Помоги проекту - поделись книгой:
Первое письмо пришло из города Лимбажи, второе — из одной рижском школы. И наверное, мало найдется таких школ, в которых не существовало бы этой проблемы.
Именно так начался закончившийся убийством вечер, на котором праздновали восемнадцатилетие некоего Александра. К виновнику торжества пришли в гости ребята, бывшие одноклассники. Пустые водочные бутылки то и дело заменялись полными. Александр чувствовал себя прекрасно: гостей много, и каждый пришел с «посудой». Уважают, значит!
Но вот наступил момент, когда все оказалось выпитым. Магазины уже закрылись, а на ресторан не хватало денег — в карманах, словно в насмешку, бренчали одни медяки.
Тогда из-за стола поднялся друг юбиляра Андрей и вместе с другим гостем, Сергеем, направился к выходу.
— Мы ненадолго. У меня дома найдется рубль-другой, а там что-нибудь придумаем.
Андрей только что возвратился из колонии. В таких ли компаниях приходилось ему бывать?! Тут — что, тут пустяки!
В подъезде он предупредил Сергея:
— Слушай и мотай на ус! Деньги мы сейчас сделаем, ты только не выкидывай фокусов. Если потом проболтаешься, пеняй на себя. Остановим первого же прохожего. Ты заходи со спины, и если понадобится — бей. Хотя, думаю, что бить не придется: мне всегда отдают сразу, без разговоров.
Они выглянули на улицу. Вдалеке шагал одинокий прохожий.
— Пошли, — скомандовал Андрей.
Приятели вышли на улицу. Как и было условлено, Сергей зашел прохожему за спину, Андрей же преградил путь.
Прохожий оказался глубоким стариком.
— Деньги! Быстро! — прошипел Андрей ему в лицо.
Мгновение царила тишина. Затем до старика дошел смысл сказанного, и он попятился было, но натолкнулся на Сергея.
— Нет у меня никаких денег… Пустите, мне восемьдесят лет… — едва слышно пробормотал он.
— Деньги давай, старый хрыч! — в неудержимой злобе повторил Андрей. Оглядевшись, он увидел валявшийся поблизости кирпич, одним прыжком подскочил к нему и уже в следующее мгновение старик упал. Андрей ударил его кирпичом по голове еще и еще раз.
Вокруг стояла тишина. Лежавший не подавал признаков жизни. За углом дома в темноте угадывались очертания гаражей.
— Бери за руку, да поживей! — выдавил Андрей и сам ухватил старика за рукав.
Они быстро затащили жертву за гараж. Оба уже поняли, что убили человека. Это, однако, не помешало им обшарить карманы старика и найти кошелек. В нем оказалось три рубля…
Я читал протоколы допросов этих ребят. Свое первое показание Андрей написал собственноручно. В нем есть такие слова: «Если бы старик не валял дурака и отдал деньги сразу, ничего бы не случилось». Никакого сожаления, лишь невиданное безразличие и цинизм. Лишил человека жизни — и вовсе не чувствует себя убийцей. Считает себя вправе и дальше жить среди людей, ходить по той же земле…
Когда я читал протоколы, мне и на этот раз не давало покоя вечное «почему?». Почему началось падение этих юношей? Неужели зло действительно было заложено в них с колыбели? Да нет, ведь рождаемся мы все одинаковыми. Но все-таки где и когда все началось? С выпивок еще в школьные годы? С бродяжничества после брошенного восьмого класса? С копеек, отобранных у малышей в сумерках? Найти ответ, мне кажется, нетрудно. Он — в духовной бедности Андрея и Сергея. Никто из них ни разу не побывал хоть в одном рижском театре, хотя оба жили в этом городе уже лет десять. Зато в доме всегда царил хмельной угар. Книг не было, зато поллитровок хватало с избытком. Они и определили путь парней.
…Свету я встретил на улице, когда часы показывали уже полночь. Мы с дружинниками возвращались с дежурства и заметили в подворотне съежившуюся девочку. По виду ей можно было дать лет шесть-семь. Что делала она в столь поздний час на улице, одна? Ни в одном окне поблизости света не было видно. Мы остановились и заговорили с девочкой. Сначала Света не отвечала на наши вопросы, потом осмелела и рассказала, что живет тут, в этом доме, но сейчас к маме пришел дядя, и надо здесь дождаться, пока дядя уйдет.
Ничего другого нам не оставалось — пришлось без приглашения побеспокоить мать Светы. Она долго не отворяла нам, а когда впустила наконец Свету, то попыталась захлопнуть дверь перед нашим носом. Затем состоялся разговор о том, что слишком уж дорогой ценой приходится платить за ее ночные развлечения и что поэтому может возникнуть вопрос о лишении ее материнских прав. В дальнейшем эту квартиру контролировал участковый инспектор, чаще обычного заглядывала и классная руководительница Светы. Теперь девочка уже окончила среднюю школу, работает, готовится поступать в институт. Она никогда не заговаривает о той нашей полуночной встрече. Но и о своей матери тоже не упоминает.
Сигне убежала из дома; когда ей было пятнадцать лет. Она не бродяжничала, не просиживала в кафе и ресторанах. Попросила приюта у сестры своей матери. У тети была дочь одних с Сигне лет, много книг, телевизор. В ее доме никогда не звучали грубости, никого не обижали. И тетка, увидев на плечах и спине Сигне синяки, решила не отправлять ее больше домой. В школу сообщили новый адрес девочки. Мать не очень переживала уход дочери, одной заботой меньше. В алкогольном угаре она уже растеряла все материнские чувства.
Разговор с Дайной состоялся в Алсвикском профессионально-техническом специальном училище. У меня было с собой написанное ее матерью письмо, в котором говорилось, что дочка совершенно забыла дом, ни слова не пишет, отказывается от встреч. Чем заслужила мать такую жестокость? Слово за словом, и мы приблизились к разгадке. Я узнал о событиях, происходивших с Дайной до того, как она очутилась в спецшколе.
Отца она вообще не помнила: он оставил семью, когда девочка была еще совсем маленькой. Вскоре мать вышла замуж за другого, но отчим с самого начала решил, что и дочь вырастет такой же, каким был отец. Эти слова Дайне приходилось слышать изо дня в день. Что же Удивительного в том, что для нее стало невыносимым оставаться под одной крышей с человеком, так недвусмысленно выражавшим свою неприязнь? Она начала уходить из дома, встретила подруг, пытавшихся подсластить свою горечь вином и компанией мальчиков… И вот Алсвики. О чем же станет она писать матери? О том, почему оказалась здесь? Слишком горькими получились бы письма…
Можно было бы привести еще десятки таких же примеров и случаев, которые встречались в моей работе. Но главное можно увидеть уже в этих небольших эпизодах: к чему приводит несоблюдение родителями основной обязанности — вывести детей в Большую жизнь, вывести в момент важного жизненного перелома, когда кончается детство и начинается критический возраст. Именно в это время проявляются и первые признаки таланта, и первые отрицательные привычки — вино, поиски ложной романтики в вечерние часы, первые шаги через незримую границу между «можно» и «нельзя». А ведь то, с каким напутствием родители отпускают своих питомцев в самостоятельную жизнь, остается в памяти на долгие годы.
«НЕ ЖУЙ, СЫНОК, КОГДА ПЕСНЮ ПОЮТ!»
Однажды мы с сослуживцем пришли в школу. Повод для визита был неприятным: здесь стали исчезать деньги, собранные ребятами на завтраки, на театр и кино, для подписки на газеты. Шли мы с тяжелым сердцем. Что заставило какого-то, пока еще неведомого нам человека позариться на чужое?
В кабинете директора обстановка прояснилась: кражи происходили в двух классах — седьмом и восьмом. Мы побеседовали с классными руководительницами. У них уже возникли свои подозрения. Слишком странно вели себя два мальчика. Не так, как все. Да к тому же и необщительны были, сторонились всех.
Может статься, конечно, что эти подростки и окажутся виновными. Но, беседуя с учителями, я думал совсем о другом: разве трудно, обладая профессиональными знаниями, подобрать ключ к мальчишескому «загадочному» миру? Им только по четырнадцать, и если уже сейчас обособить этих ребят в коллективе, то их замкнутость может стать действительно опасным явлением. Разумеется, нельзя формировать весь класс по одному стандарту. Есть люди, которым часто хочется быть подальше от суеты, побыть одним, пожить в мире книг и мыслей. Заставлять таких подростков находиться всегда в коллективе было бы и бестактно, и педагогически неправильно. Поэтому и работать учителем может далеко не всякий человек, а только такой, для которого эта работа — продиктованная сердцем необходимость.
Меня стали одолевать сомнения: а постарались ли педагоги этой школы по-настоящему найти общий язык с «подозрительными» мальчиками? В этом возрасте вряд ли было необходимым вмешательство следователя. Да я вовсе и не следователь, скорее уж исследователь. Но разве и каждый учитель не должен быть им? Каждый день, каждый миг? Не должен ли в своей сущности быть исследователем каждый человек?
Так или иначе, мы оказались здесь, и учителя рассчитывали на нашу помощь. Что ж, в их положении оно и понятно…
Сперва мы поговорили с другими ребятами. Обо всем на свете. И только между прочим — о кражах. О кражах они знали. Негодовали и старались выяснить: неужели нам ничего не известно об имеющихся в школе подозрениях?
Потом настал черед и тех двоих. Разговор предстоял серьезный. В результате его должен был произойти перелом в жизни самих ребят. Вести его надо было спокойно, не спеша. Важно было, чтобы «странные» мальчики задумались о том, что дальше так жить нельзя. Придут ли они к такому заключению?
Я говорю с одним из них, его зовут Айгаром.
— Наверное, ребята уже рассказали, чем мы здесь интересуемся?
— Говорят, какими-то деньгами…
— Верно. Но если неохота тебе начинать с денежных дел, давай поговорим о других вещай. У тебя есть друзья в классе?
— Разве это важно?
— Важно.
— Такого, чтобы был настоящим другом, нет.
— Ты давно учишься в этой школе?
— С первого класса.
— И ни с кем не подружился?
— Подружился. Только не в нашем классе. Я остался на второй год.
— Почему? Много прогуливал?
— Болел…
В таком духе мы говорили долго. И я вовсе не жалел, что начали не с пропавших денег. Я узнал о пареньке многое. Все более понятной становилась обстановка, в которой он жил. Родители Айгара — инвалиды, они просто физически не смогли проследить за всеми делами сына. В школе они не были ни разу. А новая классная руководительница тоже еще не успела зайти к нему домой, хотя минула уже половина учебного года.
Потом мы познакомились с Илгонисом. Одет он был в модный джинсовый костюм, волосы носил до плеч и во время беседы демонстративно жевал резинку: мол, из милиции вы там или нет, а я что захочу, то и буду делать!
Я сперва убедил его, что жевать во время разговора не следует: речь пойдет о делах серьезных. Медленно, шаг за шагом продвигались мы к истине. Отвечал он уклончиво, неохотно, но вопросы наши становились все конкретнее, уходить от них делалось все труднее. И наступил момент, когда один из ребят сел за стол и написал, как с начала учебного года они обкрадывали своих одноклассников… Илгонис еще пытался упираться. Продолжал надеяться. И мы его понимали — ведь признаться было стыдно, унизительно. Он еще не верил, что правда всегда выходит наружу. Хотел продолжать игру. Но мы уже все знали. И я рассказал ему, как это происходило. Эпизод за эпизодом. Тут и он понял, что игра проиграна. Нервы сдали, Илгонис начал истерически смеяться, а в глазах появился страх: что теперь будет? Испуг его был понятен. А вдруг милиционеры арестуют его тут же, в школе, и увезут прямо в колонию? На долгие годы. В далекие, чужие края, где рядом не будет ни одного близкого человека. Как тут не испугаться!
Вместе с классной руководительницей мы поехали к родителям Айгара. Мальчишке больше всего хотелось, чтобы все происходящее оказалось дурным сном, который вот-вот кончится. Самым тяжким из всех наказаний казался ему разговор с родителями. Хоть бы обошлось без этого… Но нельзя было. Нас подбадривала мысль: если уж Айгар так переживает случившееся, то вряд ли захочет еще раз попасть в подобное положение. В школе мы уже договорились, что ограничимся обсуждением случившегося на классном собрании.
Из огромной комнаты, в которой жили родители Айгара, мы отправились к Илгонису. И попали в квартиру, напоминавшую салон современной мебели. На полках роскошной импортной секции здесь не стояло ни одной книги — все было заполнено дорогими сервизами. Хозяйка показалась нам встревоженной: ее явно беспокоила наша обувь, может статься, недостаточно чистая, а на полу лежал громадный ковер. Однако постепенно она успокоилась (ковер мы обошли стороной) и знаком отослала сына в другую комнату.
Сын крал деньги? Грязная клевета! Чего-чего, а уж денег у него всегда хватает. Она будет жаловаться прокурору на оговор! Они ни в чем, абсолютно ни в чем не нуждаются. И сами зарабатывают, и родственники не забывают…
Лишь после того, как мы дали ей прочитать объяснение сына, у матери пропала охота грозить нам прокурором, руки задрожали, и она недоуменно пробормотала:
— Зачем?..
А я думал: было бы в этой квартире побольше человеческого тепла, стояла бы на полке хоть одна прочитанная книга, одна-единственная — во мне нашлось бы больше сочувствия к этой недоумевающей матери. И я невольно вспомнил одну из миниатюр нашего поэта Иманта Зиедониса, в которой он призывает ребенка не быть духовно глухим и незрячим. Пожалуй, эти слова надо бы заучить наизусть многим матерям и отцам. Тогда они поняли бы, почему стали для своих детей чужими. Не знаю, что сказала бы мать Илгониса, если бы я достал из сумки не Уголовный кодекс, а томик «Эпифаний» и прочитал:
«Не жуй, сынок, когда песню поют! Сынок, никогда не жуй, когда песню поют, сыночек! Там, в песне, маленькая душа просит, может быть, она голодна сейчас. Не жуй, сынок, когда поют.
Не пей, сынок, когда песню поют. В ней иволга поет, не евшая поет, не пившая. Просит дождя, росу выпрашивает с листьев.
Сынок, мы народ едоков, но положи ложку на блюдце, когда песню поют, сыночек мой.
Не гляди, сынок, как тот дядя жует, не учись у него. Он все свои песни сжевал, он песню не отличит от салата.
Одна дверь для ложки и для песни. Замрет ли ложка около рта, когда начнут песню петь?
Сынок, отведи ложку в сторонку, пропусти сперва песню, сыночек мой…»
Что сказала бы эта мать и другие, ей подобные? Может быть, вслух ничего, только подумала: наверняка спятил! Может быть, написала бы все-таки жалобу прокурору. А может, заподозрила бы, пусть и нехотя, что есть на свете нечто, более нужное душе ребенка, чем карманные деньги? Что есть великое множество вещей, о которых мы, старшие, должны вовремя рассказать растущим детям. О войне, например. Поколение, начинающее самостоятельную жизнь сейчас, узнает об ужасах войны только из кинофильмов и книг. Но всегда ли молодежь помнит, что за наше настоящее заплачено миллионами человеческих жизней? В разговорах с юношами о правовых и нравственных проблемах я всегда останавливаюсь и на этой стороне вопроса: мы не смеем забывать погибших, боровшихся за будущее, за нас, за наше сегодня.
Можно ли забывать, если война так или иначе, прямо или косвенно, коснулась каждого из нас — и тех, кто жил в те дни, и даже тех, кого еще и на свете не было? Каждого.
Но, конечно, это не единственная наша забота, когда речь идет о воспитании молодых, о помощи им в нахождении своего места в жизни.
Известно, что не всех детей дом и семья наделяют благоприятными для развития данными. Действительно, часть ребят бедностью своих знаний, серостью, безразличием способна доставить учителям немало горьких минут. И рядом с ними дети с блестящими знаниями, нередко способные состязаться в эрудиции с учителями. Конечно, интересней и перспективней работать именно с такими. Однако какие пути изберут тем временем оставшиеся без учительского внимания отстающие и неинтересные? Они и так уже чувствуют себя обойденными, правильно, хотя бы в подсознании, оценивая свой уровень. Да и как может быть иначе: в их дневниках преобладают не очень убедительные тройки, скорее всего плоды учительского милосердия. А тут еще интеллектуалы нередко обособляются от отстающих — с ними действительно бывает скучно, слишком разные уровни: интеллектуалы подсчитывают, за какое время космические корабли достигнут Марса, отстающие в отчаянии ищут на карте Кубу где-то между Китаем и Парагваем…
Так складываются отношения у ребят. Но учителя не должны отворачиваться от своих «неинтересных» питомцев. Ведь и в них наверняка живет какая-то искорка, пока еще невидимая. Ее-то и надо превратить в пламя. Отступиться от этих учеников — значит передать их другим «воспитателям», которые поведут ребят совсем не туда. Недаром практика инспекции по делам несовершеннолетних показывает, что чаще других именно эти подростки, лишенные достаточного внимания родителей, товарищей и учителей, становятся правонарушителями и попадают на скамью подсудимых.
Путь выбора полой сложностей. Как отыскать свое место в жизни? Как не остаться в стороне, не оказаться ненужным, незаметным? Чем выделиться? Силой и ловкостью? Импортными джинсами? Как проводить свободные вечера? В кафе? На дискотеке? Или просто шататься по Бродвею? Каких выбирать друзей? А что, если на пути подростка в эту пору как раз и встретятся такие парни, которые успели уже побывать в колониях? Если вовремя не заметить происходящих в подростке перемен, своевременно не помочь ему — выбор совершится, но вовсе не тот, на который надеемся мы, взрослые.
В разговоре с ребятами, попадающими в инспекцию по делам несовершеннолетних, мы всегда пытаемся определить духовные горизонты наших подопечных. В таких случаях не обходится без вопроса о любимой книге. Увы, рядом с уличным «геройством», как, правило, идет глухое невежество. Он не может припомнить, когда в последний раз держал в руках книгу. И тут снова следует сказать о роли взрослых. Энергичной мамаше Илгониса, уверявшей, что ей не жалко денег на сына, на самом деле все же оказалось их жалко: истратив тысячи рублей на импортную мебель да еще столько же на хрусталь, столовое серебро и фарфор, она не приобрела ни одной книги для сына. И сын, духовный бедняк, с помощью собственной матери стал — не побоимся этого слова — мелким воришкой.
Так что: «Не жуй, сынок, когда песню поют!»
ИСКУССТВО ДОБРА И СПРАВЕДЛИВОСТИ
Нам, взрослым, тоже приходилось сотни раз останавливаться на перекрестках жизни, чтобы выбрать правильный путь. Мне не в один день стало ясно, что жизнь свою я посвящу охране советской законности, — мечтал я и о далеких морях и небывалых перелетах… Но самой романтичной для меня всегда казалась профессия следователя. Работника милиции я не представлял себе иначе как человека, атлетически сложенного, постоянно готового к схватке. Оказалось, что я сильно преувеличивал. За минувшие годы мне пришлось поработать с десятками следователей, и добрая половина из них были женщины. Мог ли я представить в юности, что, кроме отменного физического развития, бесстрашия и заряженного пистолета, существует целый арсенал других, намного более действенных средств? И прежде всего — человечность, умение понять, ощутить, почувствовать. Еще юристы Древнего Рима учили, что юстиция — это искусство добра и справедливости. Искусство это немыслимо без наличия у милицейских работников высоких этических принципов.
Этика являлась одним из древнейших направлений философии. Объектом ее изучения была мораль. Словом «этика» мы обозначаем сегодня систему нравственных норм, регламентирующих поступки людей. Нормы эти обязательны для каждого человека, независимо от его должности, профессии, образования и заслуг. Такое же свойство присуще и нормам закона — ему тоже подчинены все люди в равной степени.
Мы знаем, что уже длительное время разрабатываются проблемы профессиональной этики. О включении такого курса в подготовку юристов ратовал еще в свое время известный правовед А. Ф. Кони. Он утверждал, что любому служителю правосудия в момент сомнений могло бы оказать немалую помощь знание судебной этики. А сомнения, как известно, сопровождают на каждом шагу и розыскного работника, и следователя, и судью, поскольку именно сомнения лучше всего помогают выяснению истины.
Может возникнуть вопрос: в чем же суть профессиональной этики, если существуют общечеловеческие этические нормы, обязательные для всех нас? Суть в том, что наряду с этим у отдельных профессий есть свои специфические особенности, выходящие за рамки общих норм. Так, например, мы знаем, что лгать нельзя. Что ложь должна быть осуждена. И в то же время нам известно немало исключений, когда ложь оправдана. Можно привести пример хотя бы из врачебной практики. Больной, чье выздоровление уже невозможно, спрашивает врача о своем состоянии. Истина в этом случае была бы слишком жестокой: положение безнадежно… Нетрудно понять, что врачебная этика не позволяет такого ответа. Утешительные слова врача обладают целительной силой, и медицина знает сотни примеров, когда благодаря им выздоравливали и безнадежно больные.
Разумеется, это не исключает и других возможностей. Например, некоторые родители не скрывают, что своего ребенка они усыновили или удочерили. Если тот видит в новых родителях действительно добрых, хороших людей, он будет любить и уважать их, как если бы они были настоящими.
Работникам милиции тоже приходится на каждом шагу встречаться с обстоятельствами, которые необходимо тщательно взвешивать на весах Фемиды. Возьмем такой пример. В ходе следствия возникает необходимость контролировать переписку подследственного. В практике это бывает нередко: письма сообщников преступника могут помочь напасть на их след или отыскать похищенные и спрятанные ценности, и так далее. Чтобы не позволить самовольного вторжения в личную жизнь, такая проверка переписки может производиться только с санкции прокурора или по судебному решению. Так что юридически тут вроде бы все ясно. А этически? Допустим, в письме содержатся сведения, которые не относятся к следствию — хотя бы сведения глубоко интимного характера. Здесь закон полагается на порядочность следователя, и мне не приходилось слышать, чтобы на этой почве возникали какие-либо недоразумения и конфликты. Но могут возникнуть ситуации и посложнее. Например, обвиняемому пишут, что умер его брат. По обычным нормам, тут сомнения быть не может: следователь должен сообщить печальную весть своему «подопечному». Ну а если никакого брата у подследственного на самом деле нет, и известие это является лишь зашифрованным предупреждением о том, что попался еще кто-то из соучастников, и теперь надо быть особенно осторожным? Исключить такую возможность нельзя, и следователю приходится не сразу поступить в соответствии с этическим принципом, а сперва удостовериться в том, соответствует ли известие истине.
Каждый допрос — потерпевшего, свидетеля, обвиняемого — является своеобразным диалогом. И вовсе не одни только показания обвиняемого требуют особого внимания: вызвать сомнения могут и показания потерпевшего и свидетеля. Обвиняемый может давать ложные показания сознательно. Но так же могут поступать по самым разным мотивам и свидетели и потерпевшие. Хотя бы по ошибке. И в таких диалогах следователь сам должен почувствовать, насколько искренен допрашиваемый и какая степень откровенности допустима со стороны самого следователя, чтобы не пострадало установление объективной истины.
Произошла кража… На улице пристали хулиганы… На скамейке спит пьяный, бросив рядом пустую бутылку… В каждом таком случае люди обращаются к милиционеру или звонят по телефону 02. Что ожидает работника милиции на месте вызова, предсказать нельзя. Может быть, прозвучит предательский выстрел, может быть, в руке «мирного» пьяницы сверкнет нож. Поэтому работник этот должен обладать и физической силой, и юридической и этической зрелостью. От наличия этих качеств зависит очень многое: безошибочность решений и действий в сложных ситуациях и одновременно способность по-человечески подойти к любому происшествию. В принципе это можно сказать о представителях любой профессии, однако при охране незримой границы непредвиденные и острые коллизии возникают намного чаще.
ДИАЛОГ
Любая книга — это диалог писателя и читателя. Если книга вызывает волнение и интерес, приносит читателю что-то для него новое, то можно считать, что разговор был полезным. Конечно, так бывает не всегда. Случаются и встречи с книгами, без которых вполне можно было обойтись, — слишком уж незначительным оказывается результат. Но нам в Латвии трудно пожаловаться: у нас немало писателей, чьи произведения неизменно вызывают острый интерес. Среди них и книги бывшего работника фронтовой разведки, ныне доктора филологических наук Ингриды Соколовой.
Мне довелось беседовать с Ингридой Николаевной на близкие нам обоим темы, которые она постоянно затрагивает в своей прозе и публицистике. Мне кажется, что разговор наш заинтересует и читателя, поэтому хочу вернуться к этому диалогу. Вот его запись — несколько, правда, сокращенная.
И. Ластовский. Разговор хочется начать с такого вопроса: каким вам представлялось наше поколение в те суровые годы войны, когда вам самой и многим вашим боевым товарищам не было и двадцати? Не возникает ли у вас иногда мысли, что сегодня не все молодые люди оправдывают громадные жертвы минувшей войны, что какая-то, пусть малая часть молодого поколения забыла о погибших героях? Чтобы мой вопрос не показался несколько странным, скажу, что инспекция по делам несовершеннолетних, в которой я работаю, занимается именно такой категорией несовершеннолетних, то есть подростками, склонными к нарушению нравственных и правовых норм.
И. Соколова. В годы войны меня особенно поражало одно: суровая действительность фронтовых будней и… возвышенная мечтательность наших бойцов. Фронтовики представляли себе мирное будущее только в самых радужных красках. Молодежь послевоенного периода виделась нам иной, во всех отношениях лучшей, чем мы сами. Наша мечта осуществилась, но, к сожалению, не полностью. В этом вина и моего поколения. Оно было лишено многого. Вот почему мы сегодня стараемся, чтобы наши дети не терпели нужды ни в чем, и даем им материальные блага без чувства меры, стремимся предельно облегчить их жизнь и зачастую считаем их детьми и в тридцать лет. Иные из них легко привыкают ко всему готовому, привыкают только брать, становятся ярко выраженными потребителями. Мне кажется, что часть молодежи утратила романтичное отношение к жизни, не знает, что такое — удовлетворение от достигнутого собственными силами, она стала слишком… рациональной, что ли. Из такого теста, вероятно, и ваши подопечные.
Конечно, есть и другая молодежь. Она строит БАМ, честно трудится на производстве, заботится о природе, воспитывает детей… Ради них, этих веселых, трудолюбивых девчат и ребят, мы и шли на смерть.
И. Ластовский. Очень приятно, что в вашей оценке подавляющей части современной молодежи преобладают добрые слова. Ведь не так уж редко люди старшего возраста бывают убеждены, что вся наша молодежь хуже, чем были в свое время они, что тогда пороков у молодых людей было гораздо меньше…
Конечно, нельзя сказать, что сегодня все проблемы воспитания уже решены, что в наши дни больше не встречаются правонарушения несовершеннолетних. Безусловно, встречаются. Но заглянем в официальную статистику буржуазной Латвии — и увидим, что почти каждый шестой осужденный по уголовным делам являлся несовершеннолетним, и общее число осужденных несовершеннолетних в 1937 году достигало более чем двух тысяч. Сегодня число правонарушений, совершенных несовершеннолетними, резко снизилось. И в этом заслуга не только работников органов внутренних дел. С каждым годом возрастает роль и авторитет общественных организаций, занимающихся профилактической работой среди ребят, не достигших совершеннолетия.
Теперь в наших школах много говорят о правовом воспитании учащихся. Не считаете ли вы, что правовые знания в принципе поднимают лишь уровень общего развития, культуры подростка, но уважение к человеку, к обществу, а следовательно, и к закону может дать только глубокое нравственное воспитание?
И. Соколова. Несомненно. Я глубоко убеждена, что в процессе воспитания молодых людей мы в первую очередь должны обратить внимание на морально-этические вопросы. Хотя бы потому, что они неотделимы от социальных.
Сейчас в восьмых классах введен новый предмет — основы Советского государства и права. В Риге состоялась конференция по правовому просвещению и воспитанию трудящихся. Все это радует. Только, по-моему, недостаточно теоретически определить, что такое преступление и какое наказание грозит по такой-то статье. Нужно исследовать истоки зла, проанализировать весь путь, приведший человека к нарушению закона, понять, наконец, как предотвратить преступление. Поможет ли в этом изучение нового предмета, не знаю. Мне кажется, важнее, чтобы процесс воспитания — единый в школе и дома — был направлен на то, чтобы смолоду будить в человеке добрые чувства: правдивость, честность, мужество, неприятие зла и несправедливости.
И. Ластовский. Мне по роду моей деятельности часто приходилось встречаться с такими случаями, когда уже неизбежно вмешательство милиции, а за ним порой лишение родительских прав и даже привлечение к уголовной ответственности. Такие вещи происходят по большей части в семьях, в которых отсутствуют элементарные условия для развития детей. Такие семьи мы называем неблагополучными. Один из родителей, а то и оба пьянствуют и дебоширят или находятся в местах, лишения свободы.
Наверное, я долго не забуду разговора с Вячеславом из воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних.
В комнату ввели черненького щупленького паренька в потертой куртке. Было ему шестнадцать лет, и в колонии предстояло провести два года. Спрашиваю: за что? Он удивительно спокойно рассказывает о страшных вещах. 9 марта 1977 года на хуторе пили с братом матери, в прошлом пять раз судимым. Как всегда в таких случаях, водки не хватило, пошли искать еще денег. Навстречу им попался сосед. Попросили у него денег, но сосед не дал. Дядя обиделся, ударил соседа ножом, и он тут же умер. После этого Вячеслав помог убийце положить труп на сайки, довезти до дома убитого, втащить через окно в комнату и положить на кровать. Затем они облили все бензином и подожгли.
— А деньги взяли? — спрашиваю.
— А как же. Рублей десять нашли. На выпивку хватило…
Отец Вячеслава умер. Мать пьет, старший брат отбывает наказание…
И. Соколова. Но не менее тревожны и семьи, только с виду благополучные. В них порой кроются притворство, ложь, эгоизм. Из таких внешне благополучных семей тоже нередко выходят несовершеннолетние преступники. Однажды я прочла очерк. В нем говорилось о сыне заместителя директора одного из ведущих институтов республики, которому любящие родители позволяли буквально все на свете. Чувствуя такую вседозволенность и поддержку, парень совершил несколько преступлений и сел на скамью подсудимых. Но и тогда родители, чтобы помочь сыну, выгородить его, поместили молодца в психиатрическую лечебницу, стремясь доказать его невменяемость. Однако он оказался вполне нормальным. Тогда мать, невзирая на данную сыном подписку о невыезде, попыталась увезти его в Симферополь. Поездка не состоялась: за новое преступление он был арестован и предан суду, который приговорил его к длительному сроку лишения свободы.
Поделиться книгой: