Право на защиту

— Наверное,— нехотя согласился Максим.— Теоретически все так, конечно, но...

— Не наверное, а наверняка! Скоро почувствуешь. И тачку себе возьмешь, и оденешься, и в Турцию съездишь.

— Лучше в Японию. Там сакэ и сакуры,— с горькой иронией отозвался Виригин.

Можно подумать, Турция для него — предел мечтаний. Что-то Мыльников его совсем за нищего держит. В Турции он не был, но в Египет они с Ириной летали. И этой зимой собирались снова, если бы не дурацкая история с экзаменами и пистолетом. А прошлой зимой Юльку с молодежной группой в Хельсинки отправляли. И сама Ирина в Финляндию ездила лет пять назад. Не все так плохо...

— В Японию? — хохотнул Мыльников.— Да хоть на Луну! Главное — цель иметь и быть готовым к переменам. Вот думаешь, эта бранзулетка в моем вкусе?..— Мыльников повертел пальцем, украшенным массивной печаткой.— Но — солидняк. Внешний вид адвоката — его визитная карточка. Клиент больше ценит.

— И платит,— продолжил Виригин мысль партнера.

— И платит! — кивнул Мыльников, продолжая разглядывать перстень. Наврал, похоже: вполне в его вкусе оказалась вещица.

— Адвокатура — это же шоу-бизнес! Думаешь, все наши «золотые» адвокаты, что по телевизору мельтешат, умнее меня? Или тебя?.. Или образованы лучше?.. Хрен там! Просто более «раскручены». Отсюда — и связи, и клиентура, а, в конечном счете, большие бабки. А вся их болтовня о справедливости — от лукавого. Тоже мне борцы сумо...

Виригин вспомнил, как Жора Любимов припечатал тогда, в июне: «Адвокат — тоже человек». Улыбнулся.

— Чего смеешься-то?..— забеспокоился Мыльников.

— Ничего, все в порядке. Скажи, Борь, а цинизм — необходимый атрибут нашей профессии?..

— Здоровый цинизм, Виригин, ни в одной профессии не повредит. Цинизм принципам не помеха. Я, между прочим, ментов бесплатно защищаю. Это свято. Тебя куда отвезти?

— В главк забросишь? Хочу мужиков своих проведать.

— А вот это правильно,— одобрил Мыльников.— Надо поддерживать старые связи. Дружи со своими. Пригодится.

Виригин хотел сказать, что ничего такого в виду не имел, но промолчал. Успеется.

Он очень волновался, открывая хорошо знакомую дверь. Друзья еще не знают о его новом занятии. И неизвестно, как эту новость воспримут.

Студенты платного отделения Машиностроительного института Сергей Стукалов и Евгений Коротченко, провалив во второй раз экзамен, с ногами забрались на скамейку рядом со входом в институт и пили пиво. Подстилать газету на сидение, затоптанное их же собственными ботинками, было лень.

— Он на меня давно зуб держит, козлина старая... — Коротченко кивнул на окна института.

— Кто? — не понял Стукалов, дочищая сушеную воблу. Отходы производства, в связи с отсутствием урны, приходилось бросать прямо на землю.

— Да Кощей!.. Я вот так же на лавке сидел, а он подвалил и давай зудеть. Да молодой человек, да некультурно ногами на сиденье, да подумайте о других, да фуё-моё... Тьфу! Я ему чуть меж рогов не двинул.

— Надо было,— хмыкнул Стукалов.— Он бы кони двинул, ща бы нормальному преподу сдавали. Только зря ты думаешь, что он тебя запомнил...

— Почему?

— Да он не видит ни хрена. Для него человек-то не существует. Только вот ноги на сиденье да ответ на экзамене, а человек для него — ноль!

— Это точно,— согласился Коротченко.— Слышь, чего Брилев-то не идет? Или еще мучается?..

— Вон он... Похоже, не сдал.

Брилев и впрямь выглядел разъяренным. Вертел в руках зачетку. Потом швырнул ее на землю. Выпалил:

— Да пошел он к черту, этот Кощей! Вместе со своим сопроматом!.. На дополнительных завалил, гнида! Билет-то я списал.

Зачетку Вадик Брилев все же поднял, отряхнул от воблы...

— Мы с Жекой тоже в пролете,— Стукалов протянул приятелю бутылку пива.— На, глотни.

Брилев взял бутылку, сделал жадный длинный глоток, скривился.

— Пиво у вас теплое, придурки!

— Сам ты придурок, фуё-моё,— обиделся Коротченко.— Согрелось. Ты бы там еще до вечера... на дополнительные вопросы отвечал.

— Чтоб он сдох! Гнида! — вдруг закричал Брилев и разбил бутылку о спинку скамейки. Пиво с шипеньем окатило грязное сиденье. Осколки чуть не зацепили Коротченко и Стукалова. Те поежились. Брилев продолжал орать: — Я сейчас в круизе должен был быть, по Средиземному морю! Мне батя путевку подогнать обещал. Из-за этого старого козла... Чтоб он сдох!..

— Вадик, Кощей — он бессмертный,— заржал Коротченко.— По вечерам в Летнем гуляет, здоровье свое драгоценное бережет.

— Может, у него там на дубе сундук с яйцами?..— ухмыльнулся Стукалов.

— С другими «преподами» договориться — два пальца об асфальт! — продолжал шуметь Брилев.— Мы же все на платном, в конце концов. А этот контуженный...

— А он и впрямь ведь контуженный,— подтвердил Коротченко.— Его на войне по башке треснуло... Авиационной бомбой.

— Так и валил бы на пенсию!..— Вадик грязно выругался.— Отстойник...

Федор Ильич корпел за столом над листком бумаги. Дело шло туго.

Во-первых, он просто отвык писать. Правда, за пенсию расписывался ежемесячно. Это факт. Но ничего другого, кроме своей фамилии, Федор Ильич не писал уже много-много лет. Или десятилетий даже. Сканвордов не разгадывал — это Васька мастак. А других поводов для писанины не было. И вот появился повод, будь он неладен.

Во-вторых, не складывалось содержание. Как это все сформулировать... Про пьяного рабочего, который советовал выучить правила пользования лифтом, держась за отвертку — излагать?

Или это несущественная деталь? Непонятно.

Жена продолжала шинковать капусту. Хрум-хрум, хрум-хрум. Надоела, право. Хуже горькой редьки.

— Заявление в суд, что ли, сочиняешь? — поинтересовалась супруга.— Сочинитель нашелся... Салтыков-Щедрин!

Федор Ильич в сердцах скомкал бумагу:

— Ничего не выходит.

— И не выйдет! — решительно заявила жена.— Твое дело — капусту из магазина носить. И редьку. А тут специальный ум требуется. Юридический! Давно бы умных людей попросил.

— Да я к Ваське неделю пристаю, а ему все некогда!

— Нашел юриста!.. Василий, он ведь в целом типа тебя, только помоложе и при нагане... Тут настоящего юриста надо!

— Так настоящему платить надо! — возмутился Федор Ильич.— И по-настоящему!

— Тогда нечего и бумагу переводить. Тоже денег стоит.

— Вот уж дудки! — Федор Ильич поднял указательный палец.— Это Васька со службы бесплатно принес!

— Надо же, польза от Васьки! Удивил! Слышь, Федь, морковь кончилась. А без моркови — и капуста не капуста. Закусывать-то зимой...

Рогов с утра тоже корпел над листом казенной бумаги. В ожидании важного звонка — оперов вот-вот могли сорвать на очередное совещание — Васька нервно покрывал лист загогулинами и закорючками. Прервался, когда неожиданно нагрянул Виригин.

Любимов долго и неодобрительно изучал Максово удостоверение.

— Ну-кась, ну-кась... Виригин Максим Павлович. Это мы и без ксивы, положим, в курсе, что Максим Павлович... Состоит в должности помощника адвоката городской коллегии.

Жора взглянул на фотографию, потом внимательно на Виригина, словно видел впервые, потом снова на документ.

— Надо же, похож. Практически одно лицо. Ну, дела! Вась, хочешь полюбоваться? Как же тебя к ним занесло? Всю жизнь ловил, ловил — и вдруг на тебе. Адвокат Виригин...

— Пути пенсионера МВД неисповедимы,— грустно пошутил Виригин, пытаясь скрыть неловкость.

— Еще неизвестно, куда нас занесет,— задумчиво сказал Рогов, крутя в руках удостоверение. Будто бы в нем могло обнаружиться второе дно.

— Уж только не в адвокаты,— отрубил Любимов.

— Не зарекайся, Жор,— возразил Рогов.— И потом, вспомни, ты же сам говорил: «Адвокат — друг человека». Шишкин наизусть выучил...

— Не так я говорил... — поморщился Жора.— Я говорил, что адвокат адвокату свинью не съест... То есть, это... глаза не выклюет. И вообще, если мент — это карма, то адвокат — это национальность. Мне к ним нельзя. Я на первом же суде попрошу своему подзащитному срок накинуть. По привычке. И меня сразу вытурят.

— «Адвокат — тоже человек», твои слова,— напомнил Виригин.

— А ты мне и поверил?! Я ведь пошутил.

— Куда ж мне было деваться, Жора?..

— Шел бы, как все, офисы охранять,— иронично прищурился Любимов.— Тепло, светло, и мухи не кусают. Одно неудобство — курить надо на улице.

— Туда я всегда успею,— Максим не скрывал раздражения.— И для вас там места попридержу.

— Макс, не слушай его! — посоветовал Рогов.— У нас просто день сегодня тяжелый. Зато денег заработаешь.

— На наших костях,— добавил Любимов. Он повернулся к Виригину: — Тачку новую еще не купил?..

— Ага, купил,— огрызнулся Максим.— Вон, видишь, «шестисотый» под окном стоит. Я всего-то две недели тружусь...

Как ни странно, роговские слова «у нас сегодня тяжелый день», задели его за живое гораздо больше, чем подколы Жоры.

— Где?..— Рогов подошел к окну. Внизу вороны дрались из-за куска хлеба.— Нету «шестисотого». Угнали, Макс!..

— И хрен с ним.

— Он завтра новый купит,— не унимался Любимов.— «Шестьсот первый»! Ты, Макс, наверное, думаешь, что будешь в судах пламенные речи произносить и невинных от беспредела следствия «отмазывать»?.. Как Плева-ко Веру Засулич? Так вот: адвокаты сейчас не защищают, а «решают вопросы». Усек?.. Так что готовься водку в «Кресты» таскать, «малявы» передавать, проституток подсудимым доставлять и свидетелей обрабатывать.

— Можно ведь и без этого обойтись. Адвокаты разные бывают... — Виригин уже жалел, что навестил бывших коллег.

— Тогда и на велосипед не заработаешь,— ухмыльнулся Любимов.

— У меня есть велосипед. И вообще мне много не надо.

Ему хотелось уйти. Какой же все-таки Жора вредный и ограниченный человек! Всех по себе судит. Только свою правду знает.

А правда — она ведь у каждого своя.

Или нет?

— Чего ты к нему пристал, Жора? — вступился за Виригина Рогов.— Он что, по своей воле на пенсию дернул?

— Ладно, не обижайся,— обмяк Любимов. Он быстро заводился и быстро отходил.— Ты как туда попал-то?

— Борю Мыльникова месяц назад встретил, мы с ним еще в районе работали. Он — следаком, я — опе-ром. Вроде ничего был мужик... Позже он начальником следствия стал, а когда на пенсию вышел — в адвокаты подался. Предложил к нему помощником, чтоб опыта поднабраться.

— Смотри, не перебери,— опять начал заводиться Любимов.

— Надо к тебе тестя направить. Ему как раз адвокат нужен,— вспомнил Рогов.— Возьмешься?

Коротченко сбегал за холодным пивом (Брилев раскошелился на «Хайнекен»), принес еще воблы — на этот раз уже очищенной, в пакетике. Выпили, закусили, но настроение не улучшалось. Коротченко порассуждал, что чищеная вобла хоть и удобна в потреблении, но когда сам чистишь — вкуснее. Друзья лишь вяло кивнули. Попробовали поговорить о бабах, Брилев на секунду воодушевился, рассказал, какую классную проститутку нашел в салоне в Басковом переулке: «Свежак! Красотка, лет двадцать, не больше, ноги от зубов, сиськи супер... По всем понятиям, не меньше чем на сто баксов, а то и больше, а там — за тыщу рублей...» Но как-то быстро сник, скомкав рассказ,

— Фиговы, мужики, наши дела, если коротко,— выразил общее настроение Женя Коротченко.— Последняя пересдача осталась.

Самому ему, в общем и целом, было по барабану. Не слишком нравилось Жене учиться. Переживал, конечно, возмущался, но больше для порядка.

— Если Кощей завалит, точняк отчислят. Голову на пенек кладу,— вздохнул Стукалов.

— И придется тебе, Серега, в свой Урюпинск возвращаться. Там, поди, и «простиков» нет? Не дошла еще цивилизация? — попробовал пошутить весельчак Коротченко.

— Не Урюпинск, дурак, а Бобруйск! Всё там есть. Дело не в том. По весне в армию загребут. Тогда финиш. Тебе хорошо, Женька, с белым билетом. А у нас ведь не Россия, у нас даже не откупишься.

— А меня отец откупать отказался. Говорит: вылетишь с института — поедешь в Читу, сортиры чистить. Нет, я из-за этого козла в армию не пойду!..— резко встал Брилев.

— А куда ты денешься?

— Встречусь с Кощеем. Поговорю как следует.

— Денег он не возьмет. Многие пытались,— напомнил Коротченко.— Этому скелетону они не нужны. В гроб скоро. Так что проще сопромат выучить.