которую я прибыл в этот дом. С усеянного звездами и прояснившегося неба на лобовое стекло автомобиля Дори сыпались бриллиантовые искры. Дори вызвалась довезти меня до места, где ожидала посаженная на цепь «хонда». По дороге она поддразнивала меня, расспрашивая о тех желтых озерах, которые так меня напугали несколькими часами ранее и которые сейчас, уйдя в дренажную сеть, совершенно исчезли. Так для чего же, в первую очередь, вам нужен ваш мотоцикл? — невинно спрашивала она. По некоторым соображениям, я счел этот вопрос сугубо личным, хотя на самом деле затруднился бы дать удовлетворительный ответ. Вместо этого я выразил свое восхищение старой леди и спросил Дори, что они собираются делать с квартирой. Собираются ли они ее продавать?

— Нет, — отвечала она, ведя машину очень медленно, но не проявляя робости по отношению к другим водителям. — Вначале мы планируем сдавать ее в аренду, чтобы мама в любую минуту могла к себе вернуться, если в варианте с домом для престарелых что-нибудь пройдет не так.

— Так вы уже нашли кого-то, кто будет вашу квартиру арендовать? — мягко поинтересовался я.

Дори устало покачала головой.

— Еще нет. До сих пор мы еще не занимались этим вопросом вплотную.

— Почему я спрашиваю, — объяснил я. — Потому, что сам ищу квартиру на съем.

Она взглянула на меня с непонятным подозрением, словно пытаясь отыскать в моих словах скрытые мотивы.

— А сколько вы платите за аренду сейчас? — спросила она.

Я назвал сумму.

— Это немного, — констатировала она со знанием дела. И была права: платил я действительно мало. После этого она пристально поглядела на меня. Я заметил у нее намечающийся второй подбородок, утяжелявший очертание нижней половины лица. — За квартиру моей матери мы захотим более высокую плату, — информировала она меня. — Квартира того стоит.

— Я не сомневаюсь, — мягко ответил я, глядя перед собой на дорогу, как если бы сам сидел за рулем. — Меня это не пугает. И не только потому, что мне было бы приятно думать о вас, как о моей квартирной хозяйке, но и потому также, что, может быть, я вскоре женюсь, и тогда рядом будет еще некто, способный облегчить мне это финансовое бремя.

И тут я заметил, как улыбка на ее лице куда-то подевалась. Лицо ее покраснело — это ясно было видно в свете проносящихся навстречу машин.

— Вы собрались жениться? — тихо спросила она так, словно сама возможность жениться была для меня исключена.

— Ну, не буквально… пока еще нет, — ответствовал я с таинственной улыбкой, переполненный симпатии и любви к ней. — Дело в том, что пока еще нет даже кандидатуры… но я чувствую, что она уже существует где-то, даже если сама не догадывается о моем существовании.

VIII

Но на самом деле, как совершаются браки? Почему две совершенно независимых личности решают вдруг связать себя, друг с другом одной цепью, пусть даже тоненькой и нежной? В чем заключена, где скрывается тайна, по которой неведомым путем, в глухую полночь школьница в бледно-голубой униформе со значком, приколотым напротив сердца, оказывается в незнакомом доме, где она сидит, склонившись, над книгами и учебниками за кухонным столом, после чего ее ждет пустая кровать, — эта ли тайна занимает их мысли, привязывая друг к другу чтобы превратить в добровольных рабов, готовых нести ответственность, пусть даже превышающую их возможности.

Ну так вот они перед нами, дрейфующие невозмутимо вниз по реке, в то время как невидимая цепь, соединившая их под поверхностью вод, потихоньку покрывается ржавчиной, словно пленкой. И даже когда они ступают на покрытый зеленью берег и методично выискивают в траве невидимые семена и личинки насекомых, их естественная и свободная поступь скрывает точно отмеренное расстояние между ними, жестко поддерживаемое личностью, которая, сняв свои надтреснутые очки в металлической оправе, устроилась, опустив взор полузакрытых глаз на маленькой копне сена рядом с рекой, подставив слабую грудь лучам весеннего солнца.

А знают ли они, как лететь? И кто позаботится о том, чтобы и в воздухе ничто их не разделило? Эта пара привлекает наше внимание; серьезное создание протягивает длинную, черную, поблескивающую шею по направлению к нам и глядит пристально одним глазом, неизвестно кому — самке или самцу — принадлежащим; ответа на этот вопрос нам не дано узнать. Взгляд устремлен на нас. И прежде чем мы получим ответ на вопрос, которым задались, клюв, огромный и сильный, как меч, пробивает слабую грудь, чья таинственность остается сокрытой в мареве весеннего солнца, а четыре огромных и серых крыла, взмывают в небо, разрывая в клочья все, что их соединяло.

* * *

Я несся обратно, взрывая чистый ночной воздух ревом моего мотоцикла, который всегда чутко отзывался на то, что происходило во мне, — сейчас это было восхищение; я протянул от себя к этой женщине еще одну нить, которую ей, даже при желании, трудно будет разорвать. Ибо если я становился квартиросъемщиком, связь между нами переставала зависеть от случайностей медицинской жизни и моего положения в больнице; равным образом она переставала зависеть от желания или присутствия Лазара; отныне она базировалась на вполне легальных контактах, в которых мы оба оказывались равноправными сторонами; контактах, которые включали не только квартплату, долговые обязательства и депозиты, но равным образом обычную корреспонденцию, муниципальные налоги, сломавшийся бойлер, протекающие трубы и, кто знает, даже недовольные жалобы соседей, если я, к примеру, решу устроить у себя вечеринку. Короче говоря, новые и ни от кого не зависящие связи, которые не были бы целиком связаны с путешествием по Индии и его день ото дня слабнущими последствиями, явно указывали на то, что для спасения и укрепления этих связей лучше переплатить за аренду квартиры, даже если для этого придется снова подрядиться на ночные дежурства в MADA[2], как я делал это в дни своего студенчества, и покончить с этим вопросом. А кроме того, сейчас у меня появилось больше свободного времени, поскольку энтузиазм и преданность, которые я проявлял по отношению к Хишину и его отделению хирургии, вовсе не были необходимы в отделении терапии, если профессор Левин и в самом деле согласен был взять меня к себе после победы над своей таинственной болезнью и выяснения тех проблем, что возникли между нами в связи с проведенным мною переливанием крови.

Но захочет ли она сдать мне квартиру после того, что я сказал? Если она вспомнит об этом сейчас, это, не исключено, должно привести ее в смущение. И я сомневался, что она расскажет об этом Лазару, который, несомненно, в эту минуту ждет ее, лежа в постели. Мне трудно было представить, что после объяснения, почему она вернулась так поздно, и описания всех тех медицинских процедур, которым мне пришлось подвергнуть ее мать, она вдруг добавит с обычной своей таинственной улыбкой: «Ты не поверишь, но я уже нашла арендатора для маминой квартиры». Даже если у них не существовало секретов друг от друга, и если на самом деле в моих последних словах, довольно двусмысленных, не было ничего, что могло бы насторожить Лазара, было совершенно невозможно предположить, что Лазар, весь во власти прерванного сна, что-то заподозрит. Разумеется, нет. Он просто сядет на смятой постели, как он (я видел это во время первой ночи в Нью-Дели, когда оказался в одной комнате с ними) делал это, проснувшись, и воскликнет: «Да? На самом деле? Он хочет снять эту квартиру? Как это случилось? Она ему действительно нравится?» — но на самом деле утверждаясь во мнении, что все мои желания сводятся исключительно к укреплению моих связей с ним, что, в свою очередь, связано с надеждой повлиять на Хишина, чтобы тот изменил свое решение. Думаю, Лазар полагал, будто я и вправду считаю его всемогущим в больничных делах, тогда как я знал, что даже если он и мог сделать что-либо, он никогда не стал бы вмешиваться в профессиональные назначения для того хотя бы, чтобы сохранить свое влияние для более важных дел. Затем она распустит свой узел волос, высвободив длинные локоны, снимет очки, положив их рядом со столиком и просунет голову в вырез ночной рубашки с разбросанными по ней бледно-желтыми цветами. Она будет сидеть так, втирая крем в свои длинные голые ноги, пресекая самым решительным образом все попытки мужа заглянуть в ее сердце и продолжая одновременно массировать обнаженные ступни, и все неспроста, ибо она уже почувствовала, что я имел в виду ее, и только ее, и в самой глубине охватившего и захлестывавшего ее изумления таилась небольшая доля жалости ко мне, жалости, показывавшей, что она понимала: что-то сломалось, что-то нарушило мое внутреннее равновесие, тот баланс, что был мне присущ, и случилось это в то время, что мы вместе с нею путешествовали по Индии. А потому она сочтет за лучшее попридержать язык и ничего не рассказывать мужу из того, что произошло между нами, и не мешать ему лежать, вытянувшись на простынях, наблюдая, как становятся всё уже, превращаясь в точки, налитые сном зрачки, чутким ухом прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнаты Эйнат, которая все еще не могла победить до конца последствия своего гепатита, и которая сейчас, проснувшись, пошла на кухню. Затем она скользнет под одеяло к мужу, пощекочет его тихонько и скажет: «Погоди… подожди… не засыпай еще чуть-чуть. Обними меня, согрей меня немного…» — и положит обе свои озябшие ноги на его согревшиеся во сне бедра.

Да, так… И все же я был рад первым недвусмысленным признакам эмоций, которые мне удалось вызвать в этой женщине. Да, я знал — это все безнадежно, это абсурд; и даже если и имелся какой-то шанс, возможность, это не вело никуда — я отказывался разрушить мою любовь собственноручно, и в то же время я ничего так не хотел, как эту женщину, которая возникла на моем жизненном пути после долгих лет эмоционального одиночества и отсутствия любви; равным образом не хотел я, чтобы ее разрушила она сама, с тем изяществом, с которым она сминала свои тонкие длинные сигареты, которые Лазар с неприкрытой злостью запрещал ей курить. А потому я сказал самому себе: «Ты должен арендовать эту квартиру, чего бы это ни стоило…» И поскольку я был не в силах заставить себя лечь в постель после целого дня безделья, а взгляд в окошко недвусмысленно свидетельствовал, что буря улеглась, я не мог придумать ничего лучшего, как натянуть свою кожаную куртку и, напялив шлем, отправиться неспешно опять на ту же улицу и к тому же дому, где я уже видел себя квартиросъемщиком. В темноте я пытался составить представление о соседях, разглядеть близлежащие магазины и понять, найду ли я возможность парковать мою «хонду» под одним из козырьков зданий или, на худой конец, рядом с колонной дома. Всем, что я сумел разглядеть, я остался доволен, включая близость к морю, расстояние до которого я прошел за несколько минут, шагая вниз по направлению к пляжу, где долго стоял, глядя на волны, с силой накатывавшие на берег, хотя даже малейшие признаки недавнего шторма уже исчезли без следа.

Начинался период неопределенности. В управлении по кадрам больницы я числился как соискатель определенной должности, но на самом деле я как бы повис в воздухе, ожидая, пока профессор Левин оправится от своего недомогания, которое у меня вдруг стало вызывать некоторые подозрения. Секретарша отделения и некоторые сестры отделывались от меня туманными объяснениями по телефону, и так это продолжалось до тех пор, пока я не отправился в больничный кафетерий, уверенный, что наверняка наткнусь на кого-нибудь из терапевтов отделения, способных пролить свет на эту загадочную ситуацию. А для начала я решил пробраться в операционную палату и забрать оттуда свой халат с вышитой на нем моей фамилией — это следовало сделать раньше, чем халат исчезнет, как исчезали многие личные вещи — и не только в нашей больнице. Но в последнюю минуту я отказался от этой идеи, поскольку не желал налететь на Хишина или кого-нибудь из врачей, которые стали бы задавать вопросы, касающиеся моего, мне самому неведомого будущего. А потому я побрел в кафетерий безо всякого халата, в черной кожаной куртке и со старым треснутым шлемом под мышкой.

Войдя в кафетерий, я тут же увидел Хишина, сидевшего перед тарелками с остатками обеда в окружении врачей и медсестер своего отделения, которые курили и спорили, размахивая руками. Стараясь не привлекать к себе внимания, я взял поднос и отправился в противоположный угол, высматривая кого-либо из знакомых, работающих в терапевтическом отделении. Но что-то их не было видно. И я присел за маленький столик, весь уставленный грязными тарелками с остатками чьей-то пищи, и впервые ощутил, насколько отвратителен этот запах, заполнявший все пространство больничного кафетерия, который всегда представлялся мне приятным убежищем во время коротких перерывов в работе, и который теперь, после нескольких дней, проведенных дома, предстал предо мною безобразной и шумной дырой. Я оставил то, что было на тарелке, почти нетронутым и потихоньку принялся за розовый пудинг, который всегда любил. Внезапно на мое плечо легла чья-то рука, и по той легкости, с которой она меня коснулась, я понял, что она принадлежит Хишину. Он стоял возле меня со всей его бригадой; даже старый анестезиолог доктор Накаш был здесь. Все были в зеленой униформе оперирующих хирургов. Выглядели они очень довольными, как если бы только что закончили сложную операцию.

— Что это с вами? Вы что, объявили нам бойкот? — вежливо спросил Хишин, наклоняясь ко мне и глядя на меня сочувственным взором. И прежде чем я придумал ответ, печально покачал головой: — Не злитесь ни на кого из-за меня. Они ни в чем не виноваты.

И тут я понял, что совершил ошибку, игнорируя их, и тем, что демонстративно уселся один.

— А вы, — принимая его тон, спросил я, — вы тоже не виноваты? — В моем голосе было неподдельное возмущение пополам с благородным негодованием. Впрочем, я тут же добавил: — А кроме того, вы абсолютно неправы. Я ведь ни на что не жалуюсь. Путешествие по Индии оказалось просто фантастическим. Почему же я должен на вас злиться? Я ведь знаю, что в душе вы хотели сделать для меня все самое лучшее. — Говоря все это, я глядел ему прямо в глаза.