Проект Атман

Можно также отметить, что всю эту стадию развития (простирающуюся назад до осевого/пранического уровня, а вперед — до анального и даже фаллического), интенсивно изучали Юнг и его последователи как «сферу материнского символизма» [279], а фрейдисты — как стадии «доэдиповой матери» [57]. Оба эти исследования были стимулированы сделанным Бахофеном монументальным открытием культа Великой Матери (как бы лежащего в основе всех патриархальных религий) [17]. Но «злая, пожирающая мать, и добрая мать, дарящая свою любовь, являются двумя сторонами одной великой… Богини — Матери, образ которой доминирует на этой стадии психического развития». [279].

По мере того как младенец создает и организует сложный комплекс образов и впечатлений материнского и других важных объектов окружения, он одновременно приступает к конструированию нерефлексивных образов себя, обычно называемых на этой стадии «телесными образами». Это просто «образные картинки» физического или осевого тела, и чем они «ближе» к физическому или осевому телу, тем более точными они считаются [339]. «Благодаря совпадению во времени внешних тактильных с внутренними сенсорными данными, собственное [осевое] тело становится чем‑то отдельным от всего остального мира, что дает возможность отличать себя самого от не — себя. Сумма умственных представлений [осевого] тела и его органов, так называемое образное тело [или телесный образ], составляет [на этой стадии] идею «Я» и потому фундаментально важна для будущего формирования «эго» [120].

Согласно Салливэну, начальные образы самого себя, как таковые, это просто «хороший я», «плохой я» и «не я», что, как мы можем добавить, обычно коррелирует с Хорошей Матерью, Плохой Матерью и Пожирающей Матерью вместе со всем «узлом впечатлений», отражающих ход борьбы бытия против недействительности, остро ощущаемой на этом уровне телесной самости [359]. В связи с фундаментальной недифференцированностью организма на этом этапе, можно также отметить, что данную стадию обычно считают бисексуальной с характерным взаимоперекрытием органов чувств [120], [279], [138].

Теперь давайте вернемся к самому образу, так как для нас важнее всего то, что на рассматриваемом уровне развития многие объекты, не находящиеся в непосредственной близости, могут представляться с помощью образов. То есть, младенец начинает воображать или рисовать в уме существование отсутствующих в данный момент объектов (это отличает настоящий образ от осевого: последний может представлять только присутствующие объекты, а настоящий — и те, которые не присутствуют). Следовательно, имеющаяся у младенца матрица опыта до какой‑то степени распространяется во времени посредством символов и представлений [7]. Ребенок начинает вступать в мир протяженной, но пока что случайной серии моментов. Он движется в длящемся настоящем, через которое проплывают неорганизованные образы прошлых событий и случайные образы будущих возможностей [359].

На этом этапе образы, судя по всему, действуют в форме, названной Салливэном «паратаксической»,[18] когда «недифференцированная целостность опыта разбивается на части, логически еще никак не связанные. Они «просто случаются» вместе или порознь, в зависимости от обстоятельств. Процесс аналогичен грамматическому условию «паратаксиса», обозначающего расстановку предложений одно за другим без всяких соединительных союзов «и», «или» и т. п. для показа логических связей между ними. Ребенок безоговорочно, без рефлексии принимает то, что он испытывает, как естественное. Здесь нет постепенного процесса символической деятельности, и не бывает никаких выводов. Опыт переживается как моментальные, не связанные друг с другом организмические (телесно — самостные) состояния» [46].

Паратаксическая форма приблизительно эквивалентна тому, что Фрейд определил как до — логический «первичный процесс», поскольку «в случаях паратаксического (познания) имеет место реакция, вытекающая из организации по типу первичного процесса» [7], [23]. Этот вид организации фон Домарус обозначил как «предикатную» или «частичную тождественность»: объекты воспринимаются как тождественные, если они имеют заметные выделяющие общие признаки или части, и таким образом классы объектов смешиваются с отдельными членами класса; а каждый из членов класса — со всеми остальными [7], [23]. Так, к примеру, первичный процесс не способен проводить четкие различия между пещерой, ящиком, маткой и чашей, потому что все эти объекты имеют общее качество «пустотности» и общую часть «вход, входное отверстие». Все они относятся к классу «пустых объектов со входом», и таким образом каждый объект видится тождественным любому другому, и один объект может быть целым классом, а целый класс, в свою очередь, может быть заключенным полностью в одном — единственном объекте. Как бы то ни было, «в самой чистой своей форме объекты принадлежат первичному процессу» [7], и именно этот факт ответственен за феномены «замещения» (один объект «становится» другим) и «конденсации» (целый класс объектов полностью растворяется в одном члене класса) [135].

Позже я объясню различие между инфантильным первичным процессом и более высокими формами фантазии (которые мы будем называть образным видением). Низшая фантазия — первичный процесс — может служить бесконечным источником неприятностей, тогда как процесс высшей фантазии — это бесконечный источник творческих способностей. Первичный процесс, по существу, является разновидностью магического познания, смешивающего предмет с предикатом и целое с частью (то есть оно неспособно отличать члена класса от самого класса) [23]. Равным образом, первичный процесс имеет тенденцию путать субъект и объект, и о нем, наверное, лучше думать как о каком‑то «загрязнении» субъективной психики материальным миром. Поскольку на данной стадии субъект и объект только начинают дифференцироваться, то ее познавательный стиль также имеет тенденцию к «спутанности» или недифференцированности. Пиаже объясняет это так:

В течение ранних стадий мир и самость суть одно и то лее; одно не отличается от другого [плероматические уроборические стадии]. Но даже когда эти две категории становятся различимыми, вначале их очень тесная близость сохраняется: мир все еще сознателен и наполнен намерениями, самость все еще, так сказать, материальна. На каждом этапе процесса разделения оба они эволюционируют в смысле все большего расхождения, но у ребенка они никогда не разделяются полностью… (сейчас мы не говорим о взрослом). На каждой стадии в концепции природы остается то, что можно было бы назвать «приверженностями», фрагментами внутреннего опыта, которые все еще тяготеют ко внешнему миру [297].

Это фундаментальное и магическое смешение внутреннего и внешнего, психики и материального окружения, является одной из характеристик довербального первичного процесса (на что обращает внимание и Ариети [7]). Получается так, будто эта наиболее примитивная из познавательных форм, развивающаяся по мере выделения психики из материальной целостности плеромы, сопричастна одновременно и ментальному субъекту и материальному объекту: не принадлежа исключительно ни тому, ни другому, она отражает первую рудиментарную вспышку познания: происходящего в тот момент, когда они впервые начинают дифференцироваться.

Настоящий образ может возникать лишь на третьей стадии сенсорно — моторного развития, а до этого времени у младенца присутствуют уроборические формы, осевые образы, моторные схемы и так далее. «Только к седьмому месяцу ребенок начинает переживать. Например, если он способен искать погремушку, спрятанную под подушкой, вероятно, в его уме может храниться образ погремушки» [7]. Но, начиная с этого периода, образы начинают решительно входить в сферу осознавания, и к шестой стадии сенсомоторного развития (к концу второго года жизни) ребенок может весьма точно воображать отсутствующие объекты и, значит, формировать правильную «картинку» постоянства объектов, то есть «знание о том, что мир состоит из вещественных, неизменно существующих объектов, которые могут подвергаться манипуляциям и разного рода преобразованиям, сохраняя при этом свою тождественность» [149]. И добивается он этого, по существу, благодаря способности «изображать» отсутствующие объекты, каким бы слабым во всех остальных отношениях не был на этой стадии процесс воображения.

Присутствие образа также значительно расширяет эмоциональную и мотивационную жизнь младенца, поскольку теперь он может реагировать не только на текущие события, присутствующих людей и наличные объекты, но и просто на образы таких сущностей, которые сами могут и не присутствовать [118], [120]. Ведь образ пробуждает те же эмоции и чувства, что и действительный объект или человек. Более того, ребенок впервые может испытывать длительные эмоции, ибо образ способен поддерживать и продлевать определенные чувства. Например, у Ариети ясно показано, что младенец может испытывать тревогу, являющуюся всего лишь воображаемым и, значит, искусственно поддерживаемым страхом. Точно так же он может чего‑то желать, поскольку желание — это просто воображаемое удовольствие [7]. Теперь уже не только наличный страх, но и страх воображаемый, не только наличное телесное удовольствие, но и желаемое удовольствие. Следовательно, образ порождает исполнение желаний, равно как и уменьшение тревоги, причем и то и другое — это расширенные и преобразованные формы более простого принципа удовольствия — неудовольствия, действовавшего на предыдущем уровне [7]. Поэтому исполнение желаний и избегание тревоги становятся важными мотивациями этого уровня, простирающимися за пределы настоящего или осевого момента вплоть до будущих возможностей. Однако, поскольку пока еще нет каких‑либо мощных и эффективных торможений, данные эмоции будут по — прежнему стремиться к немедленной разрядке [120]. Из‑за такой «непослушной» безотлагательности рассматриваемый этап часто называют стадией «преобладания импульсивности» [243].

Если все сложилось так, как должно быть, младенец выходит из своей первоначальной материальной и плероматической укорененности, пробуждаясь к новому, отделенному от него миру, в котором он уже не является главным действующим лицом. Первичный рай плеромы потерян навсегда.

ОБРАЗНО — ТЕЛЕСНАЯ САМОСТЬ
познавательный стиль	паратаксис; магический первичный процесс; сенсомоторное завершение
формы эмоционального проявления	поддерживаемые эмоции, желание, тревога, рудиментарные вожделения
волевые или мотивационные факторы	исполнение желаний, снижение тревоги, длительное выживание и безопасность
формы времени	длящееся настоящее
разновидность самости	нерефлексируемый телесный образ

Природа тифона: резюме

Мне бы хотелось завершить этот раздел, обратив внимание читателя на общее мнение западной и восточной психологии относительно того, что на самых низких уровнях развития задействованы биологические функции и процессы. Иными словами, для этих уровней характерны соматические процессы, инстинкты, простые ощущения и восприятие, а также эмоционально — сексуальные импульсы. Мы уже познакомились с западными точками зрения: в системе Пиаже это сенсомоторные области; Ариети говорит о них, как об инстинктивных, экзоцептуальных и прото — эмоциональных; Левинджер называет их до — социальными, импульсивными и симбиотическими; это области «Ид» («Оно») у Фрейда и уроборическая область — у Неймана; у Маслоу это две низшие потребности: физиологическая потребность и потребность в безопасности.

Восточная психология вполне согласуется с такой оценкой. В индуистской веданте это области аннамайя — коша и пранамайя — коша, или, в точном переводе, уровни голода и эмоциональной сексуальности [94]. Буддисты называют их пятью низшими виджнянами, или областью пяти чувств [107]. В йогической психологии чакр это три низшие чакры: муладхара, корневой материальный и плероматический уровень; свадхистхана, эмоционально — сексуальный уровень; и манипура, агрессивно — силовой уровень [329]; в психологической системе буддизма хинаяны — это три низшие скандхи: физическое тело, восприятие — чувство и эмоция — импульс [107]. В Каббале, мистической школе иудаизма, это Малхут (физический план) и Иесод (витально — эмоциональный план) [338]. И все вместе это просто указывает на одну из главных идей Фрейда: «эго — это прежде всего и по преимуществу телесное эго» [140].

Мы видели, что телесное эго — тифон или тело — самость — имеет тенденцию развиваться следующим образом: считается общепринятым, что сначала младенец не может отличать себя от не — себя, субъект от объекта, тело от окружения, иными словами, самость на этом этапе является в буквальном смысле одним целым с физическим миром. «На протяжении ранних стадий, — читаем мы у Пиаже, — мир и самость суть одно — самость все еще, так сказать, материальна». Такую начальную стадию материальной не — отделенности, — «протоплазмическую», согласно Пиаже, — мы выше называли плеромной и уроборической (если мне позволено объединить эти две стадии в резюме). «Плеромная» — старый гностический термин, означающий материальную вселенную — materia prima и virgo mater.[19] «Уроборос» — мифический образ змея, пожирающего собственный хвост, — означает «полностью самоограниченное» (аутизм) и «неспособное распознавать другого» (нарциссизм).

Именно из этого состояния изначального слияния (или, скорее, из того, что мы в свое время назовем термином «фоновое бессознательное») возникает отдельная самость, причем, согласно Фрейду, прежде всего и преимущественно именно как тело. То есть ум, сам по себе еще неоперившийся и неразвитый, почти не дифференцирован от тела, и подход самости к миру практически полностью осуществляется через телесные категории и схемы (кусать, сосать, жевать, ударять, толкать, тянуть, удовольствие, ощущение, чувство, оральный, анальный, фаллический и прочее). Значит, самость неразвитого ума, оперирующего лишь с образами, и не дифференцированного от тела — это телесная или, по словам Неймана, рудиментарная самость «все еще идентичная с функционированием тела как целого и с единством его органов» [279].

Младенец кусает одеяло, и это не вызывает боли; он кусает свой палец и испытывает боль. Он узнает, что есть разница между телом и тем, что не есть тело, и постепенно учится переносить фокус осознания от плеромы к телу. Таким образом, из примитивного материального единства возникает первое реальное самоощущение: тело — «эго» (в этом резюме я говорю об осевом, праническом и образном телах как об одном). Младенец отождествляет себя с новопоявившимся телом, с его ощущениями и эмоциями и постепенно учится отличать их от материального космоса.

Отметим, что, отделяя себя от материального окружения, тело — «эго» действительно выходит за пределы примитивного состояния слияния и нераздельности с миром, превосходит материальное окружение и таким образом может осуществлять физические операции над ним. К концу сенсомоторного периода (примерно к двум годам) ребенок уже дифференцировал самость и не — самость до такой степени, что у него имеется достаточно устойчивый образ «постоянства объектов», что позволяет ему мышечно координировать физические операции над объектами в своем окружении, чего он не мог легко делать, пока не отделил себя от них.

Давайте запомним эту триаду: благодаря дифференциации самости от объекта, она превосходит последний и потому может оперировать с ним, используя в качестве инструментов присущие своему уровню структуры, — на данной стадии это сенсорно — моторное тело.

Таким образом, на стадии (стадиях) тела — эго самость больше не ограничена плероматическим окружением, но остается ограниченной биологическим телом или отождествленной с ним. Как тело — «эго», она находится под властью инстинктивных понуждений, импульсивности, принципа удовольствия, непроизвольных толчков и разрядок — всех первичных процессов и побуждений, подобных «Ид» («Оно»), так хорошо описанных Фрейдом и другими авторами. Вот почему мы называем телесное «эго» еще и «тифонической самостью» — Тифон в мифологии наполовину человек, наполовину змей (уроборос). Если использовать физиологические термины, то на этой стадии над самостью господствуют рептильный комплекс и лимбическая система.

Каким бы примитивным и низким ни выглядел тифон, он превосходит прежние плеромный и уроборический уровни и является единством более высокого порядка, ибо «тело вообще ратует за целостность и единство, и его тотальная реакция представляет собой подлинную и творческую целостность» [279]. В итоге стадию тифона, стадию симбиоза тела и «эго» следует рассматривать как «обобщенное телесное чувство, в котором единство тела является первым выражением индивидуальности» [279].

4. САМОСТЬ ЧЛЕНСТВА

Надо полагать, что возникновение и обретение языка является единственным наиболее значимым процессом во внешней дуге жизненного цикла индивида. В своем широком потоке язык несет целый комплекс взаимозависимых и взаимосвязанных феноменов, среди которых далеко не последними являются новые более высокие стили познания [337], расширенное понятие времени [120], новая и более единая разновидность самости [243], значительно расширенная эмоциональная жизнь [7], элементарные формы рефлексивного самоконтроля [267] и начала членства[20] [в культуре] — в том смысле, который вкладывает в этот термин Карлос Кастанеда [70].

Глубинная структура[21] любого языка воплощает в себе специфический синтаксис восприятия, и в той мере, в какой индивид развивает глубинную структуру своего родного языка, он одновременно учится конструировать и таким образом воспринимать определенный тип описательной реальности, как бы встроенной в саму структуру языка [70]. С этого момента и на протяжении всего пути по внешней дуге, структура его языка является структурой его самости и «границами его мира» [428].

Зрелая и устоявшаяся форма такого культурно — согласованного познания, разработанная в более логичных и концептуальных формах, известна под многими названиями: вторичный процесс у Фрейда [135], синтаксическая форма у Салливэна [359], реалистическое мышление у Пиаже [297], аристотелевское мышление у Ариети [7]. Однако — и именно это мы должны особенно тщательно исследовать на данной стадии эволюции — синтаксическое познание, то есть, вербально — логическое мышление, не развивается одномоментно и все сразу. На предыдущем этапе эволюции — на уровне образа — тела — мы обнаружили: что осознание младенца пребывает во власти паратаксиса и магической образности, наряду с некоторыми пережитками уроборической, прототаксической формы познания. И, как правило, от этого магического первичного процесса, от многоаспектной образности паратаксической формы ребенок не переходит раз и навсегда ко вторичному процессу вербального, линейного синтаксического мышления. Между миром паратаксиса (магических образов) и миром синтаксиса (линейного, вербального мышления) существует большой интервал, заполненный рядом промежуточных познавательных форм, представляющих собой нечто вроде переходных гибридов, образующихся при столкновении синтаксиса с магией.

Эту промежуточную стадия (стадии), не являющуюся ни чисто алогической, ни чисто логической, называли допричинной (Пиаже) [297], дологической (Фрейд) [135], анимистической (Ференчи), магическими словами и мыслями (Ференчи) [131], палеологической (Ариети) [7], аутическим языком (Салливэн) [359]. Ее детально исследовал Лакан как «забытый язык детства», создающий наиболее выдающиеся структуры бессознательного (согласно точке зрения Лакана, которую я принимаю в соответствующем контексте) [236]. Как и магический первичный процесс, это палеологическое мышление часто оперирует на основе эквивалентности части/целого и тождественности по предикатам. Но, в отличие от чистого первичного процесса, складывающегося строго из невербальных образов, допричинное мышление носит вербальный и слуховой характер, ибо строится посредством линейного означения и поименования абстрактных и слуховых символов. В отличие от образов первичного процесса, это настоящий тип мышления как такового, оперирующего с протопонятиями, вербальными абстракциями и элементарным формированием классов. Можно сказать, что это язык, информируемый магическим первичным процессом. И потому Салливэн говорил, что допричинное мышление, названное им «аутическим мышлением или языком», является вербальным проявлением паратаксиса [46]. Ариети упоминает поразительный пример, приводимый Леви — Брюлем:

Конголезец говорит европейцу: «В течение дня ты пил пальмовое вино с человеком и не ведал, что в нем злой дух. Вечером ты услышал, как крокодил пожирает какого‑то беднягу. Дикий кот за ночь унес всех твоих кур. Так вот, человек, с которым ты пил, крокодил, сожравший кого‑то, и дикий кот — это одно и то же лицо». Очевидно [пишет Ариети], общая характеристика или предикат (одержимость злым духом) привела к отождествлению… На мой взгляд, логический процесс тормозится на той стадии, где общая характеристика… ведет к отождествлению различных субъектов (человек, крокодил и дикий кот), которые становятся эквивалентными… На этом уровне организации индивид склонен отмечать идентичные фрагменты опыта и выстраивать по ним концептуальную схему [7].

Эквивалентность части/целого и предикатная тождественность, характеризующие данный тип мышления, недвусмысленно помещают его в своего рода мифическую и магическую атмосферу. Ференчи, как и многие другие, говорит об этой стадии, как о стадии «магических слов и мыслей» [121]. Фон Берталанфи поясняет:

Тем временем, развилась специфическая для людей способность речи и вообще символической деятельности. Здесь мы подходим к магической фазе, где анимистический опыт все еще сохраняется, но с одним важным добавлением: человек обрел власть языка и других символов. Однако никакого четкого различия между символом и обозначаемой вещью пока не делается. Следовательно, в каком‑то смысле символ (то есть имя или какой‑то иной образ) является вещью, и манипуляция с символическим образом — такая, как произнесение имени вещи в соответствующей церемонии (изображающей зверей, на которых предстоит охотиться, и тому подобное) — дает власть над соответствующими объектами. У дикаря, младенца и регрессивного невротика существует масса ритуалов для осуществления подобного магического контроля [34].

Многие исследователи используют термины «магический» и «мифический», как взаимозаменяемые, что вполне приемлемо. Тем не менее я резервирую понятие «магический» для предыдущей стадии «магических образов» и чистого первичного процесса. С другой стороны, «мифическое», как мне кажется, лучше всего подходит для описания как раз этой стадии палеологики — более рафинированной, чем магия, но еще не вполне способной к логической ясности: мы будем называть это мифически — членской стадией. Хотелось бы, впрочем, добавить, что мифологическое мышление в его зрелых формах вовсе не является патологическим или искажающим действительность, а, скорее, соединяет с высшей фантазией (визионерский образ), раскрывая тем самым глубины реальности и высокие формы архетипического бытия, лежащего далеко за пределами обыденной логики. Тем не менее незрелая палеологика является бесконечным источником неразберихи в психике ребенка и ведет к множеству бед, многие из которых носят патологический характер.

Нельзя не сказать, что допричинное мышление является более или менее абстрактным, хотя оно складывается из рудиментарных абстракций, прорывающихся сквозь мифические элементы. «На палеологическом уровне, в противоположность фантазматическому уровню [предыдущей стадии развития, для которой характерны только чистые образы], у человека появляется способность к абстрагированию. Он умеет выделять схожие данные из разнообразия объектов и может строить категории или классы объектов. Тем не менее процесс абстракции далек от совершенства. Либо абстрагированная часть смешивается с целым, либо разные целые, к которым принадлежат схожие части, ошибочно отождествляются» [7].

Таким образом, рудиментарная языковая формация и допричинное мышление пропитывают все сознание этого раннего членского уровня. Но чем больше эволюционирует сам язык, тем скорее палеологика уходит на задний план, ибо «развитие речи постепенно трансформирует до — логическое мышление в логическое, организованное и отрегулированное, и это решительный шаг в сторону принципа реальности» [46]. Паратаксис уступает место синтаксису.

На этой стадии очень важно, что по мере развития ребенком синтаксиса — этот процесс начинается именно здесь, — он приступает к реконструкции воспринимаемого мира окружающих его других людей. При помощи языка, грамматики и синтаксиса он узнает специфическое описание мира, которое его потом научат называть реальностью. К этому относятся проницательные слова дона Хуана:

«Для мага реальность, или мир, который мы все знаем, — это всего лишь описание этого мира».

Ради подтверждения этой предпосылки дон Хуан сосредоточил все свои усилия на приведении меня к подлинной убежденности, что то, что я воспринимал как окружающий меня мир, было просто его описанием, которое вдалбливали в меня с самого рождения.

Он указал, что всякий, кто входит в контакт с ребенком, является учителем, беспрерывно описывающим ему мир, вплоть до того момента, когда ребенок становится способным воспринимать мир так, как его описывают. Согласно дону Хуану, у нас не остается никаких воспоминаний об этом знаменательном моменте просто потому, что ни у кого из нас не могло быть никакой точки отсчета для сравнения его с чем‑либо иным…

Для дона Хуана реальность нашей повседневной жизни состоит из бесконечного потока интерпретаций восприятия, которые мы, индивидуумы, разделяющие некое специфическое членство, научились делать одинаковым образом [70].

Итак, ребенок учится трансформировать и тем самым создавать собственный поток восприятия в соответствии с принятым в его культуре описанием [403]. Сначала он может только распознавать свою новую культурно — согласованную реальность, но, в конце концов, будет способен вспоминать ее от момента к моменту, после чего мир‑как — описание станет его высшей реальностью, и он, по существу, вступит в лингвистическую область бытия. Это решающее для роста переживание имеет, однако, естественную тенденцию делать предшествующие стадии более или менее недоступными. Главнейшая причина забвения большинства детских переживаний заключается не столько в их насильственном подавлении (с некоторыми из них это действительно происходит), сколько в том, что они не соответствуют структуре культурно — согласованного описания, и потому у человека нет терминов, с помощью которых он мог бы их вспоминать.

Мы, разумеется, не собираемся осуждать язык, а лишь указываем на то, что ускоренный рост и эволюция сознания несут с собой много сложностей и потенциальных конфликтов. Ведь эволюция — как по внешней дуге, так и по внутренней дуге — сопровождается иерархической серией спонтанно возникающих новых структур, в общем случае следующих упорядоченно, от низших к высшим, и каждая вновь возникающая структура должна быть интегрирована и консолидирована с предшествовавшими структурами, а это задача не из легких. Ибо не только высшие структуры могут тяготеть к подавлению низших, но и низшие порой способны бунтарски подрывать и сокрушать высшие. Возникновение вербального ума — это просто классический пример более высокой структуры, обладающей потенциалом подавления всех низших, что может вести к самым плачевным последствиям.

Но, как мы уже говорили, возникновение самого языка — низшего или вербального ума — знаменует собой решительный рост в сознании, особенно по сравнению с предшествующей телесной самостью простых физиологических состояний, восприятий и эмоций. В частности, отметим, что благодаря употреблению языка ребенок впервые может выстроить представление серии или последовательности событий, и таким образом начинает конструировать мир огромной временной протяженности. Он строит прочное понятие времени — не просто длящееся настоящее воображаемых объектов (как на предыдущей стадии), но линейную цепь абстрактных представлений, следующих от прошлого к будущему. «Поскольку теперь возможно вербальное представление последовательности событий, добавляется временное измерение: человек обретает свое первое понимание прошлого и будущего. Хотя нельзя еще точно измерить длинные периоды времени, прошлое и относительно отдаленное будущее появляются как полноправные временные измерения» [7]. Или, как пишет Блюм с психоаналитической точки зрения, «речь вводит расширенную функцию ожидания, поскольку события могут планироваться в мире слов» [46], так что, согласно Феникелу, «благодаря развитию слов, время и ожидание становятся несравнимо более адекватными. Способность к речи превращает… предмышление в логическое, организованное и более отрегулированное мышление» [120].

Все сказанное выше можно кратко суммировать таким образом: возникновение вербального ума отмечает значимую трансценденцию тифонического тела — ограниченного настоящим тела простых, появляющихся от момента к моменту, чувств и впечатлений. Ум фактически начинает (но только начинает) выкристаллизовываться и дифференцироваться из тела, так же как на предыдущей стадии тело выделилось из материального окружения. С вербальным или низшим умом самость больше не ограничена и не скована настоящим, близоруким и косным. Сознание расширилось за счет символического языка, создающего образное пространство для ума, значительно превосходящее простой сенсорный охват.

Это, конечно, монументальное продвижение по кривой эволюции сознания, и шаг, до сих пор удавшийся только человеческому роду. Однако, как я попытался доказать в книге «Вверх от рая» [437], за каждое приобретение в сознании нужно платить определенную цену, и ребенок вскоре это обнаруживает. Ибо сразу же отметим, что сам язык несет в своих глаголах какую‑то временную заданность, и потому неудивительно, что когда ребенок смотрит на мир глазами языка, он видит временной мир — и значит мир напряжения,[22] где время и тревога являются синонимами (об этом знал Кьеркегор). Более того, он учится конструировать временное самоощущение и отождествляться с ним, обретает прошлое и смотрит в будущее. Цена за такой рост в сознании — признание собственной отдельности, а значит, и уязвимости. Ребенок начинает во все большей степени пробуждаться из дремоты в подсознании, — он, так сказать, выброшен из райского состояния неведения и доверия в мир разделенности, изоляции и смертности.

Таким образом, вскоре после обретения языка, и в редких случаях раньше, каждый ребенок проходит через продолжительный период кошмаров, — пробуждаемый от сна видениями кровавого убийства, живо переживающий неискоренимый ужас собственного отдельного существования, потрясенный первобытным насилием, всегда таящимся под поверхностью отдельной самости.

С позитивной же стороны, наряду с тем, что вербальная последовательность позволяет ребенку связывать время и конструировать временной мир, членом которого он становится, она способствует повышению его способности задерживать, контролировать, направлять и откладывать ранее импульсивные и неконтролируемые действия. Согласно Ференчи, «речь… ускоряет сознательное мышление и вытекающую из него способность к задерживанию моторной разрядки» [46]. Ребенок должен постичь и вспомнить мир времени, понять прошлое и будущее в абстрактных терминах, чтобы быть способным активно управлять своими реакциями на этот мир. То есть «активное владение собой» и «самоконтроль» тесно зависят от времени и временной определенности, равно как и от роста мастерства в овладении телесной мускулатурой [108], [243]. Развитие активного владения собой есть «постепенное замещение простых реакций разрядки действиями. Это достигается за счет введения какого‑то периода времени между стимулом и реакцией» [130].

Согласно юнгианской точке зрения, это «задерживание реакции и устранение эмоционального компонента происходит параллельно с расщеплением архетипа на группы символов» [194], [279]. Таким образом самость на этой стадии учится «дробить широкое содержание на частные аспекты и переживать их постепенно, один за другим», иначе говоря, в линейной последовательности во времени. Однако, утверждает Нейман, эта дифференциация «ни в какой мере не является негативным процессом», потому что только с ее помощью можно заместить неконтролируемую эмоциональную реактивность ростом сознания. «По этой причине, — продолжает он, — есть глубокий смысл в тенденции отделять [немедленную и инстинктивную] реакцию от вызывающего ее перцептуального образа [то есть вводить временной интервал между инстинктивным откликом и образным стимулом]. Если возникновение архетипа не сопровождается немедленным инстинктивным, рефлекторным действием, то тем лучше для сознательного развития, ибо результатом вмешательства эмоционально — динамических компонентов является нарушение или даже предотвращение… сознания» [279].

Язык не только помогает устанавливать реальность своего членства в мире и самость более высокого порядка, он также служит главным передаточным средством, через которое поступает, обычно от родителей, информация о действиях, приемлемых в мире. При помощи слова-и-мысли ребенок интернализует, переносит внутрь себя ранние родительские запреты и требования, тем самым создавая то, что по разному называли «предсовестью» (Феникел), «сфинктерной моралью» (Ференчи), «ранним моральным Супер — “эго”» (Ранк), «пред — Супер — «эго», «предвестниками Супер — «эго», «висцеральной этикой» или «внутренней матерью». Отметим, впрочем, что на данной стадии «внутренняя мать» является уже не просто сплетением образов, как Великая Мать на стадии образа — тела, но также и комплексом вербальных представлений. Это уже не просто неявное образование, оно содержит в себе определенную информацию в явной форме. Однако, поскольку ему недостает высокой организации и прочной связности, оно будет вырождаться, если в реальной действительности не присутствует соответствующая авторитетная фигура [120], [243], [343].

Язык и возникающая функция абстрактного мышления в огромной степени расширяют эмоциональный и волевой мир ребенка, ибо эмоции теперь могут свободно развертываться в мире времени и возбуждаться временем — впервые становится возможным испытывать и смутно артикулировать специфические временные желания и конкретные временные проявления неприязни. Возможности выбора также предоставлены осознанию ребенка, ибо в мире времени вещи уже не «просто случаются» (как в тифонических областях), а предлагают множество вариантов, которые можно привлекать выборочно. Только в пространстве языка вы можете произнести слово «или…». «Должен ли я сделать это ИЛИ я должен сделать то?» Таким образом, здесь мы обнаруживаем корни прото — воли и волеизъявления, трансформировавшиеся из более расплывчатого и глобального хотения предыдущего уровня.

По нескольким признакам эта стадия соответствует анально — садистическому периоду, описанному в психоанализе. (Строго говоря, анальная стадия сама по себе относится лишь к либидозному, праническому или эмоционально — сексуальному развитию, а его нельзя уравнивать ни с развитием «эго», ни с познавательным развитием. Тем не менее, поскольку в данной книге я не дифференцирую различные линии развития, анальная стадия включена в описание этого этапа, потому что именно здесь она чаще всего развивается. Точно так же я включу фаллическую стадию в обсуждение ментально — эгоического уровня в следующей главе.) Специфическими для этого уровня страхами считаются страх лишиться тела (фекалии) и страх телесных увечий [120]. Мы подробно исследуем последний, когда будем рассматривать динамику эволюции, так как он играет крайне важную роль. И наконец, Эрик Эриксон, представляя психоанализ, добавляет, что конфликты на данном этапе касаются борьбы чувства автономии против чувств сомнения и стыда, иными словами, как ребенок будет себя чувствовать в этом новом мире членства и выбора [108].

В целом, самоощущение на рассматриваемом этапе остается в чем‑то тифоническим, но уже в меньшей мере; самость приступает, — пока лишь приступает, — к дифференциации от тела. Текучие образы «хорошего меня» и «плохого меня», характерные для предыдущего этапа, организуются в рудиментарное лингвистическое самоощущение — в самость членства [в мире языка и культуры], самость временной определенности, самость слова — и-мысли.

САМОСТЬ ВЕРБАЛЬНОГО ЧЛЕНСТВА
познавательный стиль	аутический язык; палеологическое и мифическое мышление, познание своего членства в мире
формы эмоционального проявления	временные желания, расширенные и специфические случаи приязни и неприязни
волевые или мотивационные факторы	прото — воля, корни волеизъявления и автономного выбора, принадлежность
формы времени	сцепление времени, структурирование времени, прошлое и будущее
разновидность самости	вербальная, определенная во времени и культурно — согласованная самость

Вербальный Ум: резюме

Как мы увидели, на этом этапе из простого телесного «эго» начинают возникать и постепенно выделяться подлинные умственные или концептуальные функции. С развитием языка ребенок вводится в мир символов, идей и понятий, и таким образом постепенно поднимается над флуктуациями простого, инстинктивного, непосредственного и импульсивного телесного «эго». Помимо всего остального, язык приносит с собой расширенную способность рисовать себе последовательности вещей и событий, которые непосредственно не представлены телесным органам чувств. «Язык — это средство иметь дело с не — явленым миром», — как сказал Роберт Холл, — и до некоторой степени с таким, который бесконечно превосходит мир простых образов [176].

Тогда, по тому же признаку, язык есть средство трансценденции наличного мира. (В более высоких областях сознания язык сам трансцендируется, но чтобы достичь трансвербальности, нужно идти от довербального к вербальному. Здесь мы говорим о трансценденции довербального вербальным, которая, хотя и составляет лишь половину дела, все равно становится экстраординарным достижением.) При помощи языка можно предвосхищать и планировать будущее и вести свою деятельность в настоящем с расчетом на завтра, то есть можно задерживать или контролировать телесные желания и активность в настоящем. То есть, речь идет о «постепенном замещении простых реакций разрядки действиями. Достигается это за счет введения промежутка времени между стимулом и реакцией» [120]. Благодаря языку и его символическим временным структурам, человек может отсрочить незамедлительную и импульсивную разрядку простых биологических побуждений. Он уже не полностью подвластен инстинктивным требованиям, а способен до некоторой степени контролировать их. И это означает, что самость приступает к отделению от тела и возникает как ментальное или вербальное или синтаксическое бытие.

Отметим еще раз ту триаду, которую мы ввели в предыдущей главе: когда ментальная самость возникает и при помощи языка дифференцируется от тела, она трансцендирует последнее и потому может оперировать им, используя собственные ментальные структуры, как инструменты (она способна задерживать немедленную телесную разрядку и отсрочивать удовлетворение инстинктов, применяя вербальные вставки). Одновременно это позволяет начать сублимацию эмоционально — сексуальной телесной энергии в более тонкую, сложную и развернутую активность. Эта триада дифференциации, трансценденции и оперирования составляет, как мы дальше увидим, единственную, самую фундаментальную форму развития, повторяющуюся на всех стадиях роста и ведущую — насколько нам известно — прямо к самому Высшему и Предельному.

5. МЕНТАЛЬНО — ЭГОИЧЕСКИЕ ОБЛАСТИ

По целому ряду причин самоощущение ребенка сосредоточивается вокруг его синтаксической культурно — согласованной познавательной способности и тесно связанных с ней эмоциональных проявлений, мотиваций и фантазий. Ребенок переносит свою центральную самотождественностъ с тифонических областей на вербальные и ментальные. Паратаксис умирает и начинает развиваться синтаксический, вторичный процесс, и линейное, концептуальное, абстрактное, вербальное мышление решительно вмешивается в каждый элемент осознания. В итоге самость перестает быть лишь быстротечным аморфным образом или констелляцией образов самого себя, простым словом или именем, а становится более высоко организованным единством слуховых, вербальных, диалоговых и синтаксических концепций себя, которое, будучи вначале зачаточным и расплывчатым, быстро консолидируется.

За исключением самых ранних фаз развития, когнитивное состояние индивида определяет большую часть изменений, происходящих в его психодинамической жизни. Именно это состояние заново прорабатывает прошлый и настоящий опыт и в значительной мере меняет его эмоциональные ассоциации. Среди мощных эмоциональных сил, которые мотивируют или будоражат людей, многие поддерживаются или даже порождаются сложными символическими процессами. Индивидуальные чувства — понятия личной значимости, самотождественности, роли в жизни или самоуважения не могли бы существовать без таких сложных познавательных конструкций… Понятия входят в образ самости и в значительной мере создают его. Человек на [синтаксическом] концептуальном уровне развития видит себя самого уже не как физическую сущность или имя, а как вместилище понятий, относящихся к его собственной личности… Думая, чувствуя и даже действуя, он теперь больше интересуется понятиями, а не вещами [7].

Феникел говорит об этом так: «Решающий шаг в направлении консолидации сознательной части «эго» происходит в тот момент, когда к более архаичным ориентациям добавляется слуховая концепция слов» [120]. Такая слуховая, концептуальная, синтаксическая самость представляет собой собственно эгоический уровень, содержащий в себе почти все аспекты самоощущения, включая эмоциональные и волевые факторы, прочно встроенные в культурно — согласованное мышление и концептуальное познание.

«Эго», в том смысле, в каком я использую этот термин, по нескольким важным признакам отличается от прочих форм самоощущения. Если уроборос был доличностной самостью, тифон — растительной, а членская [культурно — согласованная] самость — самостью имени-и-слова, то сердцевина «эго» — это мысленная самость, само — концепция. «Эго» является концепцией самого себя или совокупностью таких концепций вместе с образами, фантазиями, отождествлениями, воспоминаниями, субличностями, мотивациями, идеями и информацией, относящейся к отдельной концепции себя или связанной с ней. Следовательно, как утверждает психоанализ, «здоровое «эго» — это более или менее «правильная концепция самого себя», то есть такая, в которой учтены разнообразные и часто противоречивые тенденции «эго» [119]. Кроме того, «эго», хотя и дифференцируется от тела, однако тесно связано с произвольной мускулатурой тела, так что при патологических состояниях «эго» чаще всего наблюдаются соответствующие мышечные дисфункции [249]. Таким образом, эгоическо — синтаксический уровень подчинен концептуальному познанию и характеризуется трансценденцией тифонического тела.

Стадия «эго» — концепции, начало которой похоже на фаллическую (или локомоторно — генитальную) стадию в психоанализе, знаменует также окончательное появление настоящего Супер — «эго» [46], [108]. (Как я указывал выше, сама фаллическая стадия относится к тифоническим, телесным областям, но, как правило, наблюдается в сочетании с возникновением раннего «эго» и истинного Супер — «эго». Поскольку я не дифференцирую различные линии развития, то ранний эгоический период в этой книге будет трактоваться как эгоическо — генитальный.) Супер — «эго» — это интернализованный или интроецированный из слухового восприятия вербально — концептуальный набор внушений, команд, предписаний и запретов, обычно усваиваемый от родителей [120]. Интернализованная идея или понятие Родителя включает в себя родительские отношения, чувства и мысли относительно самого ребенка (или скорее, то, как их понимает ребенок). Другими словами, интернализуется не столько сам родитель, сколько взаимоотношения между родителем и ребенком [244], так что если воспользоваться соответствующими терминами транзактного анализа, можно сказать, что Родитель и Ребенок являются коррелятивными структуры внутри «эго». В психике они опираются друг на друга. (Этот факт обычно упускают из виду в классическом анализе, что позволило Фрицу Перлзу однажды сказать, что Фрейд «как всегда, был прав лишь наполовину»: он ввел понятие Супер — «эго», но забыл об инфра — «эго») [291]. Ведь если ребенок концептуально интернализует родителей, то одновременно он фиксирует и связывает те взаимоотношения, которые у него, как ребенка, складываются с родителями, и которые у них, как родителей, складываются с ним. Таким образом, взаимоотношения между родителем и ребенком, частью традиционные, частью воображаемые, становятся стабильной связью внутри эго [243]. Это отличительная черта эгоического уровня.

Иначе говоря, на данной стадии прежние межличностные взаимоотношения становятся внутрипсихическими структурами, что происходит благодаря вербальной концептуализации. То есть, развитие даже рудиментарных форм концептуального или синтаксического подхода несет с собой способность принимать абстрактные роли, и это решающий пункт в развитии «эго». «Диалектика личностного роста» у Болдуина [20], «Другое» и «стадия зеркала» у Лакана [236], «зеркальная самость» Кули [82], «принятие роли других» у Кольберга [229], «конкретный другой» и «обобщенный другой» у Мида [267], — все эти концепции указывают на «внутренний ролевой диалог как социальный источник самости» [243]. Важнее всего, что это — «ролевой диалог ребенка против родителя, импульса против контроля, зависимости против владения собой, причем все сразу и вместе. Всякий раз, когда происходит принятие роли другого, «эго» ребенка и его «внутренний другой» соответствующим образом усложняются» [243].

Итак, происходит решающая «внутренняя дифференциация структуры «эго» на Родителя и Ребенка, на Супер — «эго» и инфра — «эго», на «победителя» и «побежденного» (наряду с другими субличностями, слишком многочисленными для подробного обсуждения). Интернализованные Родитель-и-Ребенок суть взаимоотношения, укорененные в специфической ретрофлексии [418]. Ведь ребенок принимает роль Родителя по отношению к себе, оборачивая на себя те понятия и аффекты, которые не допустимы для Родителя. Например, если родитель неоднократно бранит ребенка за его несдержанность, рано или поздно последний начинает отождествляться с ролью Родителя и бранить сам себя за свои вспышки. Таким образом, вместо родителя, физически контролировавшего допустимость тех или иных импульсов, ребенок начинает контролировать их сам [292]. Он может хвалить себя, что приводит к гордости, или осуждать, что порождает вину [120]. Суть в том, что, принимая роль Родителя по отношению к самому себе, ребенок обретает способность разделять «эго» на несколько разных сегментов, каждый из которых сначала (но только сначала) базируется на оригинальных межличностных отношениях ребенка с родителем. Их внешние отношения становятся, таким образом, внутренними — между двумя различными субличностями «эго». Межличностное стало внутриличностным, так что «эго» — состояния Родителя и Ребенка превращаются в сеть взаимопересекающихся ретрофлексии и интернализованных диалогов [418].

Супер — «эго» или Родитель может подразделяться на Пестующего Родителя или «эго» — идеал и Контролирующего Родителя или совесть. А «эго» — состояние Ребенка — на Адаптированного Ребенка, Бунтующего Ребенка и Естественного Ребенка [33]. Впрочем, все эти состояния остаются, насколько я понимаю, мыслительными структурами внутри «эго», структурами той или иной степени концептуальной сложности. Иными словами, все они обладают доминантными синтаксически — диалогическими элементами с соответствующими им эмоциями, образами и чувственными тонами. Нельзя сказать, что на концептуально — эгоическом уровне не наблюдаются аффекты, фантазии и образы, — разумеется, все они есть, но они по большей части соотносятся или связаны с концептуальными формами [культурно — согласованной] реальности вербального членства.

Далее, именно эта синтаксически — диалогическая природа родительско — детского «эго» (которое мы будем называть сокращенно «Р-В-Р “эго”» по субличностям Родителя, Взрослого и Ребенка) позволяет проводить сценарное программирование, с которым так великолепно справляется транзактный анализ [33]. Невозможно программировать ни уроборическую, ни тифоническую самость (которые как бы программирует природа), но можно до определенного предела программировать диалогическое мышление, потому что вы в состоянии внедриться (как родитель, «промыватель мозгов», гипнотизер или терапевт) в одну из значимых ролей внутренних диалогов человека. И в той мере, в какой он отождествляется со своим «эго» (концептуально — диалогической самостью), он будет «привязываться к сценарию» или программироваться интернализованными директивами. Заслуга Берна [33] в том, что вслед за открытием Перлза [291] он детально описал, как почти каждый аспект «эго» — состояний можно увидеть в форме «внутреннего диалога» — синтаксические цепочки слуховых сигналов, сопровождаемых аффектами и образами, так что даже тифоническое «Ид» («Оно») на этом уровне переживается как «живой голос» [33].

Очень немногим удается пережить свое детство с полностью или хотя бы почти неповрежденным «эго» в сознании, поскольку «после того как устанавливается Супер — «эго», именно оно решает, какие побуждения или потребности будут разрешены, а какие подавлены» [46], [120]. Это значит, что под влиянием Супер — «эго» и в зависимости от всей истории предыдущих стадий развития самости некоторые понятия — аффекты расщепляются, отчуждаются (Мэй) [266], остаются недифференцированными или забытыми (Юнг) [209], проецируются (Перлз) [291], вытесняются (Фрейд) [137] или выборочно отсеиваются из осознания (Салливэн) [359]. Индивид остается не с реалистичной или в меру точной и гибкой концепцией себя, а с идеализированной самостью (Хорни) [190], со слабым «эго» (Фрейд) [140], с «персоной (маской)» (Юнг) [210].

Просто ради удобства я подразделяю всю область «эго» на три главных хронологических стадии: раннее «эго» (возраст от четырех до семи лет), среднее «эго» (от семи до двенадцати лет) и позднее «эго» (от двенадцати лет до начала внутренней дуги, — если индивид ее начинает, — но не ранее двадцати двух лет). В любой точке развития «эго» возможно вытеснение любого аспекта самости, который, будучи представлен в сознании, мог бы восприниматься как слишком угрожающий. Такие аспекты мы (вслед за Юнгом) называем «Тенью», а получающуюся в итоге ложную самость «Персоной», или «маской». Для нас Тень представляет те элементы личного «я», которые вполне могли бы находиться в сознании, но не попадают туда по динамическим причинам, описанным у Фрейда и Юнга. Это может происходить в любой точке возникновения «эго» (хотя ключевые моменты приходятся на ранний эгоический период), и поэтому иногда мы называем все эгоические стадии областью «эго»/Персоны.

Позволим себе, однако, заметить, что сама Персона является не обязательно патологической структурой, а чем‑то вроде «хорошей мины» или «социальной маски», которую надевают, чтобы облегчить себе социальное взаимодействие. Это — частная роль, разработанная для лучшего выполнения различных задач, так что у индивида есть несколько разных «масок» — маска отца, врача, супруга или супруги и так далее. Суммой всех его возможных масок будет тотальное «эго» (в моем определении). Оно строится и конструируется за счет выучивания разнообразных масок и сочетания их в интегрированной концепции самого себя. Как «конкретный другой» предшествует «обобщенному другому», так и маска предшествует «эго».

Трудности возникают, когда одна частная маска (например, «неагрессивный добрый парень») становится главной и господствует над полем осознания, так что для других законных масок («здоровой агрессивности» или «настойчивости») нет возможности войти в сознание. Эти отщепленные грани «эго» — самости становятся Тенью или вытесненными масками. Наша общая, в чем‑то упрощенная формула такова: «Персона» + «Тень» = «эго». Отметим, что все в Тени бессознательно, но не все в бессознательном является Тенью. То есть, среди всевозможных уровней бессознательного лишь немногие являются «персональными» или «Персонами — Тенью»; широкие полосы бессознательного являются пред — персональными, или доличностными: уроборическая, архаическая, коллективная и низшая архетипическая; столь же широкие полосы трансперсональны, или надличностны: тонкая, причинная, трансцендентная, высшая архетипическая.

И, наконец, я считаю поздний период «эго»/маски (от двенадцати до двадцати одного года) ключевым для всех видов масок. То есть, к этому моменту индивид уже научился создавать несколько подходящих масок и отождествляться с ними. Кроме того, на этой поздней стадии развития «эго» он не просто нормально осваивает свои разнообразные маски (стадия «тождественность взамен смешения ролей» по Эриксону) [108], но начинает трансцендировать их, разотождествляться с ними. Под разотождествлением я не имею в виду «диссоциацию» или «отчуждение», — это слово используется мной в его наиболее положительном смысле отказа от исключительной и сковывающей отождествленности ради создания нового отождествления более высокого порядка. Младенец разотождествляется с плеромой, отделяет себя от этой сковывающей тождественности. Аналогичным образом, «эго» разотождествляется с тифоническим телом, то есть оно больше не привязано исключительно к пранической сфере и не отождествляется с ней. Не может быть никаких более высоких отождествлений, пока не будет разрушена исключительность отождествлений низшего порядка — вот в каком смысле я употребляю понятие «разотождествление». Как только самость разотождествляется со структурами низшего порядка, она может интегрировать их во вновь возникающие структуры более высокого порядка.

Мы говорим, что в течение позднего эгоического периода индивид не только нормально осваивается со своими различными масками, но и начинает их превосходить, раз — отождествляться с ними. Таким образом он теперь склонен интегрировать все свои возможные маски в некое «зрелое и интегрированное “эго”», а затем начинает разотождествляться и с ним тоже, что, как увидим ниже, знаменует начало внутренней дуги, и впредь от этой точки все стадии являются надэгоическими, надличностными (см. рис. 2 в первой главе).

МЕНТАЛЬНО — ЭГОИЧЕСКАЯ САМОСТЬ
познавательный стиль	синтаксический, культурно — согласованный; вторичный процесс; вербально — диалогическое мышление; конкретное и формальное операционное мышление
формы эмоционального проявления	концептуальные аффекты; диалогические эмоции, особенно вина, гордость, желание, любовь, ненависть
волевые или мотивационные факторы	волеизъявление, самоконтроль, цели и желания во времени, потребности самоуважения
формы времени	линейность, историчность, расширенные прошлое и будущее
разновидность самости	эгоическая — синтаксическая концепция себя, «эго» — состояния диалогического мышления, разнообразные маски

Эгоические области: резюме

На этой стадии мы видим ту же самую формулу развития, о которой говорилось в двух предыдущих главах — триадическую форму дифференциации, трансценденции и оперирования. Однако если рассмотреть триаду развития немного подробнее, то на каждой из ее главных стадий обнаруживается возникновение структуры более высокого порядка, отождествление с ней и дифференциация или разотождествление с низшей структурой, что равнозначно трансценденции последней, вследствие чего более высокая структура может оперировать с низшими и интегрировать их.

В итоге постепенно возникает достаточно самосогласованное ментальное «эго» (обычно между четырьмя и семью годами), которое дифференцирует себя от тела, трансцендирует простой биологический мир и потому способно в определенной степени оперировать биологическим и ранним физическим миром, используя инструменты простого репрезентативного мышления. Вся эта тенденция консолидируется с возникновением (обычно в возрасте семи лет) того, что Пиаже называет «конкретным операциональным мышлением», которое может оперировать с конкретным миром и с телом, используя понятия. Эта познавательная форма преобладает на средней стадии «эго»/маски.

К подростковому возрасту — поздней стадии «эго»/маски — начинает осуществляться еще одна экстраординарная дифференциация. По существу, самость просто начинает выделяться из конкретного мыслительного процесса. И она способна до некоторой степени трансцендировать этот мыслительный процесс и, следовательно, оперировать с ним. Поэтому неудивительно, что Пиаже называет эту стадию — высшую в его схеме развития — стадией «формальных операций», поскольку индивид способен оперировать с собственной конкретной мыслью (то есть, работать с формальными или лингвистическими объектами так же, как с физическими или конкретными), осуществлять детальную операцию, которая, среди прочего, имеет своим результатом шестнадцать бинарных утверждений формальной логики. Но единственное, что я хочу здесь подчеркнуть — это то, что все это может происходить лишь поскольку сознание дифференцирует себя от синтаксического мышления, тем самым трансцендируя его, и потому способно оперировать с ним (чего оно не могло делать, когда оно само было этим мышлением). В действительности, этот процесс на данной стадии только начинается — он усиливается на более высоких стадиях — но суть его достаточно ясна: сознание или самость трансцендирует вербальное «эго» — ум. Оно начинает быть трансвербальным, трансэгоическим.

Отметим, наконец, что вербальное «эго» — ум соответствует тому, что в буддизме махаяны называется мановиджняна [362], в индуизме — маномайя — коша [94], в буддизме хинаяны — четвертой и пятой скандхами [107]. Это также пятая чакра, вишуддха — чакра, или низший вербальный ум, и низшие аспекты шестой, аджна — чакры, или абстрактного разума [330]. В Каббале это Тифарет (эгоическая самость), Ход (интеллект) и Нэцах (желание) [338]. Это то, что Маслоу называл потребностями в самоуважении.

Итак, мы подошли к концу внешней дуги, но отнюдь не к концу нашей истории.

6. СИМВОЛЫ ТРАНСФОРМАЦИИ

Восхождение сознания

Из того, что мы говорили до сих пор, очевидно, что на каждом этапе или уровне эволюции разновидность самости, равно как и соответствующее ей чувство реальности порождаются, главным образом, за счет сложных трансформаций предыдущей стадии. Таким образом, каждый возникающий уровень является не столько полным отрицанием предыдущего или производным от него, сколько его преобразованием и превосхождением.

В следующем разделе мы займемся изучением трансперсональной динамики этого эволюционного преобразования и обнаружим в его сердцевине проект — Атман, или попытку достичь предельного Единства такими путями, которые препятствуют этой цели и навязывают символические заместители, из которых каждый последующий находится как бы ближе к Источнику, но все еще остается всего лишь заместителем. На этом этапе, однако, стоит всмотреться в природу самих преобразователей, и тогда станет понятно, что каждое преобразование осуществляется или, по крайней мере, сопровождается неким типом символической структуры (слово «символ» используется здесь в наиболее широком смысле).

«Путь эволюции, ведущий человечество от бессознательного к сознанию — говорит психолог — юнгианец Нейман, — это путь, проложенный трансформациями и восхождением либидо [которое в юнгианской психологии считается не сексуальной энергией, а нейтральной психической энергией вообще]» [279]. И как четко продемонстрировал сам Юнг, «механизмом, который трансформирует энергию, является символ». Отсюда и (более позднее) название первой новаторской книги Юнга: «Символы трансформации» [205].

Мы уже обрисовали с полдюжины различных основных типов символических структур: уроборические формы, осевой образ, конкретный образ, слово-и-имя, концепция членства (все они, конечно, относятся только к внешней дуге). Каждая из этих структур способна порождать отличный от других тип представления и потому тесно связана с определенным видом эволюционного преобразования, или восхождения сознания.

Позвольте мне привести несколько примеров такой символической трансформации, чтобы сделать идею возможно более очевидной. Мы уже упоминали об особой форме времени, характеризующей каждую из главных стадий внешней дуги: безвременное состояние плеромной и уроборической стадий, непосредственное настоящее осевого тела, расширенное настоящее тела — образа, рудиментарные временные последовательности уровня членства [в языке и культуре] и расширенное линейное время эгоической стадии. Каким же образом возможен для индивида в ходе его ранней эволюции переход от одной из временных форм к следующей? Как или посредством чего одна форма времени уступает другой?

По большей части, общий ответ состоит в следующем: посредством различных символических структур, возникающих на каждой стадии роста сознания. Давайте посмотрим, как это происходит.

Форму времени на плеромно — уроборической стадии (если взять их вместе) можно назвать вневременной в смысле довременности, безначальности и бесконечности, не знающей никакой последовательности событий. Хотя младенец, несомненно, осознает некоторые события, он не способен ни ухватить их во временном отношении, ни даже отделить себя от них. Это, несомненно, плеромное состояние — состояние включенности в материальную вселенную.

Однако с возникновением и появлением на сцене осевых образов это примитивное, довременное осознание трансформируется в постижение преходящего настоящего, сначала смутного и неясного, но, тем не менее, настоящего. Таким образом довременность уступает место первому из времен: простому преходящему настоящему, и эта трансформация, этот рост осознания, стали возможны благодаря активности осевого образа, ибо он дает младенцу способность переносить недифференцированное плеромное осознание на специфические наличные объекты.

С возникновением конкретного образа простое настоящее трансформируется в расширенное, или длящееся настоящее, поскольку образ может представлять отсутствующие объекты и отсутствующих людей и, значит, распознавать иные моменты настоящего, чем тот, который непосредственно имеет место. Временной мир младенца на уровне образного тела складывается из расширенного настоящего или серии его взаимоналагающихся (паратаксических) моментов. Так медленно и кропотливо конструируется растущий мир времени, и конкретный образ играет на этой стадии решающую роль.

Впрочем, сам образ не может представлять или составлять в осознании расширенную серию какой‑то длительности, или последовательность событий во времени. Однако развитие языка — символических структур слова — и-имени — несет с собой способность распознавать серии событий и последовательности действий, а, значит, воспринимать не представленный в настоящем мир. Другими словами, данные символические структуры трансформируют настоящий момент во временной, окруженный прошлым и будущим. Именно так слово — и-имя преобразует преходящее настоящее уровня осевого тела во временную продолжительность уровня вербального членства. Это позволяет сознанию трансцендировать настоящий момент в решающем и далеко идущем восхождении. А следующая из главных символических структур — синтаксическая мысль — создает ясную и прочную ментальную структуру прошлых и будущих времен. Таким образом, на каждом уровне эволюции соответствующая символическая структура, сама возникающая только на этом уровне, трансформирует каждую частную форму времени и тем самым задает ритм восхождению сознания.

Сходные трансформации происходят в эмоциональной, мотивационной и волевой жизни индивида, составляя ряд от первобытных и архаичных океанических плеромно — уроборических стадий до индивидуальных и специфических целей, выборов и желаний «эго» и Персоны. Приводя пример подобных преобразующих событий, мы можем видеть, что исходная океаническая форма уроборического уровня преобразуется при помощи осевого образа в индивидуальный телесный принцип удовольствия. С помощью того же инструмента младенец начинает конструировать и представлять внешний мир, он уходит из инфантильной материальной и уроборической включенности и учится смещать фокус осознания с материального космоса на поверхность собственного организма (свое «телесное “эго”»), одновременно пробуя дифференцировать свое тело от непосредственного окружения. Как мы видели, его само — ощущение к этому моменту постепенно трансформировалось из плеромно — уроборической формы в осевую, телесную, а аморфный океанический тон — в телесный принцип удовольствия, сначала полиморфно извращенный и не привязанный ни к чему конкретному, но все‑таки телесный, а не океанический. Осевой образ преобразует океанические чувства, настроения и эйфорию в явное телесное удовольствие, имеющее решающее значение для становления и формирования телесной основы системы самости. Если бы такая трансформация потерпела сколько‑нибудь заметную неудачу, индивид остался бы с фиксацией на уроборической эйфории (извлекая удовольствие от утраты сознания в доличностном состоянии).

Трансформации продолжаются: младенец рано начинает ассоциировать телесное удовольствие с присутствием некоторых значимых объектов, как правило, материнского существа и «хорошей груди». Тем не менее с возникновением следующей главной символической структуры, подлинного образа, он может просто воображать событие, приносящее удовольствие, так что сам образ будет пробуждать и поддерживать реакцию довольства. В итоге он сможет не только испытывать непосредственное удовольствие, но и воображать такое удовольствие. Другими словами, младенец способен хотеть. Так образ трансформирует принцип телесного удовольствия в мерило умственного желания.

Сходным образом, возникновение языка — слова и имени, расширенного времени, культурно — согласованной реальности — трансформирует глобальное исполнение желаний в расширенные, специфические, временные желания, стремления и цели. Дальнейшее развитие концептуального мышления и консолидация синтаксического познания просто кристаллизуют и расширяют по всему линейному миру времени специфические цели и временные желания, теперь характерные для эгоического самоощущения. Таким образом, от аморфной и не направленной ни на что конкретное океанической эйфории — к желанию типа «Я хочу изучать физику»: таково множество трансформаций желания.

Хотя мы пока что рассмотрели только внешнюю дугу эволюции и ничего не сказали о внутренней дуге, нам, я полагаю, становится ясно, что эволюция сознания — его восхождение — отмечена рядом важных трансформаций, которые опосредуются или сопровождаются символическими структурами различных типов. На каждой стадии восхождения соответствующая структура, сама возникающая на этой стадии, преобразует каждую отдельную форму сознания в следующую, более высокую форму. И, как мы не раз уже видели, при возникновении в сознании такой следующей формы самость отождествляется с этой структурой, дифференцирует себя от предшествовавшей низшей структуры, и затем трансцендирует низшие структуры — и потому может оперировать ими, равно как и интегрировать их. Таково восхождение сознания, и оно продолжается до предела в самом Атмане (который, единственный из всех стадий, превосходит все символы и формы, — они там больше не нужны и являются только помехой на пути к Бесформенному).

Трансформация и трансляция[23]

Между трансформацией и трансляцией существует различие, которое можно объяснить следующим образом:

Модифицируя лингвистические термины, можно сказать, что каждый уровень сознания складывается из глубинной и поверхностной структур. Глубинная структура состоит из всех основных ограничивающих принципов, воплощающих[24] данный уровень. Она является определяющей формой уровня, в которой выражены все его потенциальные возможности и ограничения. Поверхностная структура представляет собой просто частное проявление глубинной структуры. Она ограничена формой глубинной структуры, но в пределах этой формы свободна выбирать разнообразные содержания (например, в пределах формы физического тела можно выбирать ходьбу, бег, игру в бейсбол и так далее. То общее, что есть во всех этих формах, и составляет глубинную структуру человеческого тела).

Глубинная структура, подобно парадигме, содержит в себе все основные ограничивающие принципы, в рамках которых реализуются поверхностные структуры. В качестве простого примера возьмем десятиэтажный дом: каждый из этажей является глубинной структурой, тогда как разные помещения и объекты на этаже — поверхностные структуры. Плерома находится на первом этаже, уроборос — на втором, тифон — на третьем, вербальность — на четвертом, а «эго» — на пятом (позднее мы выдвинем предположение, что парапсихология находится на седьмом этаже, трансценденция — на девятом, Бог — на последнем, а сам дом представляет собой Сознание как Таковое). Суть примера в том, что, хотя все «эго» совершенно различны между собой, они занимают пятый этаж, поскольку обладают одной и той же глубинной структурой.

Движение поверхностных структур мы называем трансляцией; движение глубинных структур — трансформацией. Если мы передвигаем мебель на четвертом этаже, то это «трансляция», но если мы поднимаемся на седьмой этаж, — это «трансформация». Чтобы дать еще один простой пример, можно применить это к юнговскому исследованию по проработке архетипа. (И чтобы этот пример был действенным, совсем не обязательно верить в существование юнговских архетипов. Не забывайте, кроме того, что я ограничиваю все это обсуждение примерами из сферы внешней дуги — структуры внутренней дуги нам еще только предстоит рассмотреть.) Архетип magna mater — первоматерии плеромного хаоса — может трансформироваться на телесном уровне в конкретный образ Великой Матери, а тот, в свою очередь, — в идею любящей жены на эгоическо — концептуальном уровне. Это подлинные трансформации. Но на каждой из этих стадий и по целому ряду причин может происходить специфическая трансляция. Так, если уроборический архетип magna mater трансформируется (на телесном уровне) в образ пещеры, этот образ может претерпевать трансляцию или замещение образом чашки, корзины, дома, матки или ящика, — как мы видели по магическому первичному процессу данного уровня. Этот трансляционный процесс будет не общим изменением уровня, а просто сменой «языка» или формы на том же уровне. Уроборическая magna mater трансформируется в пещеру, пещера транслируется в чашку — первый процесс вертикален, второй горизонтален.