Деньги на ветер

А время вспять повернуть слабо? Слабо? Ты — чародей, волшебник?

— Ты что с моей одеждой сделал? Дай одеться. Верни, черт возьми, одежду! — кричит он в ярости, не думая сдаваться.

Нагим придешь в мир, amigo, и, если все сложится не слишком удачно, нагим и уйдешь.

Пистолет все же заставляет его идти.

— Да в чем дело-то?! Верни одежду!

Эхо проносится над озером и вторит его словам. Тут в нем будто открывается какой-то шлюз.

— Ты просто псих какой-то! Ненормальный! — кричит он. — Ты не можешь меня застрелить, не можешь! Не можешь меня застрелить! Я ничего такого не сделал! Вы не того взяли! Тут какая-то проклятая ошибка…

Не собираюсь я в тебя стрелять. Это было бы слишком просто. И не обеспечило бы нам на долгие годы вожделенный покой.

— Послушай, послушай! Понимаю, ты не немой, понимаю, ты меня слышишь. Ну скажи хоть что-нибудь. Заговори. Думаешь, ты такой умный?! Ни хрена! Ну заговори же. Приказываю тебе: говори. Говори со мной!

Ах вот как, ты хочешь поговорить! Что ж, скажу тебе кое-что. Как тебе понравится: в испанском колониальном уголовном кодексе сохраняется принцип римского права talem qualem — «как есть» в переводе с латинского, что означает «бери жертву такой, какой ее находишь». Американские полицейские называют это «правилом черепа толщиной с яичную скорлупу». Дай разок такому с нежной черепушкой, размозжи ее, тебя обвинят в убийстве. Talem qualem. Бери жертву такой, какой находишь. Иными словами, смотри, кого убиваешь. Смотри, кого убиваешь, дружок.

— Безумие! Это безумие какое-то. Тут явно ошибка. Я не так уж богат. Вам нужен Уотсон, вот он на миллиард потянет. Я вам все покажу, покажу. У него есть Ван Гог, Матисс. Его надо было — не меня. Ну поговори же со мной, черт возьми! Кто я такой, по-твоему? Кто я, по-твоему, такой?

Я-то точно знаю, кто ты такой.

А вот кто я — это для тебя загадка. Что я тут делаю? Вот это-то я как раз и хочу понять.

Он топает пяткой по льду, приподнимает одно плечо и снова оборачивается:

— Это безумие. Ты не… Ты хоть представляешь, во что влип, с кем связался? Да, я не Круз, черт бы его не видал, но, имей в виду, меня будут искать. Приедут на поиски. Ты меня слушаешь? Выбрось ты это из головы. Не знаю, что тебе сказали. Не знаю, что ты думаешь, но ты, приятель, совершаешь большую ошибку. Большую. Самую большую ошибку своей жизни. Ведь верно, а? Ты не знаешь, кто я, для тебя это всего лишь работа, так? Верно? Что ж, открою тебе правду, брат, эта ошибка изуродует тебе всю жизнь.

К нему возвращается уверенность в себе. Не прошло и десяти минут. Его роль по умолчанию — черный всадник, босс, центр Птолемеевой Вселенной. Мне она тоже нравится больше других.

— Ты слишком далеко зашел. Для розыгрыша — слишком далеко. В настоящий момент ты причиняешь тяжкие повреждения моим подошвам. Я на тебя в суд подам!

Он по-прежнему не понимает. Никак не может сообразить, зачем мы здесь.

— Слушай, приятель, ты понятия не имеешь, во что впутался. Не имеешь. Назови сумму. Давай, просто скажи, сколько надо. Сто тысяч долларов? Две? Ну а крутые пол-лимона тебе как? Пол-лимона. Шальные деньги. Легкий заработок. Давай, приятель. Ты и я. Обуем их. Натянем им нос. Ну, что на это скажешь? У меня — левые доходы, и ты тоже хапнешь. Давай, старик, ты все ходы и выходы знаешь, переиграем их на пару.

Ох, compañero, неужели у тебя все поддельное? Прикидываешься? Это где ж тебя научили так разговаривать? В кино? По телевизору? У тебя под этим кожаным чехлом хоть что-нибудь настоящее осталось? Сдвигаю на пистолете предохранитель, сталь удовлетворенно клацает.

Он, шаркая подошвами, проходит еще несколько шагов.

— Ну же, брат, — говорит он, оборачивается, далее все происходит быстро: я не успеваю заметить и пропускаю неожиданный удар. Да какой!

Он прыгает и обеими ногами бьет меня в живот.

Вышибает из меня дух, пистолет отлетает в сторону. Мы оба валимся на лед. Он падает на меня, сокрушая бедрами мою грудную клетку.

Подо мной во льду образуется трещина, появляется вода.

Он всем телом перекатывается на меня, руки у него по-прежнему сцеплены наручниками за спиной, но он пытается вцепиться зубами мне в лицо, впивается в маску у меня на подбородке. От него разит выпивкой и страхом.

Сжимаю кулак и первым же ударом, кажется, ломаю ему нос. Следующий приходится в левый глаз. Решающим доводом оказывается удар коленом в пах. Он складывается пополам, я отталкиваю от себя эту корчащуюся от боли гору нагой плоти.

Встаю на ноги, поднимаю пистолет, втягиваю в легкие кислород.

Опасливо разглядываю у себя под ногами трещину во льду. Не двигаясь, пережидаю несколько ударов сердца. Трещина не расширяется.

— Господи! — выдыхает он.

Самое время воззвать к Господу. Это действительно было нечто.

Мы оба вполне могли уйти под лед. Молоток в рюкзачке потянул бы меня на дно, а течение, наверно, унесло бы под нетронутый лед. Если б сердце не остановилось от ужаса, лед пришлось бы ломать. Не удалось бы проломить — конец. Черт, даже если бы и удалось, без посторонней помощи из воды не выбраться. Через полчаса — смерть от переохлаждения. Святая Мария, Матерь Божья, это было бы слишком хорошо. Уже только ради этого стоило бы жить. Чтобы надо мной так замечательно, кармически пошутили и воздали мне моей же монетой.

Да.

Выходит, ты круче, чем кажешься, дружище. Будь я по-настоящему хорошим человеком, стоило бы тебя отпустить.

Еще несколько частых глубоких вздохов. Меня по-прежнему раздирают стремления драпать и драться, но я обретаю равновесие.

Потревоженные вороны у меня за спиной перестают каркать и рассаживаются по веткам.

Он хватает ртом воздух, у губ пузырится кровь.

После пережитого напряжения нам обоим надо еще минуту передохнуть. Он встречает мой взгляд, смотрит на пистолет и, как краб, боком подается назад, в сторону берега. Скованные наручниками кисти скользят по сухому льду, ноги волочатся за телом.

Кли-кли! — кричит какая-то птица. Облака. Снежинки. Кли-кли!

Подхожу к нему.

— Нет, — говорит он.

Задница у него пристала ко льду. Он отрывает ее и снова отползает крабом. Выглядит это так трогательно, что мне становится не по себе. Я целюсь ему в живот.

— Нет, — повторяет он шепотом. — Не-е-е-ет!

Его выдох — призрачен и исчезает, как все призраки. В красных глазах с расширенными, как после дозы кокаина, зрачками — отчаяние.

Подхожу к нему со спины и ставлю на ноги. На коже, человеческой коже, заметны места соприкосновения со льдом.

Отвратительно, но теперь уже недалеко.

— Послушай меня, дружище, я тебя богачом сделаю. Я тебе денег дам. Много денег. Миллионы. Ты понимаешь? Миллионы долларов. По-английски говоришь? Ты понимаешь по-английски, чтоб тебя?..

Понимаю. Английский у меня был профилирующим.

— Надеюсь, понимаешь меня. Если нет, можешь совершить ошибку. Она тебе весь остаток жизни испортит. У меня есть люди, меня найдут, и тогда не хотелось бы мне оказаться на твоем месте.

Уж лучше быть на моем месте, чем вообще без места на этом свете.

— Ты просто не знаешь, с кем связался. Понятия не имеешь.

Что дальше? Скажешь, что у тебя связи? Что сам ты занимаешь высокое положение? Твои перемещения отслеживаются беспилотниками ЦРУ?

Еще несколько шагов: один, два, три, четыре…

Так, теперь вполне достаточно.

Делаю ему понятный в любой стране знак остановиться и жестом велю лечь.

Он отрицательно качает головой. Приставляю дуло пистолета к его груди, к сердцу.

Не повинуется.

Захожу со спины и бью ногой по левой икре. Колени у него подгибаются, я толкаю, и он валится лицом на лед. Тело обмякает. Он силится прийти в себя.

Убираю пистолет в карман, достаю ключ от наручников, открываю замок на одном запястье, отскакиваю на безопасное расстояние, снова достаю пистолет и жду. Сначала он не может поверить, что руки свободны, потом поднимается на ноги и начинает растирать затекшие кисти.

Наведя на него пистолет, кладу перед собой рюкзачок, расстегиваю молнию. Вынимаю молоток и, подтолкнув, пускаю к нему по льду.

Он с удивлением разглядывает зловещий стальной пятикилограммовый инструмент с кленовой рукояткой.

— Это еще зачем? — спрашивает он.

Указываю на лед.

Сначала на лице недоумение, потом он догадывается:

— Хочешь, чтобы я продолбил лед?

Киваю.

Он берет молоток в руки.

Сердце у меня начинает бешено колотиться. Опасный момент. Если он попробует провернуть свой номер, мне — конец.

Может получиться милая кармическая концовка.

У него в руках грозное оружие, он силен, зол, руки его свободны.

Все козыри у него, кроме одного.

Нет информации.

Он не знает, что пистолет не заряжен.

На мгновение он замирает, глядя мне в лицо, но, видя только маску, улыбается и стискивает в руке кленовую рукоятку. От его улыбки меня пробирает дрожь.

Выглядит он, как Брэд Питт на вечеринке, как скандинавский бог Тор во время Рагнарёка, последней гибельной битвы богов: молот, лед, окровавленное лицо, светлые кудри.

Поднимаю «смит-вессон» двумя руками. Целюсь в него совершенно бесполезным пистолетом.

— А если не стану? — говорит он.

Киваю, как бы советуя: «А ты попробуй».

— Ну ты полный псих, — бормочет он. Негодующе качает головой. — Да какой ты мужик?

Да никакой.

«Смит-вессон». Молоток. Голубые глаза. Зеленые глаза.

— Ну и черт с ним, — говорит он и яростно всаживает молоток в лед. От первого же удара образуется трещина. От второго появляется дыра размером с футбольный мяч. От третьего она становится с большой блин, в ней плавают осколки льда, которые я легко смогу выбрать.

Подняв руку, делаю ему знак остановиться. Потом, показывая открытую ладонь, велю бросить молоток.

Сейчас было бы проще заговорить, все ему объяснить, но мне не хочется так раскрывать карты, пока он окончательно не окажется там, где мне надо.

— Хочешь, чтобы я бросил?

Киваю.

— А если брошу тебе в голову?

Он смотрит сначала на меня, потом на пистолет и выпускает рукоятку. Наведя на него пистолет, я захожу сзади и валю его на спину. Поездка в машине, холод и работа молотком так его обессилили, что он встречается со льдом, как со старым другом.

Приставляю дуло к его шее и держу некоторое время — пусть прочувствует прикосновение. Потом беру его руки и складываю за спиной. Не успев ничего предпринять, он снова оказывается в наручниках.

Вот так. Все кончено. Никуда не денешься. Неправильный ответ, и ты — покойник.

Кладу пистолет на лед, подхожу к проруби, выкидываю из нее обломки льда. Молотком чуть-чуть расширяю прорубь и отбрасываю его как можно дальше.

Не давая ему опомниться, волоку за наручники к проруби. Приходится напрягаться изо всех сил, а их не так уж много. Но вот он чувствует ногами воду, начинает дико брыкаться, однако движения тела по льду уже не остановить.

Сначала ноги, потом и туловище оказываются в проруби.

Почти тотчас он начинает корчиться, как от боли. Не знаю точно, но мне кажется, ощущение должно быть как на электрическом стуле.

Вдруг он перестает дергать ногами и уходит под воду, но сразу, к счастью, начинает биться и голова снова показывается над водой.

Вынырнув, он смотрит на меня. Ноги у него мощные, и сам он так силен, что, мне кажется, мог бы продержаться так с моей помощью не меньше сорока минут.

Сажусь на лед рядом с ним и открываю рюкзачок.

Вынимаю взятый с тумбочки возле его кровати пластиковый пакет на пластиковой же молнии по краю. Внутри — шесть цилиндриков, свернутых из сотенных купюр, килограмм героина и кристаллический метамфетамин, которого хватило бы, чтобы оживить половину покойников в Колорадо. Все это, мне кажется, он собрал на случай непредвиденных обстоятельств. Наличными и в виде товара примерно сотня тысяч.

Ловлю его взгляд: он пристально наблюдает за моими занятиями. Опускаю тяжелый пакет перед ним в прорубь, и мы оба смотрим, как белое пятно уходит ко дну.

Ну, помогла моя подсказка? Начинаешь понимать, что деньгами тут не поможешь?