Помоги проекту - поделись книгой:
Притчард покачал головой.
— Если лет через тридцать я все еще буду практиковать и заниматься чем-то более интересным, чем удары клюшкой для гольфа, вот тогда и попробуйте задать мне этот вопрос. Может, у меня и найдется ответ. Теперь же я знаю лишь одно: мне довелось обнаружить и удалить опухоль совершенно особого и редкого рода. Причем опухоль доброкачественную. И дабы избежать лишних сложностей, я полагаю, это все, что нужно знать его родителям. Отец мальчишки и из доброго самаритянина сделает Джека Потрошителя. Я не могу себе представить, как объяснить ему, что сделал аборт его одиннадцатилетнему сыну. Лес, давайте закрывать отверстие.
И уже в качестве послесловия он вежливо добавил, повернувшись к главной операционной сестре:
— Я хочу, чтобы эта глупенькая шлюшка, что выбежала отсюда, была уволена. Запишите там у себя.
— Да, доктор.
Тэд Бюмонт выписался из больницы через девять дней после операции. Почти шесть месяцев он испытывал изнурительную слабость во всей левой половине тела, а иногда, когда очень уставал, странные, не совсем беспорядочные вспышки света начинали мелькать у него перед глазами.
Мать купила ему в подарок к выздоровлению старую пишущую машинку «Ремингтон-32», и эти вспышки света чаще всего случались, когда он склонялся над ней перед сном, ища правильный способ выразить что-то или пытаясь определить, что должно случиться дальше в рассказе, который он писал. Со временем это тоже прошло.
То жуткое фантомное чириканье — звук от полчищ летящих воробьев — после операции вообще больше не возвращалось.
Он продолжал писать, набирая уверенность и шлифуя выявляющийся собственный стиль, и продал свой первый рассказ (журналу «Американский тинэйджер») через шесть лет после начала его настоящей жизни. Потом он уже никогда не оглядывался назад, в прошлое.
Насколько было известно и его родителям, и самому Тэду, небольшая доброкачественная опухоль была удалена из передней доли его мозга осенью того года, когда ему исполнилось одиннадцать. И когда он вспоминал об этом (а делал он это с годами все реже и реже), то думал лишь о том, как немыслимо ему повезло, что он остался жив.
Очень многим пациентам, перенесшим в те примитивные годы мозговые операции, выжить не удалось.
ЧАСТЬ 1
ДУРАКОВ УЧАТ
Своими длинными сильными пальцами Машина медленно и осторожно распрямил скрепку для бумаг.
— Держи ему голову, Джек, — сказал он человеку, стоящему за Хальстедом, — и, пожалуйста, держи крепче.
Хальстед понял, что собирается делать Машина, и когда Джек Рэнджли сжал ему голову огромными ладонями, стал дико кричать. Его вопли разнеслись по безлюдному складу, и громадное пустое пространство послужило естественным усилителем. Крики Хальстеда были похожи на упражнения оперного певца, разогревающегося перед вечерним выступлением.
— Я вернулся, — сказал Машина. Хальстед крепко зажмурил глаза, но это ничего ему не дало. Маленькое стальное жало легко прошло сквозь левое веко и со слабым хлопком проткнуло под ним глазное яблоко. Из-под века потекла клейкая, студенистая жидкость.
— Я вернулся с того света, а ты, кажется, совсем не рад меня видеть, неблагодарный ты сукин сын.
I. Что люди скажут?
Двадцать третий, майский, выпуск журнала «Пипл» был вполне обычным. Обложка была украшена отдавшей концы знаменитостью этой недели — рок-звездой, который был арестован за хранение кокаина и прочих сопутствующих наркотиков и повесился в тюремной камере. На внутренней стороне шла обычная сборная солянка: девять нераскрытых убийств на сексуальной почве в восточной части Небраски; гуру — проповедник здоровой пищи, проколовшийся на детском порно; домашняя хозяйка из Мерилэнда, вырастившая плод, похожий на лик Иисуса Христа — разумеется, если смотреть на него, прищурив глаза и в темной комнате; веселая парализованная девчушка, тренирующаяся для участия в нью-йоркском велосипедном марафоне; развод в Голливуде; свадьба в нью-йоркском высшем свете; борец, оправившийся после сердечного приступа; комик, барахтающийся в водолазном костюме.
Была там также заметка об антрепренере из Юты, который занимался сбытом новейшей куклы под названием «Ваша мамаша!», похожей, судя по рекламе, на «всеми любимую (?) тещу». В нее был встроен динамик, который выдавал разговорные фразы вроде: «У меня в доме обед никогда не был остывшим, дорогая» или «Твой брат никогда не ведет себя так, словно от меня пахнет псиной, когда я приезжаю погостить к нему на пару недель». Но самый смак был в том, что вместо дерганья за веревочку на спине, чтобы заставить «Вашу мамашу» говорить, вы должны были пнуть поганую тварь как можно сильнее. «Ваша мамаша» обладает мягкими прокладками, гарантирована от повреждений, а также никоим образом не причинит вреда вашим стенам и мебели, — заявлял с гордостью ее изобретатель мистер Гаспар Уилмот (ранее обвиняемый, как сообщалось походя, в неуплате подоходного налога — обвинения сняты).
И на тридцать третьей странице этого замечательного и содержательного номера самого замечательного и содержательного американского журнала помещался раздел с типичным для «Пипла» подзаголовком: «Точно, остро, просто». Он назывался «БИО».
— «Пипл», — сказал Тэд Бюмонт своей жене Лиз, сидя с ней бок о бок за кухонным столом и читая статью по второму разу, — любит приступать сразу к делу. Если не желаешь «БИО», открой «Попавшие в беду» и читай о девчонках, которых разрезали на куски и засолили прямо в самом сердце Небраски.
— Это вовсе не смешно, когда начинаешь думать об этом всерьез, — сказала Лиз Бюмонт, но испортила впечатление от сказанного, прыснув в кулак.
— Не хи-хи, а действительно так, — сказал Тэд и снова стал просматривать статью, рассеянно потирая маленький белый шрам высоко на лбу.
Как и обычно, «БИО» был единственным разделом в журнале, где словам досталось больше места, чем фотографиям.
— Ты жалеешь, что сделал это? — спросила Лиз. Ухо у нее было навострено на близняшек, но пока они вели себя чудесно — спали мирно, как ягнята.
— Прежде всего, — сказал Тэд, — я этого не делал. Это сделали мы. Один за двоих, двое — за одного, ты что, забыла? — Он постучал пальцами по снимку, напечатанному на второй странице статьи, на котором жена протягивала ему вазочку с шоколадными пирожными, а он сидел за своей машинкой с заправленным в нее листом бумаги. Разобрать, что напечатано на листке, не удавалось, если там вообще что-нибудь было. Возможно, это и к лучшему, поскольку ничего, кроме абракадабры, там быть не могло. Писать — всегда было для него тяжелой работой, и уж никак не тем, чем он мог бы заниматься на людях… Особенно если кто-то из присутствующих оказался фотографом от журнала «Пипл». Джорджу это давалось гораздо легче, а вот Тэду Бюмонту — чертовски тяжело. Лиз и близко не подходила к нему, когда он пытался — и иногда довольно успешно — творить. Она не приносила ему даже телеграмм, а не то что шоколадных пирожных.
— Да, но…
— Во-вторых…
Он снова взглянул на снимок, где Лиз протягивала ему пирожные, а он, подняв голову, смотрел на нее. Они оба усмехались. На лицах людей, хотя и приятных, но все же в весьма аккуратных дозах, отмеряющих даже столь обычные и простые действия, как улыбки, эти усмешки выглядели довольно странно. Он вспомнил то время, когда работал проводником в Аппалачах — в Мэне, Нью-Гемпшире и Вермонте. В те мрачные дни у него завелся ручной енот по имени Джон Уэсли Хардинг. Не то чтобы он сам пытался приручить Джона — тот привязался к нему по собственному желанию. Тэд любил принять рюмку-другую в холодный вечер; старина Джон тоже всегда был не прочь, и когда енот получал больше, чем одну порцию из бутылки, на мордочке у него появлялась такая усмешка.
— Что во-вторых?
Во-вторых, довольно забавно, когда кандидат на премию «Нэйшнал бук» и его жена ухмыляются друг другу, как пара поддатых енотов, — подумал он и уже не сумел дальше сдерживать рвущийся наружу хохот.
— Тэд! Ты разбудишь близняшек!
Он попытался, правда не очень успешно, сдержать приступ смеха.
— Во-вторых, мы выглядим, как пара идиотов, но мне на это наплевать, — сказал он, крепко сжал ее в-объятиях и поцеловал в шею возле ключицы.
В комнате рядом расплакался сначала Уильям, а потом и Уэнди.
Лиз постаралась взглянуть на него с укоризной, но у нее не вышло.
Уж очень здорово было слышать, как он смеется. Может, потому здорово, что он делал это нечасто. Его смех таил в себе для нее какое-то чужое, экзотическое очарование. Тэд Бюмонт никогда не был весельчаком.
— Моя вина, — сказал он, — пойду принесу их.
Он начал вставать, стукнулся о стол и едва не перевернул его. Он был мягок в обращении, но неуклюж до странности: какая-то часть того, прежнего мальчишки, все еще жила в нем.
Лиз подхватила кувшин с цветами, стоявший посреди стола, за долю секунды до того, как он очутился на полу.
— Ну что же ты, Тэд! — воскликнула она, но тут же сама расхохоталась.
Он на секунду опять присел и не просто взял ладонями руку жены, а стал нежно поглаживать ее.
— Послушай, крошка, а разве тебя это задевает?
— Нет, — сказала Лиз. Она хотела еще добавить: «Но все же мне от этого как-то не по себе. Не потому, что мы ужасно глупо выглядим, а потому что… Ну, я не знаю, почему. Просто мне немного не по себе, вот и все».
Она подумала это, но промолчала. Слишком уж здорово было слышать его смех. Она поймала одну из его ладоней и легонько пожала ее.
— Нет, — повторила она, — ничуть не задевает. Я думаю, это забавно. И если сей опус поможет «Золотой собаке», когда ты наконец раскачаешься, возьмешься за нее всерьез и закончишь эту чертову вещь — тем лучше.
Она встала и, когда он сделал попытку тоже подняться, положила руки ему на плечи и усадила на место.
— Ты пойдешь к ним в следующий раз, — сказала она, — а сейчас я хочу, чтобы ты посидел здесь, пока твое подсознательное желание уничтожить мой кувшин не пройдет окончательно.
— Ладно, — сказал он и улыбнулся. — Я люблю тебя, Лиз.
— И я тебя люблю, — с этими словами она пошла за близнецами, а Тэд Бюмонт вновь принялся просматривать свою «БИО».
В отличие от большинства статей в «Пипле», «БИО» Таддеуса Бюмонта предваряла фотография. Она была не на всю страницу, а меньше, чем на четверть и все же цепляла взгляд, ибо некий верстальщик со страстью к необычному первым поместил снимок, где Тэд и Лиз, одетые в черное, стояли на кладбище. Несоответствие того, что было изображено на снимке, и надписи на нем казалось кощунственным.
На фотографии Тэд держал в руках лопату, а Лиз — ломик. Рядом стояла тачка с прочим кладбищенским инвентарем. На самой могиле были разложены букеты цветов, а на могильном камне без труда читалась надпись:
ДЖОРДЖ СТАРК
1975–1988
Не очень славный малый
В вопиющем противоречии с самим местом и действием (недавним погребением того, кто, судя по датам на камне, был мальчишкой-подростком) двое псевдопономарей пожимали друг другу руки, протянув их прямо через свеженабросанную землю и… весело смеялись.
Все это, конечно, было придумано. Для всех снимков, украшавших статью, — похороны, шоколадные пирожные, одинокая прогулка Тэда по лесу в Ладлоу, долженствующая изображать «творческий поиск», — они специально позировали. Это было забавно. Лиз покупала «Пипл» в супермаркете уже лет пять, и они оба издевались над ним, но оба по очереди листали его за ужином, а то и в спальне, если под рукой не было хорошей книжки. Время от времени Тэд просто поражался успеху журнала, гадая, в чем тут причина: то ли его делает таким интересным приверженность к закулисной жизни знаменитостей или просто привлекает макет — большие черно-белые фотографии и жирно набранный текст, состоящий в основном из простых декларативных фраз. Но никогда ему не приходило в голову задуматься над тем, специально ли позируют для фотографий.
Фотографом оказалась женщина по имени Филлис Майерс. Она сообщила Тэду и Лиз, что сделала серию снимков игрушечных плюшевых медвежат, одетых в детские платьица, в детских гробиках и надеется продать их как целую отдельную книжку крупному нью-йоркскому издательству. Лишь на второй день возни со снимками и интервью до Тэда дошло, что эта женщина пытается уговорить его написать текст доля своей книжки.
— Вам не кажется, Тэд, что «Смерть и плюшевые мишки», — заявила она, — стала бы последним и окончательным толкованием американского отношения к смерти?
И, на его взгляд, при столь мрачных наклонностях не было ничего удивительного в том, что мадам Майерс обзавелась надгробным камнем Джорджу Старку и привезла его с собой из Нью-Йорка. Сделан он был из папье-маше.
— Вам ведь не трудно будет пожать перед ним друг другу руки, правда? — спросила она с льстивой и в то же время самодовольной улыбкой. — Кадр выйдет изумительный.
Лиз посмотрела на Тэда с легким ужасом. Потом они оба перевели взгляд на поддельный надгробный камень, прибывший из Нью-Йорка (круглогодичной резиденции журнала «Пипл») в Кастл-Рок, штат Мэн (летняя «резиденция» Тэда и Лиз Бюмонт), испытывая смешанное чувство изумления и смущенного любопытства. Тэд долго не мог оторвать взгляд от строчки:
Не очень славный малый
Если говорить по сути, история, которую «Пипл» вознамерился поведать затаившим дыхание поклонникам знаменитостей, была достаточно заурядной. Тэд Бюмонт был довольно известным писателем, и его первый роман «Резкие танцоры» выдвигался на премию «Нейшнал бук» в 1972-м. Может, это кое-что и значило в среде литературных критиков, но затаившие дыхание поклонники знаменитостей не дали бы и ломаного гроша за Тэда Бюмонта, опубликовавшего с тех пор под собственным именем лишь еще один роман. Тот, за кого они бы много дали, вообще не был реальным человеком. Тэд написал один по-настоящему крутой бестселлер и еще три последовавших за ним романа, имевших очень большой успех, под псевдонимом. Псевдоним, разумеется, был Джордж Старк.
Джерри Харвей, которым исчерпывался весь штат «Ассошиэйтед пресс» в Уотервилле, был первым, кто широко распространил историю Джорджа Старка, после того как агент Тэда, Рик Коули, с разрешения Тэда отдал ее Луизе Букер из «Паблишерз уик». Ни Харвей, ни Букер не получили всей истории целиком — Тэд и слышать не хотел о том, чтобы хоть вскользь упомянуть этого ничтожного вонючку Фредерика Клаусона, — но все равно не мешало придать ей более широкую огласку, чем могла обеспечить сеть «Ассошиэйтед пресс» и журнал по книгоиздательству и книжной торговле. «Клаусон же, — объяснил Тэд Рику и Луизе, — никоим образом в истории не участвовал. Он просто оказался той задницей, которая вынудила их предать эту историю гласности».
Беря у него первое, интервью, Джерри спросил: «А что за парень был этот Джордж Старк?» «Джордж, — ответил Тэд, — был не очень славный малый». С этой фразы Джерри и начал свой материал, и эта фраза подвигла мадам Майерс на заказ фальшивого надгробного камня с такой вот строчкой. Странный мир. Странный и загадочный.
Совершенно неожиданно Тэд снова расхохотался.
Под фотографией Тэда и Лиз на одном из ухоженных кладбищ Кастл-Рока красовались две строчки белым шрифтом по черному полю:
«ДОРОГОЙ УСОПШИЙ БЫЛ ОЧЕНЬ БЛИЗОК ЭТИМ ДВУМ ЛЮДЯМ», — гласила первая строка.
«ТАК ПОЧЕМУ ЖЕ ОНИ СМЕЮТСЯ?» — вопрошала вторая.
— Потому что мир — странное местечко, мать его… — сказал Тэд Бюмонт и чихнул в кулак.
Не только Лиз Бюмонт испытывала смутное беспокойство из-за этого маленького забавного трюка в статье. Ему самому тоже было не по себе. И все равно он никак не мог удержать приступы смеха. Несколько секунд он сдерживался, но как только взгляд его падал на строчку «Не очень славный малый», его вновь обуревал новый приступ веселья. Сдерживать его было все равно, что латать дыры в плохо сделанной земляной плотине — стоит заткнуть одну, как смотришь, а вода хлещет из следующей.
Тэд подозревал, что в таком безудержном смехе было что-то не совсем нормальное и естественное — своего рода истерия. Он знал, что такие приступы не очень смахивают на веселье. Их побудительная причина на самом деле не смешна, а заключается в чем-то очень далеком от смеха. Быть может, в чем-то, чего следует бояться.
Ты что, испугался этой дурацкой статьи в «Пипл»? — спросил себя Тэд. И сейчас думаешь об этом? Чушь. Боишься насмешек, боишься, что твои коллеги по английскому отделу посмотрят на эти картинки и решат, что ты растерял последнюю толику извилин, которую имел?
Нет, ему нечего было бояться своих коллег, в том числе и тех, кто сидел на своих местах со времен динозавров. Он уже имел необходимый стаж, а также достаточно денег, чтобы жить, если ему вздумается — взрыв рукоплесканий, будьте любезны, — как свободный художник (правда, он не был уверен, что ему так вздумается; бюрократические и административные аспекты университетской жизни его мало прельщали, но вот преподавательская работа была по душе). Нет, еще и потому, что он миновал несколько лет назад ту стадию, на которой его очень заботило, что подумают о нем сослуживцы. Он заботился о том, что думают о нем его друзья, — это да, а в ряде случаев его друзья, друзья Лиз, а также их общие друзья оказывались одновременно и коллегами, но он полагал, что этим людям будет точно также наплевать на это, как и ему самому.
Если и стоило чего-то бояться, так это…
Прекрати, приказал его мозг сухим, жестким тоном, заставлявшим побледнеть и замолкнуть самых шумных и беспокойных из его студентов. Немедленно прекрати эту чушь.
Не сработало. Как бы ни был эффектен этот тон со студентами, на самого Тэда его властный эффект не распространялся.
Он опять взглянул на фотографию, но на этот раз не обращая внимания на лица, свое и жены, нахально ухмыляющиеся друг другу, словно подростки, затевающие веселый розыгрыш.
ДЖОРДЖ СТАРК
1975–1988
Не очень славный малый
Вот от чего ему было не по себе.
От этого надгробного камня. От этого имени. От этих дат. И больше всего от этой кислой эпитафии, которая вызывала у него там, внизу на снимке, смех, но по какой-то причине была ничуть не смешна в своей основе.
Это имя.
Эта эпитафия.
— Не имеет значения, — пробормотал Тэд, — Выродок уже сдох.
Но какое-то гнетущее чувство не проходило.
Когда вернулась Лиз, держа в каждой руке по переодетому в свежее близнецу, Тэд снова был погружен в статью.
— Убил ли я его?
Тэд Бюмонт, выдвигавшийся однажды как самый многообещающий американский новеллист на премию «Нейшнал бук» за роман «Резкие танцоры» в 1972-м, задумчиво повторил вопрос.
— Убил, — вновь произнес он это слово так осторожно, словно раньше оно никогда не приходило ему в голову, хотя… Убийство — это почти все, о чем его «темная половина» — как Бюмонт называл Джорджа Старка — когда-либо действительно думала.
Из керамической вазы с широким горлом, стоящей рядом с его старомодной пишущей машинкой «Ремингтон-32», он достает карандаш «Черная Красотка — Берол» (единственный инструмент, которым, если верить Бюмонту, стал бы писать Старк) и начинает легонько покусывать его. Судя по тому, как выглядит с дюжина других карандашей в керамической вазе, грызть их — его привычка.
— Нет, — произносит он наконец, кидая карандаш обратно в вазу, — я не убивал его, — он поднимает голову и улыбается. Бюмонту тридцать девять, но когда он так открыто улыбается, то вполне может сойти за одного из своих собственных студентов. — Джордж умер естественной смертью.
Бюмонт утверждает, что Джорджа Старка придумала его жена. Элизабет Стефенс Бюмонт, спокойная и миловидная блондинка, отказывается выступать в роли единственного ответчика.
Все, что я сделала, — говорит она, — это предложила ему написать роман под другим именем и посмотреть, что из этого выйдет. Тэд переживал серьезный творческий кризис, и ему был необходим какой-то толчок. А Джордж Старк, — она смеется, — на самом деле присутствовал всегда. Я видела его следы в некоторых незаконченных вещах, которые Тэд время от времени начинал и бросал. Все дело было только в том, чтобы заставить его вылезть из кладовки.
Судя по словам многих его сверстников, проблемы Бюмонта выходили за рамки творческого кризиса. Как минимум, двое хорошо известных писателей (не разрешившие называть их имена) говорят, что всерьез беспокоились о здравости рассудка Бюмонта в этот критический период от его первой книги до второй. Один из них полагает, что Бюмонт, возможно, пытался покончить с собой после выхода «Резких танцоров», которые принесли больше хвалебных отзывов от критиков, чем гонораров.
На вопрос, подумывал ли он когда-нибудь о самоубийстве, Бюмонт лишь качает головой и говорит:
— Это идиотская мысль. Проблема заключалась не в успехе у читателей; это был творческий кризис. А у мертвого писателя нет шансов выйти из него.
Тем временем Лиз Бюмонт продолжала «обрабатывать» — словечко Бюмонта, — идею псевдонима.
— Она говорила, что я мог бы хоть раз плюнуть на все и расслабиться, если б захотел. Писать все, что взбредет мне в голову, не боясь, что «Нью-Йорк таймс бук ревью» каждую секунду заглядывает мне через плечо. По ее словам, я мог написать вестерн, детектив, научно-фантастический рассказ. А мог и криминальный роман.
Тэд Бюмонт усмехается.
— Думаю, последнее она упомянула нарочно. Она знала, что я давно носился с мыслью о криминальном романе, хотя так ни разу и не смог взяться за него. Идея псевдонима послужила для меня своеобразной приманкой. От нее повеяло свободой… Как от потайной дверцы, за которой можно укрыться, убежать… Если вы понимаете, о чем я. Но было тут и еще кое-что. Нечто такое, что очень трудно объяснить.
Поделиться книгой: