Как Черномырдин спасал Россию

К лету боевые действия были перенесены с равнинной Чечни в горы. Российским войскам под командованием генерала Владимира Шаманова удалось взять под контроль Ведено, Шатой и Ножай-Юрт — райцентры, служившие основными опорными базами боевиков в горной части республики, что позволило командованию заявить о завершении горной войны. Однако, как и на равнине, основной части боевиков удалось избежать уничтожения и скрыться. По сути, они перебазировались в северную часть Чечни.

Однако неунывающий Дудаев, который, по данным военных, во время тех боев был ранен и прооперирован, надеялся на лучшее. После падения Шатоя и Ножай-Юрта чеченский лидер дал интервью корреспонденту ИТАР-ТАСС, разъяснив: «Борьба не закончена, она просто принимает новые формы».

Эти «новые формы войны» первыми на себе почувствовали жители Ставрополья. Около полудня 14 июня 1995 года неизвестные — тогда еще — террористы захватили город Буденновск.

В 12.30 два «КамАЗа» и один «УАЗ» с опознавательными знаками ГАИ двинулись со стороны Нефтекумского района Чечни в сторону Буденновска. На российском КПП из «УАЗа» вышли одетые в милицейскую форму люди, которые объяснили, что в кузовах грузовиков находится «груз 200» (условное обозначение гробов с убитыми военнослужащими. — Ред). Милиционеры КПП не стали досматривать кузовы, посчитав это кощунством.

В результате колонна практически беспрепятственно дошла до расположенного неподалеку Буденновска. Когда она вступила в город, из машин выскочили боевики в камуфляже (всего в налете на Буденновск принимало участие 195 человек), вооруженные автоматами, пулеметами и гранатометами. Сначала они направились к местному рынку, где расстреливали торговцев, в основном пенсионеров. Потом попытались взять штурмом местный отдел милиции. Однако это нападение удалось отбить. В ходе отражения штурма погибли начальник криминальной милиции города и пять участковых инспекторов.

Тогда боевики разбились на группы по 5–6 человек и начали захватывать административные и жилые здания. В ходе акции они периодически стреляли в мирное население и давили его захваченным в Буденновске автотранспортом. В течение нескольких часов боевикам удалось захватить больницу, поликлинику, местное отделение Сбербанка, а также городской узел связи. Из-за этого в 15.00 была прервана телефонная связь с Буденновском. Было захвачено здание местной администрации, над которым водрузили чеченский флаг.

Захватив больницу, преступники установили на крыше крупнокалиберный пулемет. Из него они обстреливали окрестности, не позволяя гасить повсеместно возникающие пожары. Еще два пулемета вели огонь с крыш местного банка и здания городской администрации. По некоторым данным, основной целью нападавших был захват Буденновского завода полимерных материалов. Взрыв этого предприятия мог вызвать в крае экологическую катастрофу. В ходе акции террористы требовали прекращения боевых действий в Чечне, вывода войск, прямых переговоров Ельцина с Дудаевым и грозили уничтожить заложников. В конце концов террористы собрали в больнице города около 2000 человек и объявили всех, кто там находился (включая персонал, больных, в частности детей), заложниками.

Между тем неофициальный представитель президента Джохара Дудаева в Москве Хамад Курбанов заявлял корреспонденту Postfactum, что акция в Буденновске — «провокация, организованная и осуществленная Москвой с целью дестабилизации обстановки на Северном Кавказе».

На место событий вылетели директор ФСБ Сергей Степашин, министр внутренних дел России Виктор Ерин, его заместитель Михаил Егоров, которые вступили в переговоры с террористами. Между тем вопрос, кто же на самом деле организовал нападение на Буденновск, приобретал особое звучание. Подтвердилась информация о том, что командует террористами Шамиль Басаев.

Журналисты начали спрашивать, каким образом отряд Басаева, всего за несколько дней до 14 июня сражавшийся в районе Шатоя, сумел за считаные часы проехать на «КамАЗах» через всю Чечню (наводненную войсками!) с крупнокалиберными пулеметами и гранатометами, въехать в Ставропольский край, пройдя через многочисленные кордоны «усиленно охраняемой административной границы с Чечней». Проникновение большой группы боевиков в Ставрополье сразу же вызвало у некоторых наблюдателей предположения о прямой или косвенной помощи федеральных войск. Учитывая неутихающие слухи о попустительстве военных, пропускающих в Чечню оружие из соседних регионов, такая мысль не выглядела абсурдной.

С заявлениями по поводу теракта выступили все представители руководства страны, включая президента Ельцина. Правда, он, рассудив, видимо, что не к лицу президенту великой державы отменять свои государственные визиты из-за каких-то террористов, все-таки отправился в Галифакс на встречу глав «Большой семерки». Перед вылетом он сообщил журналистам, что долго сомневался, ехать или нет, но потом все же решил, что премьер и министр внутренних дел справятся с боевиками и без его помощи. А сам он воспользуется случаем, чтобы еще раз лично разъяснить своим западным коллегам сущность дудаевского режима, а заодно и обсудить с ними вопрос о мерах по борьбе с мировым терроризмом.

Наиболее откровенно высказался председатель Совета Федерации РФ Владимир Шумейко: события в Буденновске «полностью поменяли» ситуацию на Северном Кавказе и требуют принятия всех мер, чтобы «немедленно покончить с бандитскими проявлениями». Не мог остаться в стороне и Виктор Черномырдин, прервавший отпуск, чтобы руководить действиями в отсутствие отбывшего в Галифакс президента. Во время телефонного разговора с руководителями чрезвычайного штаба в Буденновске премьер-министр заявил, что «руководство России готово сделать все для спасения людей, попавших в беду».

Три дня с 16 по 19 июня 1995 года вместили в себя две попытки штурма буденновской больницы федеральными спецчастями (в ходе одной из них удалось освободить 61 заложника), контакты главаря боевиков Шамиля Басаева с Виктором Черномырдиным по телефону, очные встречи главаря террористов с представителями российского правительства в Буденновске и, наконец, освобождение большинства заложников и отъезд террористов на предоставленных им автобусах. Миллионы телезрителей стали свидетелями беспрецедентной и отчаянной публичной дипломатии Виктора Черномырдина, который пытался не только спасти заложников. Он поставил на карту собственную политическую судьбу.

В 20.00 18 июня по приказу командующего внутренними войсками Анатолия Куликова боевые действия в Чечне были прекращены. Террористам было предложено немедленно освободить всех детей, женщин и раненых. В ответ в ночь на 19 июня совершена попытка прорыва боевиков в Ингушетию у села Верхний Алкун. Бойцы 137-го особого Владикавказского погранотряда попытку пресекли и боевиков рассеяли. В ту же ночь группа боевиков численностью до 40 человек напала на заставу МВД России близ железнодорожной станции Терек (Чечня). После трехчасового боя боевики отступили, потеряв 12 человек убитыми.

В 1.00 19 июня после очередного телефонного разговора Виктора Черномырдина и Шамиля Басаева из Ставрополя в Буденновск в сопровождении машин ГАИ отбыли 7 автобусов и рефрижератор.

В 10.00 в Грозном в здании миссии ОБСЕ (Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. — Ред.) начались переговоры между представителями российского правительства и бывшим генеральным прокурором Чечни Усманом Имаевым, вместе с которым в Грозный прибыл начальник дудаевского департамента культуры полевой командир Ахмед Закаев. Переговоры начались с требований немедленного освобождения заложников. В 17.00 стало известно, что достичь каких-либо результатов участникам переговоров не удалось…

«В течение нескольких минут все будет кончено», — говорил Черномырдин после очередного телефонного разговора с Шамилем Басаевым. Вряд ли он сам верил в то, что говорит.

После освобождения заложников в Буденновске, подчеркивал премьер, начнется переговорный процесс между российской правительственной делегацией и представителями чеченских формирований в Грозном. Вместе с тем он старался выглядеть как можно тверже, бросая: «мы не пойдем на то, что противоречит Конституции», а также — «пощады не будет!» (это в отношении террористов). Он отрицал компромиссы с Дудаевым, декларируя, что цели Москвы остаются теми же — разоружение боевиков и определение статуса Чечни в составе России. Тогда зачем переговоры, если компромиссов не предвидится? Похоже, что в последние сутки захвата больницы вопрос о средствах приобрел наибольшее политическое звучание.

Премьер демонстративно брал инициативу на себя, начав ночью экстренные переговоры. Обещая закончить многомесячную войну. Отдавая — через голову летящего из Канады в Москву верховного главнокомандующего — приказ прекратить боевые действия. Ельцин же из Галифакса грозил бандитам, с которыми «не может быть никаких переговоров». Открыто говорил, что о штурме он заранее условился с Ериным. Ему — в России — вторил Грачев, настаивающий, по сути, на том же самом — силовом — варианте разрешения кризиса.

Два штурма провалились. По словам российских военных, в ходе первого штурма они взяли первый этаж главного здания больницы и захватили бы весь корпус, но неожиданно получили приказ отступать. Приказ отдал Черномырдин.

По возвращении из Галифакса Ельцин не отреагировал на миротворческую инициативу своего премьера. Никак. Не было признаков ни того, что он ее санкционировал, ни того, что действия своего подчиненного он осудил. Президент молчал, а премьер действовал.

Но действовал, будто чего-то опасаясь.

В 13.55 первые группы боевиков под прикрытием живого щита из заложников стали выходить из буденновской больницы и занимать места в подогнанных «Икарусах». Одновременно началась загрузка продовольствия в автобусы и перенесение в рефрижератор тел убитых террористов. Перед началом движения Басаеву, по его требованию, переданы медикаменты и перевязочные материалы. Раненые боевики погружены в автобус со снятыми сиденьями. Их сопровождал врач.

В 16.00 автоколонна с террористами в сопровождении трех машин ГАИ двинулась из Буденновска к селу Стародубское, что в тридцати километрах. Машины ГАИ имели прямую связь с оперативным штабом правительства. С Басаевым была достигнута договоренность, что от Стародубского колонна пойдет без сопровождения. В качестве живого щита в автобусы (в том числе и за руль) сели полторы сотни добровольцев, включая представителей местной администрации, депутатов Федерального собрания, журналистов.

Между тем в телефонном разговоре с Виктором Ериным премьер призывал его вести себя во время движения автобусов с заложниками «пристойно». То есть, по сути, просил не нападать на автобусы.

Действия Черномырдина были беспрецедентно открытыми. В силу российских традиций политики склада Черномырдина вступают на путь столь отчаянной открытости лишь в минуты, когда методы более привычной им «подковерной» (или кабинетной) политики уже не срабатывают. Кого же опасался премьер? Почему просил Ерина вести себя пристойно? Не верил «силовикам»? А они ему вообще подчинялись? По Конституции — нет. Тогда, давая террористам личные гарантии — «как премьер», — он не мог быть уверен, что автобусы с заложниками и террористами не обстреляют по пути. А группе «Альфа» требуется 4–6 секунд, чтобы захватить такой автобус…

Тем не менее Виктор Черномырдин поступил так, как поступил. Хотя ни на один из вышеприведенных вопросов внятного ответа не было. Ясно лишь одно: дискуссии о методах действий в отношении боевиков обнаружили самые серьезные политические расхождения в Москве. И это — лишь развитие разногласий по поводу чеченской политики вообще. Еще зимой Черномырдин впервые — тогда довольно неожиданно — выступил по телевидению, обратившись к россиянам с миротворческой инициативой. Его призывы потонули в грохоте артиллерийских орудий. Тема переговоров в его выступлениях звучала потом еще не раз, и все с тем же успехом, невольно наводя на мысль, что этим предложениям кто-то или что-то противостоит.

Между тем премьер, опасающийся ревности президента, никогда не хотел, чтобы его линию выделяли в некую отдельную и противопоставляли «силовой линии». Он и в Буденновске старался избежать такого противопоставления. Он не уставал напоминать, что консультации с президентом идут чуть ли не непрерывно. Он был подчеркнуто лоялен. Как будто президент — это и есть та самая «силовая линия». А быть может, тот (в своей излюбленной манере) просто оставался над схваткой? Ждал?

Но Черномырдин был в тот момент уже не только премьером правительства Ельцина, но и главой свежеиспеченного избирательного блока «Наш дом — Россия» (со дня учредительного съезда едва прошел месяц). Блока, создававшегося прежде всего для того, чтобы предоставить новой российской политической и экономической элите гарантии политической и экономической стабильности. И в этом своем качестве, как и в качестве премьера поставленного Думой под сомнение правительства, Черномырдин был кровно заинтересован в том, чтобы Басаев и заложники доехали до Чечни.

С другой же стороны, подобный исход фактически дезавуировал еще декабрьские возгласы о том, что ни с Дудаевым, ни с дудаевцами разговаривать нечего. Тогда вся чеченская война — зря. Тогда логичным продолжением вопроса об организации в Чечне «свободных выборов» становился такой: а дудаевцы-то на них будут присутствовать? И если будут, кто в Москве возьмет на себя смелость заявить, что они их проиграют?

А президент оставался над схваткой. И вроде бы сохранял шанс занять любую сторону: победит «линия Черномырдина» — так это по его, президента, санкции. Превратится вся акция в кровавое месиво — так он же говорил, что они бандиты. Последнее оправдывало введение ЧП, дающее законную базу для пребывания войск в Чечне. И оставляло руки президенту развязанными на случай, если Дума вынесет вотум недоверия правительству.

Свой выбор делать предстояло и Черномырдину. Он его сделал.

19 июня около 19.00 первый день переговоров в Грозном завершился. Основной результат — «удалось согласовать круг вопросов, которые предстоит обсудить». Преимущественно это вопросы военного характера. Первый день переговоров был оценен сторонами как позитивный. Предстояло еще несколько.

20 июня Борис Ельцин счел нужным напомнить, что Виктор Черномырдин, приложивший немало сил для разрешения кризиса в Буденновске, действовал под его, президента, неустанным руководством. Во-первых, он с премьером «постоянно поддерживал контакт если не каждые полчаса, то каждый час». Во-вторых, президент отметил, что «не видит ошибок» со стороны премьера.

Видимо, в Кремле сочли, что ситуация дозрела до такой степени, когда уже пора, во-первых, вести речь о лаврах, а во-вторых, позаботиться о том, кому они достанутся. Судя по активизации президента (на третий день по приезде из Галифакса), он был не настроен уступить премьеру славу спасителя заложников.

Однако и «во-первых», и «во-вторых» становились возможны лишь в случае, если все кончится благополучно. А на этот счет никто никаких гарантий дать не мог до самого последнего момента. Крайне медленное продвижение колонны с террористами и заложниками до самого вечера сопровождалось всякими неожиданностями. На пути следования то и дело возникали непредвиденные препятствия.

Вечером 19 июня колонна неожиданно развернулась от Северной Осетии в Дагестан. Причины этого назвать не мог никто. Командующий группировкой федеральных сил Анатолий Куликов упорно отказывался предоставить террористам какие-либо гарантии безопасности.

Создавалось впечатление, что силовики на месте развития событий умышленно тянули время и переговоры, удлиняли маршрут следования колонны, словно выжидая чего-то. Приказа? Какого? Источники в ФСБ откровенно намекали, что, по их мнению, подобная тактика есть не что иное, как подготовка к ночному штурму колонны. Через 10 лет выяснилось, что приказ даже не на штурм — на уничтожение колонны все-таки существовал, но вертолетчики отказались его выполнять.

Все поведение силовиков отдавало нервозностью, импровизацией и неуверенностью. Создавалось впечатление, что они ожидают какого-то ясного указания, «спущенного сверху». Но его-то как раз и не воспоследовало. Неладное почуял и глава террористов Басаев, несколько часов кряду безуспешно добивавшийся близ границы с Чечней письменных гарантий от Куликова, Ерина и Черномырдина. Неожиданно он получил их от первого вице-премьера Олега Сосковца.

В Думе эмоции, характерные для первого дня трагедии, когда нижняя палата единогласно (даже воздержавшихся не было!) проголосовала за возвращение президента из Галифакса, слегка улеглись, сменившись трезвым расчетом. Раздались голоса, что премьеру (столь активно взявшему инициативу на себя) надо дать шанс на реорганизацию правительства.

Между тем рейд террористов Шамиля Басаева закончился возвращением в Чечню. В дороге у одного из автобусов заглох двигатель, и сопровождавший колонну БТР тащил его на буксире, пока двигатель не завелся снова.

В Чечне дорога перешла в горный серпантин, и начались проблемы с автобусами — в них без конца что-то ломалось. Иногда отказывали тормоза, и пассажиры странной колонны боялись просто свалиться в пропасть.

Наконец автобусы приехали в Зантак — большое чеченское село, в котором не было видно никаких признаков войны. Его явно никогда не бомбили и не обстреливали. По улицам ходили гуси и куры, дома стояли добротные, чеченцы с виду не походили на нищих.

На площади в центре села начался стихийный митинг. Чеченцы встречали басаевцев как героев-освободителей. Выступил правозащитник Сергей Ковалев, сопровождавший колонну в качестве добровольного «живого щита». После его выступления чеченцы скандировали: «Ковалев! Ковалев!» Выступил Асламбек — один из младших командиров Басаева, который сказал: «Мы сделали это от отчаяния, мы хотели, чтобы Россия почувствовала, чем пахнет кровь, и мы малой кровью Буденновска хотели предотвратить большую кровь войны!»

Басаев в общей суматохе исчез. Он и его люди стали героями на родине.

А в Буденновске шел другой митинг. Народ требовал, чтобы средства, выделенные на восстановление Чечни, были переданы на восстановление Буденновска.

В Госдуме же назревала буря. Переводя обвинение со стороны парламентариев на язык не столь давних европейских реалий, можно установить, что в 1972 году, когда палестинская организация «Черный сентябрь» захватила в заложники израильских спортсменов на мюнхенской Олимпиаде, вина властей ФРГ была «не меньшей, а может быть, большей», чем у боевиков из «Черного сентября». Про власти Израиля и говорить нечего. Иными словами, всемирно признанный правозащитник не увидел разницы между безусловно подлежащей наказанию халатностью и хладнокровно спланированным покушением на массовое убийство.

Вероятно, сильное впечатление на думцев произвел растиражированный СМИ рассказ Басаева про недавнюю гибель его одиннадцати родственников, приведшую его в отчаяние и толкнувшую на теракт. Правда, когда в 1991 году Басаев захватывал в Минводах пассажирский самолет «Ту-134» с заложниками, а в 1992 году в Кабарде — автобус с пассажирами, когда его Абхазский батальон заливал Сухуми кровью, когда в 1993–1994 годах под его руководством совершались разбои на чеченском участке железной дороги, его родственники пребывали в совершенном здравии и благополучии.

Если конкретный казус так плохо работает на общую концепцию, лучше бы его вообще не поминать. Допустим, что сам Басаев не слишком удачно извинял свое природное зверство злодеяниями Ельцина, Грачева, Ерина etc. Тем не менее логическая связка «жестокость войны — порожденные отчаянием ответные теракты» является безупречной.

Если необходимо полностью или частично оправдать террористов, такая связка необходима.

Если нужно понять ситуацию, объяснение несколько хромает.

Война, начавшаяся в декабре 1994 года, была жестокой, но теракт почему-то произошел лишь летом 1995-го. Израильская военщина, согласно палестинским источникам, отличалась преступным нравом изначально, но палестинский террор потряс мир лишь в конце шестидесятых, когда израильскому государству шел уже третий десяток. «Старая сука — потребительский капитализм» со всеми его отвратительными грехами давно уже немолод, как следует уже из первого эпитета, но западногерманская RAF[1] и «Красные бригады»[2] явились лишь в начале семидесятых.

Причина проста: терроризм есть ответ не на жестокость, а на победу противника. Израиль победил в Шестидневной войне арабов, устами своих официальных лидеров призывавших сбросить евреев в море, — и тут же на свет Божий явились и палестинский терроризм, и омерзительный образ израильской военщины. RAF и «Красные бригады», виновные в гибели сотен жертв, в то же время имели на своем счету одного-единственного мученика — убитого в драке с западноберлинской полицией студента-левака Руди Дучке, так сказать, левого Хорста Весселя. Но и их можно понять: дух 1968 года, суливший, казалось бы, полное обновление прогнившего западного мира, стремительно улетучивался, «старая сука — потребительский капитализм» выстоял, и, «будучи реалистами — требуя невозможного», новым левым только и оставалось, что рвать бомбы и похищать министров.

Теракт в Буденновске пришелся на момент, когда российские войска добивали последние чеченские бандформирования, и логично предположить, что и в Чечне действовала та же универсальная закономерность. Но если бы Грачев не оказался бахвалом и российская армия в самом деле захватила бы Чечню безо всяких жестокостей и разрушений, хирургически точным ударом в темпе Шестидневной войны 1967 года в Израиле, а чеченский терроризм, объясняемый преступлениями российской военщины, явился бы на полгода раньше, — неужто обворожительный Басаев и тогда не нашел бы, что рассказать благосклонной аудитории?

Отсутствие даже теоретической модели правильного поведения показывает, что ситуация была безвыходной, но в подобных случаях дистанция между идиотом и гением стирается. Все получилось так плохо не по причине некомпетентности властей (хотя и она совершенно непохвальна), а потому, что политический террор — это дьявольское изобретение, благодаря которому государство оказывается в клещах невыносимой антиномии. Государство не имеет права отказаться от защиты попавших в беду граждан, и в то же время государство не имеет права на самоупразднение, а именно этой платы террористы требуют за спасение заложников.

Вместо того «стокгольмский синдром»[3] овладел не только заложниками, но также общественностью и СМИ.

Последние преуспели в передаче зрителям и слушателям всего того ужаса, который переживают жертвы Басаева, вынужденные идентифицировать себя со своим палачом. Но, используя все средства «телевизионной реальности» для показа одной стороны антиномии — «необходимо спасать людей», — СМИ совершенно безмолвствовали о другой ее стороне: «необходимо спасать то, без чего вообще невозможно будет спасать людей в будущем, то есть государство, волю которому не может диктовать горстка решительных негодяев».

У зрителя создавалось впечатление, что упорство властей объясняется не безвыходностью ситуации, но всего лишь тупым упрямством или хуже того — природной склонностью к пролитию крови.

Прямая трансляция из буденновской больницы оправдала в глазах общественности лишь Виктора Черномырдина, вступившего в диалог с Шамилем Басаевым. Премьер-министр принял тогда совершенно человеческое, всем понятное решение: у него была возможность действовать, и он действовал. У телезрителей такой возможности не было, и, помня лица буденновских заложников, вряд ли кто-то из них хладнокровно рассуждал, может ли уважающий себя государственный деятель вести переговоры с бандитами. Правда, неясно, чему больше способствовала телетрансляция — успешному освобождению людей или славе Басаева.

Донося в самый разгар буденновского кризиса лишь выгодную для Басаева точку зрения и ломая волю общества, СМИ лишь через несколько дней, когда все было кончено, вспомнили о втором аспекте проблемы: один освобожденный заложник обернется в ближайшем будущем десятком новых — и виноватым во всем оказалось то же самое правительство. Когда пресса считает себя вправе объективно содействовать террористам, а затем обвинять правительство в том, что ее, прессы, объективное содействие принесло плоды и террористы победили, вряд ли стоит так сильно обижаться на действительно хамские нападки на СМИ со стороны властей — как института в целом, так и отдельных его представителей. Хамство прискорбно, но безответственность — не менее.

Десакрализация государства, то есть присвоение ему скромных функций ночного сторожа и социального защитника, породило соответственное потребительское отношение к этому государству, при котором сама мысль о том, что государственность может требовать жертв, представляется совершенно неуместной. Оно было бы хорошо, если бы никакой надобности в жертвах и вправду не было.

Еще большее негодование вызывает «налог кровью», то есть воинская повинность: чего ради отдавать свою жизнь за ночного сторожа? Терроризм же бьет по самому уязвимому: в государстве, где любая повинность уже воспринимается как досадная обуза, вдруг возникает ситуация, когда нужно либо идти на весьма высокий риск гибели ни в чем не повинных мирных людей, либо упразднять государство.

Запад спасся мучительной и стоившей немалой крови переоценкой ценностей: выяснилось, что государство не совсем «ночной сторож», а вместо афоризма прогрессивного философа Бертрана Рассела «лучше быть красным, чем мертвым» популярность приобрела фраза рейгановского госсекретаря Александра Хейга: «есть вещи поважнее, чем мир».

…Меж тем в Грозном продолжались мирные переговоры, начатые еще 19 июня. Виктор Черномырдин оставался едва ли не единственным представителем высшего руководства России, который не только говорил о необходимости мирного урегулирования чеченского конфликта, но и постоянно подталкивал своих подчиненных к практическим шагам в этом направлении. Свою решимость довести до конца начатый диалог премьер демонстрировал, заявляя журналистам о готовности лично принять участие в мирных переговорах. На следующий день он вновь подтвердил свою готовность, в течение двух с половиной часов беседуя с членами правительственной делегации на чеченских переговорах.

В результате переговоров сначала (22 июня) был объявлен мораторий на ведение боевых действий на неопределенный срок, а потом (на втором этапе — с 27 по 30 июня) стороны достигли договоренности об обмене пленными «всех на всех», о разоружении отрядов боевиков, выводе российских войск и проведении свободных выборов.

21 августа 1995 года отряд боевиков Алауди Хамзатова захватил Аргун. Начало досрочного голосования по выборам главы Чеченской республики сторонники Дудаева отметили очередной громкой акцией: утром 14 декабря боевики под командованием Салмана Радуева по «буденновскому сценарию» осуществили захват городской больницы в Гудермесе, переросший затем в полномасштабное сражение на улицах города. А 9 января 1996 года боевики под командованием Радуева совершили рейд на дагестанский город Кизляр, снова, как и в Буденновске, захватив больницу и роддом. Война в Чечне возобновилась — и закончилась лишь подписанием как минимум неоднозначных Хасавюртовских соглашений 31 августа 1996 года.

И за всем эти событиями со всей очевидностью стояла тень премьера-миротворца Черномырдина. Сослагательного наклонения у истории нет. Несмотря на миротворчество Черномырдина, в результате теракта в Буденновске погибли 129 человек, 415 были ранены. Никто и никогда не узнает, что было бы, если Черномырдин не остановил группу захвата, которая уже сосредоточилась на первом этаже буденновской больницы, ожидая последнего приказа. Но приказ оказался совсем не тот. Отступая, «Альфа» потеряла больше бойцов, чем при захвате больницы.

«Шамиль Басаев, говорите громче!» — обращение Виктора Черномырдина к чеченскому террористу летом 1995 года прозвучало на всю страну. «Да, из-за людей. Две тысячи человек. Хотя цифра не главное. Даже если бы там был один человек и я мог помочь, я все равно вступил бы в разговор с террористом», — три года спустя в интервью повторял он.

Для одних миротворческая деятельность Черномырдина в Буденновске символизировала акт высшего гуманизма, подвиг, на который ни тогдашнее, ни теперешнее руководство страны не готово просто в силу того, что оно — руководство. А он был, по словам журналистки Натальи Геворкян, каким-то «неправильным премьер-министром».

Для других поступок Черномырдина — недальновидный шаг слабого руководителя, почти предательство.

Тем более постыдное, что было оно совершено тогда, когда чаша весов в первой чеченской войне, казалось, окончательно склонилась на сторону России. Результатом же «неуместной мягкотелости» премьера стало то, что террористы сумели перегруппироваться, подготовиться и переломить ход событий в свою пользу — как на поле боя, так и в СМИ.

Прямым следствием Буденновска стали теракты в Кизляре и Москве. Прямым следствием Буденновска стал позорный Хасавюртовский мир.

Глава 8

Спасение рубля

Укрепление премьера

В интервью еженедельнику «Коммерсантъ» в июле 1995 года Виктор Черномырдин сказал: «В первую очередь, укрепился рубль. Работать с ним становится выгоднее, чем с долларом… Мы прекращаем только выживать, мы переходим, а кое-где уже перешли к решению созидательных задач в экономике. В экономике обозначились тенденции к оздоровлению».

Рамки полномочий президента и премьер-министра, степень их влияния на принятие решений Конституция, как известно, позволяла толковать достаточно широко: реально это диктовалось не жесткими правовыми установлениями, а складывающимся положением дел.

На протяжении первых трех лет премьерства Черномырдина наблюдалось постепенное и подчас незаметное, но неуклонное возрастание его влияния на принятие не только экономических, но и сугубо политических решений. Если первоначально создавалось впечатление, что премьер — это своего рода завхоз при большом начальнике, то к 1995 году ситуация явно изменилась. Экономика оказалась почти абсолютной вотчиной Черномырдина и его правительства. Степень же влияния премьера на принятие политических решений делалась все более и более серьезной. Объяснялось такое положение вещей, по всей видимости, просто: правительство в ряде ситуаций проявило себя заметно более дееспособной структурой, нежели президентская администрация. Поскольку всякая политика есть цепочка кризисов, а российская политика середины девяностых — тем более, то устойчивая практика, при которой в кризисные моменты последнее слово оказывалось за правительством, не могла не способствовать формированию в обществе определенного стереотипа. В конце концов, власть — это тот, кто принимает решения и берет ответственность на себя.

Перераспределение влияния обычно вызывает сумятицу и проблемы. При любом перераспределении возникает классическая переходная ситуация — кто в лес, кто по дрова. Но усиление роли Черномырдина в разрешении кризисов, носящих сугубо политический характер, означало, что система государственной власти становится глубже, чем прежде, эшелонированной. Особенно очевидно это в ситуациях, когда кажется, что власть валяется в грязи и подобрать ее может всякий. Так было и с Буденновском, и с проблемой «валютного коридора».

Летом 1995 года появилась информация, что правительство готово изменить экономический курс и уже работает над этим. Вскоре стало известно, что правительственные усилия по коррекции экономической программы подчинены единому замыслу. Замысел этот изложен в постановлении с типичным бюрократическим названием «О социально-экономическом развитии Российской Федерации в первом полугодии 1995 года и мерах по реализации экономической реформы в 1995 году».

Основное место было отведено «традиционным» проблемам правительства. Во-первых, исполнению бюджета. Весьма символично, что доходы от приватизации в нем не упомянуты вообще — упор сделан на «совершенствование порядка сбора таможенных пошлин и акцизов». Обещано было также ослабить финансовый прессинг на предприятия. Документ давал поручение смягчить действующий порядок, согласно которому предприятия, имеющие налоговые задолженности, не вправе тратить на собственные нужды больше определенной величины доходов.

В интервью еженедельнику «Коммерсантъ» в июле 1995 года, отвечая на вопрос, удовлетворен ли он итогами первого полугодия, Виктор Черномырдин сказал: «Как говорится, на все сто, конечно, нет. Если же выводить баланс того, что и как получилось, что не доделано или сделано неверно и не вовремя, то, думаю, все-таки правительство сработало с “плюсом”. В первую очередь, укрепился рубль. “Работать” с ним становится выгоднее, чем с долларом. И это уже сдвиг — и существенный. Установленный недавно коридор для колебаний обменного курса рубля позволяет сделать более предсказуемым внутренний валютный рынок и одновременно поддержать отечественных экспортеров. Другой важный момент — снижение темпов роста цен. Конечно, они еще относительно высоки. Нужно, однако, иметь в виду, что изменилась сама природа инфляции. Июньские 6,7 % обладают куда большим потенциалом снижения, чем в прошлые годы. Нет эмиссионного финансирования бюджета. Его дефицит перестал быть источником инфляции. Нет сокращения числа оборотов денег. Больше средств населения идет не только на потребление, но и на сбережения, цели накопления и т. п. А это значит, что у нас есть все возможности для того, чтобы приостановить рост цен. Условие здесь одно — прожить вторую половину года по утвержденному бюджету, уложиться в его жесткие параметры. Третья характерная особенность первых шести месяцев 1995 года — приостановка в целом спада в промышленности. Сейчас по объему производства за полугодие мы вплотную приблизились к уровню 1994 года. По маю и июню прошли даже с небольшим опережением. Очень важно, что производство не падает в условиях жесткой финансовой и денежно-кредитной политики.

Меняется ситуация и с реальными доходами. В мае и июне возобновился их рост. Говоря о “плюсах”, я, естественно, не забываю и о “минусах”. Их предостаточно. И все же позволю себе сформулировать главный итог полугодия: мы прекращаем только выживать, мы переходим, а кое-где уже перешли к решению созидательных задач. В экономике обозначились тенденции к оздоровлению».

Свои взгляды на экономическую реформу Черномырдин озвучивал и на трибуне созданного им движения «Наш дом — Россия». Выступая на партийном съезде в августе 1995 года, он говорил: «На повестку дня выходят следующие главные экономические задачи: стимулирование накопления национального капитала для обеспечения устойчивого экономического роста и экономической безопасности России. Расширение поля конструктивного взаимодействия государства и отечественных деловых кругов и национальных компаний. Построение смешанной социально ориентированной экономической системы на принципах, характерных для развитых рыночных отношений. <…> Государство начало поворачиваться к человеку. В нем еще много забронзовелой бестолковости и суеты. Но это уже не пушкинский Медный всадник — безжалостный и глухой к человеческим страданиям. Первые ростки этого — разрешение кризиса в Буденновске и мирное урегулирование в Чечне. <. > Разного рода “измы” мы уже проходили и не раз. Социализм мы заново отстраивать не будем, коммунизм, думаю, так призраком и останется. Капитализм, которым нас пугали десятилетиями, тоже этап, уже фактически пройденный передовыми странами. Нам пора понять, что российские проблемы должны решаться прежде всего российскими средствами».

Черномырдин-премьер не был антагонистом Черномырдина-политика, и в его партийной программе очень много мест, даже текстуально совпадающих с программой правительства. Прежде всего это относится к разделам, касающимся социальной и аграрной политики. Лишь в пятом разделе программы — «Экономическая политика» — имелись отличия. Авторы этой части программы исходили из того, что либеральный этап реформирования экономики, который подготовил «рыночную почву для модернизации экономики страны», уже заканчивается, и поэтому необходима принципиальная смена ориентиров. Вместо «финансовой стабилизации любой ценой» предлагался новый «стержень реформ» — «стимулирование накопления национального капитала». Вместо никак не сформулированных Черномырдиным-премьером принципов сотрудничества государства с бизнесом Черномырдин-политик говорил о «расширении поля прямого совпадения национальных интересов с интересами экономически активных субъектов». Под не слишком изменившийся лозунг создания в России «смешанной социально-ориентированной экономической системы» была подведена отсутствовавшая дотоле идеологическая база. Александр Шохин, экономист номер один НДР, сформулировал ее так: движение будет исповедовать «социальный государственный либерализм».

Но это все общие лозунги. Частности же имели еще более выпуклые отличия от проводимой правительством политики. В области приватизации движение предполагало поворот «на 90 градусов» — то есть полный отказ от ее фискальной роли и возврат к денационализации как средству решения инвестиционных задач. В отличие от правительства, движение ставило интересы предприятий выше интересов бюджета и предлагало «повышение роли инвестиционных конкурсов». При этом лидеры движения считали недопустимым замедление темпов продаж по отношению к спросу. Иными словами, в условиях сжатого спроса это означало довольно значительное уменьшение абсолютных (в рублях и количестве имущества) показателей приватизации.

Что касается инфляции, то «победа над ней любой ценой» НДР была не нужна. Вместо этого движение заявляло, что вполне достаточно «создать условия для пусть и постепенного, но надежного замедления роста и стабилизации цен». Раздел, посвященный налоговой политике, выглядел несколько странно. Если все — или почти все — остальные разделы не содержали в себе явных противоречий и были достаточно последовательны, то здесь явно произошел «сбой». В первых строках авторы декларировали стремление к «резкому упрощению налоговой системы». Практически все оставшееся место — а это полторы страницы плотного текста — авторы отдали описанию льгот и преференций, которые движение, буде оно победит на выборах, раздаст регионам, отраслям и отдельным предприятиям.

Если это было упрощение налоговой системы, то что же тогда было ее усложнением?

Отсутствие у правительства внятно сформулированной структурной политики сводило к нулю конкуренцию с официальной оппозицией. Основная идея «структурной политики от НДР» заключалась в том, что сырьевые отрасли экономики могли стать зародышами «межотраслевых блоков», способными выступить в качестве локомотивов экономики. Поэтому, делали вывод авторы, государство должно сосредоточить внимание именно на потребностях растущих отраслей экономики и на тех предприятиях, на продукцию которых растущие отрасли могли предъявить спрос. Иными словами, движение обещало всеми силами способствовать образованию цепочек вроде «добыча газа — спрос на оборудование — развитие машиностроения».

О положительных сдвигах в российской экономике писали и на Западе. «Российская экономика наконец-то проявляет признаки жизни. Минувшей весной, впервые с 1989 года, в России был зарегистрирован рост промышленного производства по отношению к тому же периоду прошлого года. Если принимать во внимание показатели еще и подпольной экономики, то годовой прирост в таком случае оценивается в 5 %. Тем временем рубль преодолел в мае пятилетний период свободного падения и начал расти относительно доллара. В первом квартале доходы правительства были на 3,3 % больше намеченного уровня — впервые в истории современной России. И инфляция, хотя уровень ее по-прежнему высок, тем не менее снизилась в июне до 6,7 % против 18 % в январе». Так оценивал состояние российской экономики американский Journal of Commerce & Commercial.

Однако эти успехи носили весьма и весьма относительной характер. По признанию экспертов Минфина, «вопреки усилиям по сокращению дефицита бюджета, инфляция в течение января — апреля текущего года снижалась крайне вяло». Реально после топтания на месте в марте — апреле (8,9 и 8,5 % соответственно) показатель инфляции снизился в мае до 7,5 % и в июне — до 6,5–6,7 %.

Более интересны другие цифры. Несмотря на декларации о необходимости принимать максимально жесткие (вплоть до банкротства) меры по борьбе с неплатежами, правительство установило временный порядок, по которому предприятия сферы материального производства и бюджетные организации, имевшие задолженность по платежам в бюджет, могли использовать до 30 % средств, поступающих на их расчетные счета, на выплату заработной платы. Для первоочередных платежей в бюджет, следовательно, оставалось не более 70 % поступающих средств. Несмотря на то что эксперты Минфина прямо называли это решение причиной роста недоимок в федеральный бюджет, подобный шаг был наиболее ярким отражением пресловутой «социальной политики», о которой постоянно пел дружный хор парламентских «левых». Другим примером стало последнее заседание Трехсторонней комиссии (правительство — профсоюзы — предприниматели), в ходе которого правительство впервые выступило с инициативой повышения минимальной зарплаты.

Глава 9

Спасение вертикали

Провал на выборах

Летом 1995 года, оценивая перспективы НДР, Борис Ельцин заявил: «На выборах в Государственную думу движение “Наш дом — Россия” наберет порядка 8-12 % голосов избирателей. Конечно, не 30–40 % и, естественно, не большинство». Это значило, что в Кремле поставили крест на проекте «управляемой демократии», решив, видимо, вернуться к испытанной вертикали власти.

Главным пунктом повестки дня второго съезда НДР, начавшего работу 12 августа 1995 года, было принятие программы партии. Но накануне съезда эксперты информационно-аналитической службы НДР пришли к довольно неутешительному для себя выводу: НДР совершенно не заботится о своем имидже.

Итак, время работы над имиджем партии и имиджем лидера настало. Премьер предупредил, что действовать в этом вопросе надо нетрадиционно. Скажем, пойти 1 сентября в школы и рассказать детям «просто о России», ее сегодняшнем дне, ее будущем. Уместно воспользоваться присутствием в рядах объединения известных кинематографистов и видных актеров.

При этом «ахиллесовой пятой» движения в процессе формирования электорального имиджа было отсутствие четко подаваемой избирателю (и понятной для него) позиции руководства НДР по основным положениям социально-экономической политики. Это давало возможность оппонентам НДР беспрепятственно формировать его негативный имидж — в духе «антирекламы»: дескать, движение это — не что иное, как «партия власти», «партия премьера», главная его цель — «сохранение власти нынешнего правительства».

Премьер с этими «обвинениями» с готовностью соглашался — да, мы партия власти, и нечего этого стесняться. Тем самым он смог в значительной мере выбить «антирекламные» лозунги из рук оппозиции.

Однако еще большую озабоченность аналитиков НДР вызывал тот факт, что в сознании избирателей образ движения и представление о его потенциале складывались исключительно под влиянием СМИ. Сам Черномырдин неслучайно много говорил о необходимости тонко и грамотно работать со СМИ: у тех же, у кого на это времени не найдется, по его выражению, может не найтись времени и в будущем парламенте позаседать.

Что касается имиджа самого лидера НДР, который во многом формировал мнение обо всем блоке, то информационно-аналитическая служба НДР исходила из того, что произошел «заметный перелом в формировании политического образа Виктора Черномырдина», считавшегося ранее «недостаточно решительным и излишне склонным к политическим компромиссам» (пожалуй, желаемое выдавалось за действительное).

Дескать, трагические события в Буденновске и настойчивость премьера в вопросе урегулирования чеченского конфликта за столом переговоров стали основным аргументом при сближении его позиции с президентской — твердой и не всегда компромиссной.

Однако «постбуденновский этап» завершался. До Буденновска многим партиям и движениям действительно вообще было не с чем идти на выборы, кроме лозунгов «долой войну в Чечне и тех, кто ее развязал!». Однако по мере того, как переговоры в Грозном заходили в тупик, создавалось впечатление, что жезл миротворца может премьеру уже не помочь, а помешать.