Бремя страстей

— Я сказала тебе, что он безобидный.— Энджи болтала в стакане свой напиток.

Закатив глаза, Фелисити изрекла:

— Он вполне взрослый мужчина, но с мо­згами десятилетнего ребенка. Вряд ли он бе­зобиден.

Уилли не вызывал у Кэссиди беспокойства. Она скинула блузку и шорты, затянула волосы в хвост и быстренько нырнула в воду, продол­жая размышлять. Ей всегда не нравилась Фе­лисити Колдуэлл. И что только Энджи нашла в этой рыжей? Она не такая красивая, куда ей до Энджи. Правда, она единственная дочь судьи Колдуэлла, который издавна дружил с их отцом. Рекс и Судья — у него, конечно, было имя, Айра, но все называли его Судьей — вместе играли в гольф, вместе охотились и вместе выпивали. Они знали друг друга всю жизнь, поэтому Фелисити и Энджи с детства росли вместе. К тому же Филисити просто боготворила ее брата, Деррика.

Кэссиди вынырнула на поверхность, трях­нула волосами и поплыла саженками. Навер­ное, оставшись одни, Энджи с Фелисити про­должат свою непристойную для девушек тре­потню. Ну и пусть, Кэссиди не хотелось больше думать о Бриге с Энджи и о том, чем они будут заниматься, если Энджи добьется своего. Да и кто им может помешать? Никто. О похождениях Брига Маккензи ходят леген­ды, даже Кэссиди слышала некоторые из них. Если верить городским сплетням, то Маккензи согрел в Просперити чужих постелей больше, чем все электрические одеяла, вместе взятые. Кэссиди еще не решила, верит ли она всем этим сплетням, но и отрицать не могла то, в чем убедилась сама,— той притягательности, которая таилась в его грубоватой и будоражащей манере — «да-я-плевать-на-вас-хотел». Кое-кто считал Брига опасным, и его темное прошлое делало это мнение достаточно обо­снованным. Есть такие женщины, которые лю­бят поиграть с опасностью, вроде как сунуть палец в бездонное озеро, хотя прыгать туда они не собираются. И если одних, кажется, ловят на деньги, другие обожают эпатиро­вать… Их привлекают такие мужчины, с ко­торыми они чувствуют себя чуточку испорчен­ными. Кэссиди подозревала, что Бриг Макке­нзи был из числа как раз таких мужчин — тех, кто заставляет женщин вообразить себя отъявленными распутницами.

Дрожь пробежала по ее телу, но с тем­пературой воды это не было никак связано. Разозлившись на себя, она так энергично зара­ботала руками, словно каждый взмах был пос­ледним в этом заплыве. Наконец, чуть не задохнувшись, она коснулась края бассейна с той стороны, где находилось самое глубокое мес­то, подтянулась и легла на бортик, оставаясь наполовину в воде.

И тут она увидела его.

Он сидел на краю кирпичной кладки, об­рамлявшей цветник, составляя резкий кон­траст своей грязной загорелой кожей и ярко выраженной мужской мускулистостью рос­кошным белым петуниям, которые выглядели неуместно рядом с ним. Бриг внимательно на­блюдал за ней. После рабочего дня одежда на нем чистотой не отличалась — ни джинсы, ни расстегнутая на груди клетчатая рубашка с за­катанными рукавами.

Ей захотелось умереть на месте. Спрятать­ся. Скрыться от его насмешливых синих глаз.

— Подумал, не хотите ли узнать, как по­двигаются дела с вашим жеребцом,— растяги­вая слова, произнес он.

В горле у нее застрял крик. Сердце совер­шенно по-глупому колотилось; она выбралась из бассейна, сохранив, насколько ей удалось, достоинство, и, мокрая, встала перед ним.

— Если не возражаете, я вначале об­сохну.

Безразлично пожав плечами, Бриг смотрел, как она шла к противоположной стороне бас­сейна, вытиралась полотенцем, натягивала на себя кофточку, завязав ее концы торчащими хвостиками под маленькими грудями, ныряла в потертые джинсовые шорты. Он не мог сдер­жать улыбки, глядя на ее подбородок в про­филь, такой независимый и воинственный, буд­то он был ее врагом. Интересно, чего ей нат­репали про него, подумал он, потом решил, что ему плевать на это, и стал ждать ее воз­вращения. Это существо состояло из одних ног, до чего не похожа она на свою сестру — та ростом пониже, да попышнее, и вид спесивый, как у павлина.

— Вы хотели сообщить, что жеребец уже объезжен?— спросила она, подходя к нему, лицо у нее раскраснелось не то от плавания, не то от смущения. Веснушки, во множестве по­крывавшие ее нос, как будто немного поблед­нели, она часто моргала, стряхивая стекавшие с мокрых волос на ресницы капли воды.

— Не совсем. Вы выбрали самого непо­слушного…

— Но прошла уже неделя…

— Пять дней,— поправил ее Бриг.— По­требуется гораздо больше времени, чем я ду­мал…

— Почему? Вы не знаете, как с ним уп­равится?

Она смотрела, как на лице его медленно расплывается насмешливая улыбка.

— Некоторые дела требуют времени,— сказал он, взгляд его стал серьезным, будто хотел внушить ей что-то.— Они не терпят спешки, если вы хотите выполнить их хо­рошо.

Она плохо слушала его, потому что мыс­ленно перед ней опять возникла сцена его лю­бовной игры с Энджи: он был нетороплив, а Энджи так и извивалась под ним от нетер­пения и безумного желания. Кэссиди с трудом сглотнула мешавший ей говорить комок в горле.

— Насколько я поняла, вы хорошо знаете свое дело…

— Знаю.

— Тогда вы, наверное, можете управиться побыстрее?

— К чему такая спешка? — Он откинулся назад и смотрел на нее прищуренными гла­зами.

Она не нашлась, что ответить.

— Лето… Лето вот-вот кончится, а мне хотелось бы провести оставшееся время…— Слова выходили глупыми и жалкими, словно она хныкающая избалованная богатая девоч­ка, которая капризничает и настаивает на том, чтобы все делалось по ее желанию. — Мне просто хотелось вдосталь поездить верхом, вот и все.

— У вашего отца полно лошадей, возьмите другую.

— Этот особенный.

— Чем?

И вновь она почувствовала себя глупой и маленькой, но лгать ему было бесполезно. У нее сложилось убеждение, что он сразу до­гадывается, когда она начинает завирать.

— Отец, зная, что я помешана на лошадях, хотел сделать мне подарок и разрешил вы­брать себе кобылу и жеребца… Это и был его подарок к моему тринадцатилетию…— Бриг хмыкнул и покачал головой: никогда не понять ему жизнь богатых людей.— Я выбрала самую изящную кобылу и самого дикого жеребца.

— А, черт, теперь все понятно.— Бросив на нее насмешливый взгляд, он потянулся к кар­ману за пачкой сигарет.— Только не говорите мне, что старик позволил вам смотреть, как спариваются лошади.

— Подумаешь, большое дело,— солгала она, вспомнив то яростное совокупление, когда жеребец, полный страстного желания, беспоко­ился в предвкушении течной кобылицы и бился в стойле, учуяв ее запах, а потом, взгромоздив­шись на нее, покусывал ее за шею. Первобыт­ный, грубый, откровенный секс. Она откаш­лялась.— Мы ведь здесь выращиваем лошадей, так что это происходит постоянно.

— И вы смотрите? — Он прикурил, и от кончика сигареты потянулся дымок.

— Иногда.

— Ничего себе! — сделав глубокую затяж­ку, он встал и направился вниз по гравиевой дорожке, ведущей мимо рощицы за дом. Не поворачивая головы, он сказал: — Держитесь подальше от Реммингтона еще одну недельку или около того, к тому времени он будет го­тов.

— Я не хочу, чтобы ломали его харак­тер.

— Что?— Бриг обернулся, выпустив изо рта струйку дыма.

— Не надо превращать его в пони, кото­рый покорно ходит по кругу, ладно? Я не случайно подобрала матку и производителя и я получу, что хотела. Так что не испортите мне его. Не хочу иметь пони для аттракциона…

С закрытыми глазами водя кончиком паль­ца вдоль линий крупной женской ладони, Санни Маккензи чувствовала легкий озноб. Мясистые ладони Белвы Каннингем не давали ника­кой информации, хотя женщина была крайне взволнована.

— Ты только скажи, выйдет ли у нас это,— заговорила Белва, мешая Санни сосредото­читься.— Мне необходимо знать, будет ли ста­до этого года…

— Ш-ш-ш! — Санни нахмурилась, она ощутила что-то тревожное, но не связанное с рогатой скотиной, о которой так пеклась Белва, нет, что-то другое… Ощущение было похоже на легкую вибрацию где-то в глубинах ее мозга.— К вам собираются гости… издале­ка. Один из гостей говорит с акцентом.

— Так это Рози со своим новым мужем, Хуаном. Он мексиканец. Ты же знаешь, она всегда была ненормальной. Я не сумела удер­жать ее. В общем, встретила она Хуана, позво­лила себя облапошить и привезла его с собой в Штаты. Теперь они живут в Лос-Анджелесе и собираются приехать погостить.

— С ними придет беда,— продолжала Сан­ни, ощутив холодок, пробежавший вдоль по­звоночника.

— Беда? — Слово повисло в воздухе. — Ка­кая беда? Господи помилуй, надеюсь, это не ребенок…

— Нет, что-то другое.— Санни сконцент­рировалась.— Какие-то сложности с законом.

— О, нет! Хуан из очень порядочной семьи. Знаешь, из таких богатых мексиканцев, и это очень хорошо, потому что отец Рози не в вос­торге, что она вышла замуж за мокрицу, так их всех называет Карл. Я потребовала, чтобы он прекратил. Хуан хороший парень.

Добрый старомодный предрассудок… Ей было хорошо известно, как распространен он в небольших городах, вроде Просперити. Сколько раз она задавала себе вопрос, почему не уезжала из этого городка с его скудоум­ными жителями, но в глубине своего сердца она знала ответ. Она не из тех женщин, что привыкли обманывать себя, ее удерживал здесь один человек, который в свое время от­несся к ней по-доброму…

Она вновь сосредоточилась на теплой ла­дони Белвы.

— За ними гонятся,— сказала она, совер­шенно уверенная в истинности того, что воз­никало под ее закрытыми веками. — Люди… в военной форме, с оружием…

— О Господи! — сокрушенно прошептала Белва, когда Санни открыла глаза.

Толстуха нервно сглотнула, между бровей залегли морщинки. По щекам стекали капли пота.

— Надеюсь, ты не думаешь, что они скры­ваются и в нашу дверь постучит полиция?

— Этого я не знаю. Когда Рози позвонит, спроси у нее.

— Ты права, спрошу. Эта девчонка всегда была для нас сущим наказанием. Если она оказалась в чем-то замешана, отец живо сдерет с нее кожу. Скажи, не прочитала ли ты что-нибудь утешительное насчет нашей скотины?

— Ничего.

— А о простате Карла?

— Ничего, думаю, будет лучше, если я лич­но посмотрю его и поговорю с ним.

— Ни в коем случае! Если Карл узнает, что я истратила на визит к тебе деньги, предназ­наченные для покупки продуктов, он убьет ме­ня. Мне неприятно говорит тебе это, Санни, потому что, ты знаешь, я высоко ценю тебя, но в городе многие считают тебя обманщицей. И Карл тоже. Так что, будь добра, не рас­сказывай, что я приходила к тебе.

Санни улыбнулась, ей было не привыкать слушать такие речи от своих клиентов. Среди них, между прочим, был и Карл Каннингем. Именно Санни посоветовала ему показаться врачам, так как внутри у него было черное пятно, которое могло разрастись. Но Белва никогда не узнает, почему ее муж в свои трид­цать лет вдруг решил весной впервые пройти медицинское обследование.

Белва покопалась в кошельке и положила на стол бумажку в двадцать долларов.

— Я позвоню тебе,— пообещала она, дви­гаясь вперевалку и с трудом пропихивая свои широкие бедра через дверной проем старень­кого трейлера. Несмотря на свою толщину, Белва была выносливой женщиной и одна уп­равлялась на ферме, пока ее муженек вкалывал на Рекса Бьюкенена, занимаясь заготовкой и транспортировкой леса.

Старенький двуцветный «форд» Белвы, ос­тавив за собой шлейф из голубой струи вы­хлопных газов и клубов пыли, затарахтел по узкой дороге и исчез в зарослях дубов и елей, что укрывали этот ничтожный клочок земли от окружной дороги. Санни прожила здесь почти всю свою сознательную жизнь, и, хотя трейлер был невелик и слишком тесен для ее семейства, она не хотела отсюда уезжать.

Когда-то, на заре своей жизни, она мечтала о многом. Она выросла на пыльном ранчо в стороне от городской жизни. Ее отец, Исаак Рошак, едва сводил концы с концами, стараясь прокормить семью, а его жена Лили, женщина редкой красоты, бывшая наполовину индиан­кой из племени чероки, страдала от пренебре­жения со стороны немногочисленного местно­го общества. Исаак женился на Лили из-за ее яркой экзотической красоты, но никогда не уважал ее, а напившись, часто обзывал недоделанной скво, затем тащил в спальню и захло­пывал дверь. Из-за тонкой фанеры доносились звуки — крики, стоны, мычание, вызванные то ли наслаждением, то ли болью, которые пугали маленькую Санни, их единственного ре­бенка.

Где-то начиная с трех лет Санни стали посе­щать видения, она видела сны, которые часто сбывались. Только матери было известно о не­обычайном свойстве дочери, Исааку она об этом не говорила.

— Ты должна держать от всех в секрете то, что ты иногда видишь,— предупреждала Лили свою маленькую дочь.

— А папа?

— Он будет только использовать тебя в своих интересах, милая. Он превратит тебя в дрессированного зверька и заставит высту­пать с предсказаниями перед чужими за день­ги.— И Лили улыбалась печальной улыбкой, какие порой расцветают на лицах глубоко не­счастных людей.— Есть вещи, которые нужно скрывать в своем сердце.

— А у тебя есть секреты?— спрашивала Санни.

— Есть, только довольно пустяковые, за них нечего беспокоиться.

С годами Санни узнавала эти секреты, они действительно оказались совсем простыми. Исаак всегда хотел иметь сына, а Лили, со свойственной ей сдержанностью, старалась сделать так, чтобы этого не случилось. Детей больше не было. Одна Санни.

Исаак предположил, что его жена стала бесплодной, и Лили решила не разубеждать его. Его злость на нее росла с каждым годом, он обвинял ее в том, что она больше не женщи­на, обзывал высушенной старой скво. Но легче ему от этого не становилось. Ему были нужны сыновья, причем много сыновей, чтобы помо­гать вести хозяйство на ранчо. Не будь Исаак Рошак богобоязненным католиком, он охотно развелся бы с ней и нашел настоящую женщи­ну, которая родила бы ему мальчиков.

Но истинной причиной было нежелание Ли­ли продолжать род Исаака.

В шкафу с выдвижными ящиками, где хра­нилась косметика, лак для ногтей и другие предметы женского обихода, Лили держала не­сколько пузырьков и бутылок с травами, по­рошками и снадобьями, которыми часто поль­зовалась, смешивала и готовила из них варево с отвратительным запахом, которое потом вы­пивала. Санни она об этом не рассказывала, но та и сама потом догадалась, что мать в свои «опасные» дни принимала эту гадость и тем самым предохраняла себя от возможной бере­менности.

Исаак проводил все больше времени в горо­де, где пил и распутничал, все чаще приходил домой пьяным, бахвалился своими победами над порядочными белыми женщинами, кото­рые рады были заполучить его к себе в постель и не лежали колодами на простынях, как некоторое чертово изваяние! Он громко разгла­гольствовал, приходил в бешенство от любого пустяка и в конце концов тащил жену в спаль­ню или отключался на кушетке.

С его присутствием в доме воцарялась на­пряженная обстановка, и однажды он совер­шил роковую ошибку, впервые подняв руку на дочь. Ей было тогда пять лет, и она нечаянно разлила молоко, с которого еще не успели снять сливки. Ведро стояло на столе, когда Санни, гоняясь за котом, споткнулась и толк­нула, падая, старый колченогий стол. Она попыталась удержать ведро, но не успела. Ведро упало на пол, молоко, словно океанский при­бой, хлынуло на давно потрескавшийся лино­леум и потекло в разные стороны.

Отец в это время курил и читал какой-то охотничий журнал в гостиной. До него донесся шум и вскрик дочери. Он пребывал в плохом настроении, так как у него погибла при отеле корова, и, увидев на полу разливанное море молока, пришел в дикую ярость, которую и сам не мог бы объяснить.

— Ах, ты, маленькая дрянь! Что ты здесь натворила, черт бы тебя побрал!

— Извини, папа.

— Извинениями не отделаешься! Пропали деньги за масло и сливки, убирай сейчас же! — Он все больше разъярялся и достал бутылку виски, которую хранил в шкафчике над ракови­ной. Лицо его пошло красными пятнами, он швырнул сигарету в водосток и дрожащими руками налил в стакан виски.

Санни живо схватила половую тряпку, но она была слишком мала, ей удалось только разогнать молоко по всему полу.

— Паршивая девчонка, да ты такая же не­умеха, как твоя мать. Это все индейская кровь в твоих жилах! — Он вышел на веранду и при­нес веревочную швабру.— Начинай снова,— сказал он и швырнул ей швабру. Она с трудом удержала своими маленькими пальчиками длинную деревянную ручку. — И убирай как следует. Должен сказать, сегодня ты влетела мне в копеечку.

У Санни все дрожало внутри. Она с трудом двигала швабру, но веревки были сухие и пло­хо впитывали молоко; белые ручейки потекли под стол, вдоль старых рассохшихся плинту­сов.

— Ничего не умеешь! — закричал Исаак.

— Папа, я стараюсь.— Слезы текли по ее щекам.

— Лучше старайся! — Он осушил стакан янтарной жидкости. Теперь на его лице чита­лось выражение откровенной ненависти.

— Черт меня дернул жениться на твоей матери! Но она была беременна, и я думал, что ты будешь мальчиком.— Губы его скри­вились в злой усмешке.— А ты оказалась девочкой, да к тому же бестолковой, даже пол не можешь вытереть. Только лучше тебе на­учиться этому, Санни, а то на что еще ты будешь годна? Самая женская работа. Работа для скво. Господи, какой же я был осел, что женился на ней! — Он отшвырнул стакан, а Санни кусала губы, чтобы остановить лью­щиеся из глаз слезы.

Никогда еще отец не разговаривал с ней так грубо. Он неоднократно оскорблял свою жену за то, что благодаря своей красоте она обма­ном женила его на себе, за ее бесплодие, когда пришло время обзавестись еще детьми. Санни слышала их ссоры, слышала его обвинение в том, что она легла с ним еще до свадьбы, а потом кричала, что он изнасиловал ее, и только женитьба удержала ее отца, который грозился вырвать из его груди сердце.

Ссоры были безобразными и злобными. Санни тряслась в своей постельке, зажимая руками уши и считая себе источником всех бед, творящихся в доме. Отец ее не выносил, а мать, хоть и любила свою дочь, вынуждена была жить с ее отцом — мужчиной, к которо­му питала отвращение.

Глотая слезы, Санни опять принялась дви­гать швабру, а отец смеялся над ее тщетными усилиями тем злым, отвратительным смехом, каким обычно смеялся над попыткой матери оказать ему сопротивление.

— Ни на что не годишься! — вновь заорал он и от возмущения затряс головой, когда кот спрыгнул с подоконника и принялся лакать из молочного ручейка. Исаак грубо выругался и со всей силы пнул кота ногой, словно фут­больный мяч.

— Не надо! — закричала Санни.

С пронзительным визгом полосатый кот пролетел над столом и ударился о стену. Шипя и жалобно мяукая, кот уполз и спрятался за шумным холодильником.

Исаак повернулся к дочери, которая выпус­тила из рук швабру, готовая бежать к своему любимцу.

— Куда это ты собралась?

— Котенька…

Он сгреб ее за ворот платья.

— Чудесно,— прорычал он, тяжело дыша ей в лицо запахом виски и табака.— Но сна­чала ты сделаешь то, что тебе велено, и по­дотрешь наконец эту лужу, а не то я всыплю тебе, поняла?