Помоги проекту - поделись книгой:
Роман о лазури и потемневшем серебре
Часть I
Всегда восхищался ею, когда она сражалась. Возможно, потому, что сам любил пляску смертоносного металла. Но она была чиста, как альпийские снега и яростна, как сошедшее с небес торнадо. Никаких уловок, никакой магии, никаких компромиссов. Только бритвенная острота ножниц и скорость ураганов. Я любил ее за это — возможно, потому, что нужен был ей таким, каким есть — отказавшимся от людей, от покоя и от “нормальной” жизни ради ее победы. Она была клинком, я щитом, она бросалась на амбразуры, которые мне приходилось закрывать собственной грудью. Каждый раз, когда я вдыхал в нее очередную каплю собственной бесполезной жизни, я видел слезы на ее лице. Она понимала, что я делаю, но не понимала, зачем.
Изнурительные тренировки разума, спарринги в собственном сне, горы книг с крохами истины внутри, закалка тела и короткие мгновения отдыха — остались позади.
Я был готов ко всему, я знал, что пока я жив и даже когда мертв — никто не отнимет Её, давшую жизни смысл, мою куклу, мою Соусейсеки.
Извечное любопытство заставляет человечество исследовать мир. Спускаться в пещеры и нырять на дно моря, покорять вершины и прорубаться сквозь влажный ад джунглей.
Жизнь не дала мне таких возможностей, но было ли это поводом расстраиваться? Ведь каждый носит в себе неисчерпаемые грубины иллюзорных миров, каждая костяная коробочка с морщинистым мозгом скрывает вселенные, где есть место грёзам и кошмарам, надеждам и отчаянию, ненависти и любви. До тех пор, пока бьется сердце и дышит грудь, мы боги собственных миров, демиурги фантазий, креаторы сновидений.
Я предал бетонный муравейник реальности ради свободы.
Но это лишь изменило антураж. Свобода не дала цели. Да, каждую ночь я видел нечто недоступное остальным — и не было повода гордиться этим. Словно стал единственным зрителем хорошего фильма, который не с кем обсудить.
Не знаю, что случилось бы дальше, если бы не удачное стечение обстоятельств.
Время наяву было удобно убивать интернетом. Бескрайней помойкой, где мысли роились и пожирали друг друга среди гор битого стекла и алмазов. Ссылка-ссылка-ссылка-ссылка. На одном из анонимных форумов мне и встретилась она.
Всего лишь картинка. Девочка в странной синей одежде, заглянувшая в меня разноцветными глазами. Тогда я ничего не знал о ней, но это было неважно. В ту же ночь я отправился на поиски.
И никого не нашел. В мире, где все легко меняло форму в угоду моей воле, не смог создать еще один фантом. Это был вызов, который я не мог не принять.
Было достаточно легко найти сведения о ней. И непросто понять, что с ними делать. Она где-то далеко, где холодно и очень одиноко… Не самая точная формулировка, не правда ли?
Их “далеко” могло быть рядом со мной, “холод” мог восприниматься не буквально, а одиночество я полагал явлением повсеместным. Блуждать по заснеженным равнинам снов было бессмысленно — созданные воображением, они были пусты и скорее всего, таяли за спиной. К тому же, сны той вселенной считались отдельными замкнутыми пространствами, а причин оспаривать эту версию было.
Меня мучала бессонница. Ранее служившее отдушиной пространство сна стало клеткой, где разум метался в поисках выхода. Я попался в ловушку всемогущества — способный распылять горы и ронять звезды, но беспомощный перед собственными ограничениями. Мне не нужен был фантом, я хотел найти настоящую Соу.
Решение, как водится, пришло неожиданно. Не нужно было искать снаружи, нужно было призвать ее внутрь. Проиграв, она утратила тело и Розу-мистику, полное значение которой я не осознавал. Значит, нужно было сделать новые — и где же еще, как не в собственном сне?
Среди гибнущих остатков прошлых декораций, в башне со стеклянной крышей, над которой вращалось звездное небо, я собирал все, что могло понадобится для предстоящей работы. Нужно было ни много, ни мало — повторить достижения свивавших ленту для Фенрира карликов и прочих сказочных мастеров, которые использовали самые безумные материалы для своих колдовских изделий. О том, как подобраться к созданию Розы-мистики, и думать не хотелось. Плохо живется честному человеку. Другой, быть может, пожелал бы — и получил искомое без трудов, а меня цепко держал на привязи закон равновесия.
Несколько ночей прошли в напрасных попытках овладеть секретами фарфора. Мало того, что понятие о нем у меня было расплывчатое и исключительно профаническое, но ведь ему еще следовало придать форму! Горы черепков росли, а цель по-прежнему была далека. Тогда и появилась несколько необычная, но удачная идея. Тело Соусейсеки можно было изготовить…из себя.
Вдох — выдох — вдох — выдох… руки слабеют, наливаются теплом, тяжестью, вдох — выдох, кончики пальцев, словно кошачьи коготки, месят еще невидимую материю, вдох — и тепло ладоней выплескивается наружу, в шарик, — выдох, мягкая нежность наливается весом, — вдох, закрыться, покласть перед собой, выдох…облегчения.
Передо мной лежало нечто, напоминавшее одновременно туман и тесто, воск и гель, теплое, податливое, почти живое. Оно трепетало от прикосновений одной только мысли, изгибалось под давлением взгляда, наполняло собой формы, которые стоило только вообразить. Лучший материал для воплощения в жизнь идеи — пусть даже и во сне.
Помните ли вы, как на самом деле выглядит опускающееся за горизонт солнце? Каковы на ощупь лепестки цветущих персиков? Как пахнут осенние леса или брызги моря? В рекомедациях по чудотворению было гораздо больше сложностей, чем казалось. Память оказалась однобокой, воображение — недостаточно тонким, разум — связанным паутиной слов.
Приходилось подолгу мучаться, заставляя пробуждаться старые воспоминания — не выраженные словами, не загнанные ими в рамки имматериальных идеалов.
Но всему можно научиться — со временем. Когда кончики пальцев стали чувствительней слуха слепого, когда руки перестали неметь от напряжения и дрожать в страхе перед ошибкой, когда разум перестал рефлекторно вздрагивать при виде розы, прорастающей в реторте из кучки пепла от заката, увлажняемой криками чаек — кое-что стало получаться.
Явь и сон поменялись местами — где-то там было изо дня в день слабеющее без достаточного движения, голодное и замерзающее тело, о котором все же следовало заботиться, чтобы оно не мешало работать. Я знал, что рано или поздно придется вернуться к нему, чтобы воплотить вторую часть плана, но думать об этом не хотелось.
Куда интересней было смешивать кровь с огнем на палитре розовых лепестков в поисках цвета для ЕЕ глаза, или сплавлять серебро с истинной ртутью для деталей механизма. Всякий раз, переворачивая песочные часы, я видел, как сосуд для души Соусейсеки становится все ближе к идеалу.
Оставалось понять, как создать Розу-мистику — либо чем ее заменить.
Кристалл ляпис-лазури медленно вращался между ладоней, переливаясь оттенками неба — от утренней нежности до сумрачной синей глубины. Основа Розы — мистики Соусейсеки, вне всякого сомнения, но скрытая в минеральных глубинах, ждущая освобождения, пути к которому я не знал.
Это было похоже на сосуд глубиной в жизнь, наполнить который в одиночку было не под силу смертному, на закатную дорожку моря, по которой не пройти в солнце, на пустую книгу в руках крестьянина, не умеющего писать.
Роза-мистика должна была родиться из добрых чувств и воспоминаний, тепла и счастья жизни — а что мог дать ей отторгнутый от мира я, кроме одиночества и разочарований?
Так уходило время. Ляпис-лазурь ждала, а мне нечего было отдать. Те крохи хорошего, что были во мне, были бы каплей в пустыне. Казалось, что все пропало.
— О, сэр, простите, что отвлекаю вас от тяжких мыслей…
Я вздрогнул и обернулся. Кто мог говорить со мной тут, в цитадели моего запертого сна?
Кролик во фраке снял цилиндр и картинно раскланялся.
— Полагаю, мне стоит представиться, прежде чем ожидать от вас гостеприимства?
— Не стоит. Мне всегда нравился ваш благородный вкус в вопросах моды, Лаплас.
— Как мило с вашей стороны не упоминать моего происхождения, сэр. Разрешите составить вам компанию?
— У меня нет причин возражать. Осталось только предложить вам чаю.
— Ах, право, не стоит беспокоиться. Ведь вы так заняты…в последнее время.
Я догадывался, зачем он пришел. Несложно было догадаться. Демоны всегда появляются вовремя.
— В последнее время мне было так скучно. Игра закончилась, но совсем не так, как мне хотелось, да и участники получили неожиданную помощь. Кто бы мог подумать, что Розен передумает? Но он несправедлив, не правда ли?
— Меня мало волнует прошлое. И судить мастера я не стану, ведь это бессмысленно.
— Однако, пробовать вмешаться в ход событий это вам не мешает.
— Я не хочу изменять статус-кво. Да и вы, Лаплас, мне не поможете. Розы проигравших уже у Киракишо, верно?
— Не спешите с выводами, сэр. Верно, я отдал Розы-мистики седьмой сестре, но заполучить их так или иначе не входило в ваши планы. Но я бы мог помочь вам создать новую…на обычных условиях контракта.
— Прощайте, Лаплас. Моя душа не продается.
— Гордость, юноша, гордость. Смертный грех, между прочим. Вы так цените себя, что не смотрите по сторонам. Пусть сегодня вы не согласились, но рано или поздно передумаете. У вас же нет будущего. Если что, только позовите, я буду ждать.
И улыбаясь так, как умеют улыбаться только демонические кролики, Лаплас исчез. Скатертью дорожка.
Мысли текли неторопливо, словно зная, что впереди вечность. Тело Соусейсеки, неподвижно лежащее в чем-то мягком, парящий осколок ляпис-лазури, комната, ставшая моим настоящим домом. Неужели все было напрасно?
Кролик указал путь дальше, но мог ли я принять его? Молчание.
Словно искра маяка в тумане, почти незаметная, но спасительная «…не смотрите по сторонам». Что он имел в виду?
Людей. Другие сны, другие вселенные, висящие на ветвях Мирового древа. Это было так очевидно, что только затуманенный разум мог не заметить. Я почувствовал себя индейцем, которому показали колесо.
Стены раскрылись, подчиняясь своему создателю. Туманный горизонт приближался, сворачивался, яснел. Сон сжимался, открывая взгляду то, что было снаружи. Я видел нить, связывавшую его с Деревом, видел сферы снов неподалеку. Задача стала ясна.
Старые навыки снова стали полезны — для задуманного нужно было кое-что создать.
Сердце сна, кукольная мастерская скрылась в стеклянной сфере, которую я соединил с внешней границей сна. Вокруг вырос лес механизмов, причудливых и бессмысленных на первый взгляд. Задуманное казалось безумным, но мало ли безумств помогло мне до этого? Но на это так сложно было решиться…
Ляпис-лазурь ждала. Ждала Соусейсеки. Где-то, невидимый, ждал кролик.
Я вдохнул и сделал первый жест, стараясь быть как можно мягче, и сон отозвался долгой нотой флейты. Рука сама продолжала двигаться, к ней поднималась вторая…
Разум выскользнул из тела и скрылся в шестеренках, уступая место сердцу.
Было так необычно одновременно ощущать переливающуюся по телу мелодию, глядя на это со стороны. Чувства стали дирижером, тело — палочкой, сон — оркестром. Стены дрожали, резонируя звуком.
Сферы снов рядом оставались темными и холодными. Но когда музыка готова была расколоть мой мирок в кульминации, одна из них засветилась. Нежным фиолетовым мерцанием, слабым, но долгожданным. Следом зажглись еще несколько, и еще…
Время собирать камни.
Разум вернулся в привычную форму легко, но усталость повисла на плечах свинцовыми веригами. Отдыхать было некогда, следовало собрать отклик мира на зов помощи. Я обнял ладонями ляпис-лазурь, словно оберегая от вторжения, и стал ждать.
Жить было больше неинтересно. Уныние и размеренность повседневности гнали меня прочь, и даже сны не приносили облегчения — такие же серые и размытые. Я ненавидел мир, потому что ненавидел себя.
В один из дней — кто знает, в какой именно — завал на работе был просто неимоверным. Документы падали со стола, а комп подвисал от вкладок. Дальше откладывать не было смысла. Под удивленными взглядами коллег я поднялся и ушел. Навсегда.
Город вокруг засыпал пушистый снег. Жизнь проносилась мимо, но до меня ей дела не было. Ноги сами шли куда-то, но только когда они налились свинцом усталости, я попытался понять, куда зашел.
Усыпанные снегом пути железной дороги. Ровно гудящие под напряжением провода. Трубы, извергающие оранжевый дым, на горизонте. Рано заходящее солнце окрасило пейзаж багрянцем, налило облака кровью.
Рядом, за полуразвалившимся забором, смиренно догнивали ржавые цистерны какого-то забытого депо. Хорошее место, чтобы умереть. Дрожа от холода, я пошел туда, с единственной мыслью — поскорее бы все закончилось.
Внутри было темно и пахло особой масляной сыростью. Тяжело опустившись на груду кирпича, я пытался вспомнить хоть что-нибудь хорошее в жизни. Озноб прекратился.
— Почему ты здесь, человек? — услышал я сзади, — Ведь это дно мира, обитель смерти?
— Кто здесь?
Из тени вышла девочка, одетая в синее, со странно знакомыми разноцветными глазами, держащая в руках шляпу, необычно спокойная для такой ситуации. У меня не оставалось сил удивляться, холод проник слишком глубоко.
— Здесь так холодно, так одиноко. Я проиграла и поэтому здесь, но ты — почему?
— Наверное, я тоже…проиграл.
Она подошла ближе, прикоснулась теплыми пальцами к застывшей маске моего лица. Никто никогда не трогал меня так. Слезинка скатилась из замерзающего глаза.
— Хочешь, мы попробуем еще раз? Вместе?
— Д… да, — ответила она, — Теперь навсегда вместе.
Первым я услышал отклик той самой фиолетовой сферы. Нечто схожее с гортанным пением последних племен Севера, древнее и дикое, как корни вывернутого из земли дуба. Следом пришли ритмы барабанов и далекие голоса средневекового хора. Налетели медным ураганом трубы. Началось.
Сны пели всеми голосами мира, делясь главным с единственным желавшим понять их слушателем. Краем глаза я видел поднимающийся с некоторых белый дым молитв — или стекающие по стенкам капли яда ненависти.
Сознание не могло перебрать все, пришедшее извне. Когда я рассчитывал собрать сил для Розы-мистики, я забыл о том, в каком мире жил — ну или слишком глубоко это помнил.
Мир, над которым реяли флаги лжи и эгоизма. Мир, где обман и предательство награждались теми же, кто превозносил на словах искренность и добродетель.
Мир, где каждый хотел быть единственным услышанным и отмеченным. Где Вавилонское смешение языков поразило не буквы и звуки, а души.
Я ожидал отклика тех, кому не безразлична Соусейсеки. Но на возможность быть выслушанными откликнулись все. Мне предстояло узнать, действительно ли голодавший мог умереть от обильной пищи.
Думаю, увидь Она меня в тот момент, испугалась бы и ушла, не возвращаясь. Руки, сведенные напряжением и стиснутые в гримасу челюсти, слепые от крови глаза и блеск крупных капель пота. Но я делал свое дело, не отвлекаясь на пустяки. В ляпис-лазурь лилась нежность матери и вера последних святых, мужество воинов и смелые мечты трусов, восторг слушателей и ярость бойцов, концентрация хирургов и благодарность спасенных ими. Но ведь была и другая сторона медали. И спину жег росший на ней плащ из стонов умирающих и детских страхов, наркотических абстиненций и мук неразделенной любви, ненависти друг к другу, рожденной страхом и завистью, голода, одиночества и безысходности. Ткань чернее глубочайших бездн укутывала меня, ползла по рукам, подбираясь все ближе к кристаллу, и когда струйки мрака поползли по пальцам, я из последних сил сжал их в кулаки.
Я знал, что за это пришлось заплатить болью, неведомой никому ранее, и если бы не машины, скрывавшие мой разум в своих стальных чревах, меня ждали бы безумие и гибель. Но глядя, как корчится в черной агонии бывшее моим совершеннейшим инструментом тело, я не мог не видеть и другого — света кристалла, парящего над ним, переставшего быть минералом призрачного царства сна.
Я ждал, когда мраку наскучит мучить игрушку из выдуманной плоти, чтобы вернуться в нее, но он не отступал. Отзвучали последние аккорды величайшей из слышанных мной симфоний и миры снаружи стали погружаться во мрак. Сколько времени было у меня в запасе до того, как физическое воплощение начнет умирать? Я не знал.
К счастью, надолго это не затянулось. Немного собравшись с мыслями после удара Песни, я понял, что просто-напросто валяю дурака. Сон снова был моим и ничьим больше, а трепещущая под темнотой масса — не более чем привычной, но вовсе не неотьемлемой его частью.
Было достаточно просто создать себе временную форму. Куда сложней оказалось избавится от старой — и запечатав ее в свинцовый шар амнезии, я обещал разобраться попозже.
Роза-мистика — или то, что мне хотелось бы так назвать — парила посреди мастерской, светясь от переполнявшей ее силы. Воздух почти неслышно звенел, когда я взял ее в руки, чтобы отдать владелице. Вблизи казалось, что это звезда, которую обещают достать с неба герои сказок.
Соусейсеки показалась мне просто спящей, когда свет Розы-мистики коснулся ее лица. Кристалл вошел в нее без всякого сопротивления, и несколько мгновений платье на груди продолжало светиться изнутри. А затем сияние исчезло, и я услышал скрип. Механизм принял Розу.
— Соусейсеки. — тихо, как спящую, позвал я, — Соусейсеки.
Ресницы чуть вздрогнули, затрепетали, и мы впервые взглянули друг другу в глаза.
— Отец? — прошептала она.
От края до края, куда не упал бы взгляд, простирались поля синих роз. Нежное весеннее солнце то и дело скрывалось за стайками кудрявых облачков, а небо, казалось, можно достать рукой.
Мы с Соусейсеки сидели за столом и пили чай. С тех пор, как она проснулась, прошел, наверное, месяц. Память возвращалась к ней не сразу, а первые три дня она вообще считала меня Отцом. Тяжело было видеть ее разочарование, но она оказалась сильной. Как я и ожидал.
Вспомнив все, Соусейсеки отказывалась говорить со мной. Ей казалось, что сделанное мной отняло последнюю надежду увидеть Отца. Я не стал пытаться что-либо доказать ей тогда, но теперь стоило попробовать объясниться.
— Соусейсеки.
— Да, мастер?
Поделиться книгой: