Проект Атман

ПРОЕКТ АТМАН

Трансперсональный взгляд на человеческое развитие

ОТ РЕДАКЦИИ

Я знаю, что не все прочитают эту книгу. Более того, изначально на обложке этого произведения Кена Уилбера мне хотелось написать «Книга не для всех», с тем, чтобы сразу отсечь армию любителей развлекательных книг. Эта книга тяжела для понимания. Более того, эту книгу почти невозможно понять. Она касается сокровенной тайны жизни — Духа.

Для кого эта книга? Для Великих Игроков.

Роберт де Ропп в книге «Великая Игра» пишет, что жизненные игры отражают жизненные цели, и игры, которые люди себе выбирают, указывают не только на их тип, но и на уровень их внутреннего развития.

Де Ропп разделяет жизненные игры на «материальные» игры и «мета» — игры.

Материальные игры можно расценивать как игры, направленные на приобретение материальных вещей, в основном денег и того, что на них можно купить.

Цель мета — игры лежит за пределами материального мира: духовный рост, знания, ментальность.

Другими словами, цель материальных игр — конкретные вещи мира, особенно «физическая четверка»: деньги, власть, секс, общественное положение.

Мета — игры скрыты, возвышенны, утонченны. Их цель — абстрактные вещи: истина, красота, знание. На вершине этих мета — игр де Ропп помещает Великую Игру: поиск просветления, освобождения, спасения или пробуждения. Это игра освоения и овладения вещами не внешнего, но внутреннего мира, своего разума и сознания. Ее конечная цель — глубоко познать свою природу, раствориться в ней и через свой непосредственный опыт ощутить, что она божественна.

Различные традиции выражают это по — своему, но суть одна и та же.

Христианство учит нас, что «Царство Божие в тебе самом», или, словами святого Клемента: «Тот, кто знает себя — знает Бога»; буддизм говорит: «Посмотри в себя. Ты есть Будда»; суть сидтхи — йоги — «Бог обитает в тебе, как ты»; и в исламе — «тот, кто знает себя — знает своего Бога».

Истинных игроков в Великую Игру, тотально поглощенных этой игрой, чрезвычайно мало. Нужна какая‑то очень большая внутренняя сила, чтобы прожить Великую Игру полностью. Нужна очень большая энергия внешней поддержки, чтобы быть вовлеченным в Великую Игру.

Для меня эта книга имеет оба аспекта энергии. С одной стороны, она является катализатором удивительных внутренних открытий, вовлекающих наше любопытство в Великую Игру. С другой стороны «Проект Атман» — особое пространство духа, которое приглашает наше тонкое восприятие и ментальность в чарующее путешествие идей, образов, метафор философии вечного.

Мы не хотим раскрывать содержание «Проекта Атмана». Тексты в этой книге обладают высокой степенью целостности. Так же, как невозможно ничего подправить в гениальных картинах Тициана или Врубеля, так и любое толкование или дополнительная интерпретация во введении к этой книге мы считаем излишним.

Уже девятый год я читаю на факультете психологии университета академический курс «Теория и практика трансперсональной психологии». Каждый раз, знакомя студентов представлениями Кена Уилбера о трансперсональной психологии, я попадаю в состояние восторга перед красотой и утонченностью «Проекта Атман».

Я завидую тем, кто впервые берет в руки этот бестселлер трансперсонального мировосприятия, потому что им предстоит удивительное путешествие.

Я полон уважения к тем, кто уже не первый раз начинает читать эту книгу — значит, вы уже осознали, что «Проект Атман» Кена Уилбера обладает той же глубиной и вечной новизной, как и сам Атман.

Владимир Козлов, доктор психологических наук

ПРЕДИСЛОВИЕ

Тема этой книги фундаментально проста: развитие — это эволюция, эволюция — это трансценденция (напомню прекрасную фразу Эрика Янча: «Эволюция как самореализация путем само — трансценденции») [199], а конечная цель трансценденции — Атман,[1] то есть предельное Сознание Единства в едином Боге. Все возможные влечения сводятся к этому одному Влечению, все желания являются разновидностями этого Желания, все усилия и порывы подчинены этой Тяге — и все это движение в совокупности представляет собой то, что мы называем «проект Атман», — влечение Бога к Богу, Будды к Будде, Брахмана к Брахману, которое, однако, первоначально реализуется через посредство человеческой психики и с самыми разными результатами — от экстатических до катастрофических. В книге «Вверх от рая» [427] я постарался показать, что коль скоро человеку удалось развиться из амебы, он, в конечном счете, находится на пути к Богу, однако пока что пребывает во власти немыслимого промежуточного состояния, известного как проект Атман. И теперь эволюционное движение продолжается от единства к единству, пока в конечном счете не останется только одно Единство, а проект Атман не растворится в проявлении самого Атмана.

Эта книга начиналась как серия статей, увидевших свет в первых четырех выпусках журнала[2] «RE‑VISION» [412], [415], [416], [434]. Однако публикация растянулась почти на два года, в течение которых мои соображения по этой теме, естественно, развились и созрели. Поэтому в своем настоящем виде книга имеет лишь слабое отношение к упомянутым статьям, и всем заинтересовавшимся ими читателям я обязан пояснить следующее.

Отправной точкой статей в «RE‑VISION» было предположение нескольких западных исследователей о том, что самый ранний период детства, когда новорожденный неразделимо слит с матерью и внешней средой, становится моделью для всех взрослых состояний совершенного трансцендентного и экстатической единства. Если это так, естественно казалось, что неизбежное развитие ребенка из этого изначального единства — слияния представляет собой фундаментальное лишение его не только физически крайне приятного, но и метафизически более высокого состояния — утрату «рая» или, по формулировке последователей Юнга, «отчуждение от Самости». Однако, как далее предполагали многие авторы, взрослый человек мог бы вернуть себе этот «высший рай» в его зрелой и здравой форме. Такого или весьма похожего мнения в целом или частично придерживались юнгианцы, Нейман [279], Норман О. Браун [57], Малер и Каплан [318], Леуолд и неопсихоаналитики [246], Уотс [390], Кестлер и Кэмпбелл [66]. И хотя во всем остальном я относился к взглядам этих исследователей с большим уважением, эта конкретная идея, по мере дальнейших размышлений, казалась мне все более и более несостоятельной. Она не только потворствовала одиозным сравнениям трансперсональной сферы с инфантильными состояниями, но и, судя по всему, основывалась на недостаточном понимании глубочайших различий между тем, что мы (вслед за Уэскотом [395]) будем называть «до-»(«пред-») и «над-»(«транс-») состояниями.[3]

Инфантильное состояние слияния, как мы дальше увидим, и на самом деле представляет собой некую разновидность «рая», но это рай доличностного неведения, а не трансперсональной пробужденности. Истинную природу доличностного инфантильного слияния я внезапно понял только после того, как наткнулся на ее описание у Пиаже: «Самость на этой стадии, если можно так выразиться, материальна…» [297]. А материальное единство, как мы увидим, является низшим из всех возможных видов единства — в нем нет ничего метафизически «высокого»; от того факта, что доличностное единство является структурой, которая предшествует разделению субъекта и объекта, ошибочно переходят к отождествлению его с подлинно более высокими типами единства, превосходящего субъективность и объективность. Когда это стало для меня очевидным, схема, представленная в «RE‑VISION», слегка изменилась как раз там, где это было нужно, и вся эта книга в целом стала более или менее последовательной и согласованной. Хотя фактический материал, использованный в журнальной публикации, в книге мало изменился, мое новое понимание иного контекста («доличностного» и «надличностного») для этого материала привело к некоторым изменениям в терминологии.

Я употребляю термин «уроборос»[4] для доличностного состояния инфантильного материального слияния (наряду с понятием «плерома»[5]); термин «кентавр»[6] теперь относится строго к зрелой интеграции тела и «эго» — ума, а термин «тифон»[7] вводится для обозначения инфантильного периода, предшествующего дифференциации тела и «эго» (фрейдовские стадии «тела — “эго”»); «трансперсональными» названы зрелые, взрослые формы трансценденции «эго» — ума и тела; употребление терминов «эволюция» и «инволюция» приведено в соответствие с принятым в индуизме, например, у Шри Ауробиндо, а взамен их прежнего использования (по примеру Кумарасвами) вводятся термины «внешняя дуга» и «внутренняя дуга». Понятие «проект Атман» не изменилось; впрочем, поскольку идеальное состояние экстатического единства является не доличностным слиянием «инфантильного космического сознания», а скорее трансперсональным единством высшей каузальной сферы,[8] контекст проекта Атман естественным образом сместился в направлении этого состояния, причем намного отчетливее, чем в исходных формулировках. Я думаю, что все сказанное выше можно было прочесть между строк первоначальных статей; в книге же это излагается открытым текстом и достаточно прямо.

Итак, далее рассказывается о проекте Атман. Это попытка поделиться тем, что я увидел; малая толика того, что я запомнил; это еще и просто дзенская пыль, которую вам следует отряхнуть со своих сандалий; и, наконец, это ложь перед лицом той Тайны, которая одна только и есть на свете.

Кен Уилбер,

Линкольн, штат Небраска,

зима 1978 года

Знай, что по природе своей каждое создание

стремится стать подобным Богу.

Мейстер Экхарт

Все существа ищут единства;

вся множественность борется ради него;

у всякой жизни это единство является единственной

универсальной целью.

Иоганн Таулер

Быть одним целым со вселенной,

одним целым с Богом —

вот чего мы желаем больше всего,

независимо от того, знаем ли мы

об этом или нет.

Фриц Кункель

1. ПРОЛОГ

По словам философа Яна Смэтса, куда бы мы ни взглянули в природе, мы не увидим ничего, кроме целостностей [354]. И при том не простых целостностей, а иерархических: каждое целое является частью какого‑то более крупного целого, которое само входит частью в еще большее целое. Поля внутри полей внутри новых полей, протянувшихся через космос и связывающих каждую и всякую вещь с любой другой.

Вселенная, продолжает Ян Смэтс, — это не бездумно статичная и инертная целостность — космос отнюдь не ленив, он является активно действующим и даже созидательным. Он стремится (мы сейчас говорим телеономически, а не телеологически[9]) производить целые все более высокого уровня, все более всеобъемлющие и высоко организованные. Этот всеобщий космический процесс в его развертывании во времени есть не что иное, как эволюция. А тяготение ко все более высоким уровням единства Я. Смэтс назвал холизмом.

Если продолжить эту линию размышлений, мы могли бы сказать, что поскольку человеческий разум или психика является аспектом космоса, то в ней самой вполне можно найти то же иерархическое расположение целых внутри других целых, от простейших и самых рудиментарных до наиболее сложных и всеобъемлющих. В общих чертах, именно таковы открытия современной психологии. По словам Вернера, «Всякое развитие всегда идет от состояния относительной всеобщности и отсутствия различий к состоянию возрастания изменчивости, выраженности и иерархической интеграции» [394]. Якобсон говорит о «тех разделенных на слои феноменах, которые современная психология открывает в различных областях разума» [196], где каждый следующий слой является более интегрированным и всеобъемлющим, чем его предшественник. Бейтсон указывает, что даже само научение иерархично и включает несколько главных уровней, каждый из которых является «мета» — уровнем для предшествующего [33]. Тогда, в общем приближении, мы можем заключить, что психика, как и весь космос, имеет много уровней («многомерна») и состоит из последовательности целостностей, единств и совокупностей все более высокого порядка.

Холистическая эволюция природы, повсюду производящая все более высокие степени целостности, в человеческой психике проявляет себя как развитие и рост. Та же самая сила, сделавшая из амебы человека, делает из детей взрослых. Иными словами, рост человека от детства до зрелости является просто миниатюрной версией космической эволюции. Или можно было бы сказать, что психологическое развитие людей — это просто микрокосмическое отражение всеобщего развития в целом, и оно имеет ту же цель: развертывание стадий единства и интеграции все более высокого порядка. В этом заключается одна из главных причин того, что психика действительно имеет слоистую структуру. Во многом подобно геологическому формированию земной коры, психологическое развитие происходит слой за слоем, уровень за уровнем, стадия за стадией так, что каждый последующий уровень накладывается на предыдущий таким образом, что он включает его в себя, но превосходит его («обертывает» его, как сказал бы Вернер).

Итак, в психологическом развитии целое каждого уровня становится просто частью целого следующего уровня, которое, в свою очередь, становится частью следующего целого, и так далее на протяжении всей эволюции сознания. Возьмем в качестве одного из многих возможных примеров развитие речи: ребенок сначала осваивает лепет, затем гласные и согласные, простые слова, небольшие фразы и предложения и лишь потом развернутые предложения. На каждой стадии простые части (например, слова) интегрируются в более сложные целостности (например, предложения), и, как указывает Якобсон, «новые добавления накладываются на более ранние, которые начинают растворяться в более высоком слое» [196].

Современная психология развития целиком посвятила себя изучению и разъяснению различных уровней, стадий и пластов человеческого устройства — ума, личности, психосексуальности, характера, сознания. В работах Пиаже [294] и Вернера [393], Левинджер [243], Ариети [7], Маслоу [262] и Якобсона [196], в исследованиях Кольберга [229] по моральному развитию — повсюду полностью или частично признается концепция отдельных стадий возрастания дифференциации, интеграции и единства.

После всего сказанного мы сразу же имеем право спросить: «Что же такое высшая стадия единства, к которой можно стремиться?» Или, быть может, нам не следует формулировать свой вопрос в столь предельной форме, а взамен просто спросить: «В чем состоит природа некоторых высших и высочайших стадий развития? Какие формы единства обнаруживаются в наиболее развитых душах человеческого рода?»

Все мы знаем, что представляют собой «низшие» стадии и уровни психики (я говорю здесь наиболее обобщенно и упрощенно): им свойственны инстинктивность, импульсивность, либидозность, животность, обезьяноподобие. И всем нам также известно кое‑что о некоторых «средних» стадиях: это социальная адаптированность, приведение ума в порядок, интеграция «эго», синтаксическая организация, концептуальная продвинутость. Но разве нет никаких более высоких стадий? Разве «интегрированное “эго”» или «автономная индивидуальность» являются высочайшими достижениями человеческого сознания? Индивидуальное «эго» — это единство изумительно высокого порядка, но по сравнению с Единством всего космоса оно выглядит жалким кусочком целостной реальности. Неужели природа трудилась миллиарды лет, чтобы произвести на свет лишь эту ничтожную эгоистическую мышь?

Проблема с вопросами такого рода заключается в том, чтобы найти примеры личностей подлинно более высокого порядка, и четко решить, что же именно делает их такими. Сам я считаю, что с продолжением коллективной эволюции человечества эта проблема станет легко решаемой, поскольку в демографических данных будет появляться все больше «просветленных» личностей, и статистические расчеты вынудят психологов включать профили более высокого порядка в рассматриваемые ими стадии развития. Тем временем, сама идея «более высокого порядка» или «высших стадий развития» остается по преимуществу философской, хотя немногие одаренные души, не поленившиеся подумать над данной проблемой, полагают, что в великих мистиках и мудрецах мира представлены некоторые из самых высоких, если не высочайших, стадий человеческой эволюции. Именно об этом ясно сказал Бергсон; Лев Толстой, Тойнби, Джеймс, Шопенгауэр, Ницше и Маслоу также говорили об этом.

Суть здесь в том, что мы могли бы иметь великолепную популяцию предельно эволюционировавших и развитых личностей в лице великих мировых мистиков — мудрецов (исследования Маслоу поддерживают эту мысль). Давайте просто попробуем предположить, что подлинный мистик — мудрец представляет собой самые высочайшие стадии человеческого развития, настолько же превосходящие уровень развития нормальных, средних представителей человечества, насколько те превосходят обезьян. Это, фактически, дало бы нам выборку, аппроксимирующую «высшее состояние сознания» — некий тип «сверхсознательного состояния». Кроме того, большинство мистиков — мудрецов оставили после себя достаточно детальные записи о стадиях и шагах их собственной трансформации в области сверхсознания. Они сообщают нам не только о высшем уровне сознания и сверхсознания, но также и обо всех промежуточных уровнях на пути к нему. Взяв эти более высокие стадии и добавив их к низшим и средним, столь тщательно описанным и изученным в западной психологии, мы можем получить вполне сбалансированную и исчерпывающую модель спектра сознания. В этом как раз и состоят смысл и назначение данной книги.

Внешняя дуга и внутренняя дуга

Как только мы соберем воедино все стадии и уровни эволюции сознания, получится нечто похожее на всеобщий цикл жизни. И если все высшие стадии, о которых сообщают мистики, реальны, то в этом цикле обнаружится движение от подсознания (инстинктивного и импульсивного) через самосознание (эгоистическое, концептуальное, синтаксическое) к сверхсознанию (трансцендентному, трансперсональному, надвременному; см. рис. 1.). Далее наш цикл для удобства можно разделить на две половины: внешнюю дугу, то есть движение от подсознания к самосознанию, и внутреннюю дугу, — движение от самосознания к сверхсознанию. Весь этот цикл очень хорошо описан у Ананды Кумарасвами:

На жизнь или на жизни человека можно посмотреть, как на некую кривую линию — это дуга переживания времени, стягиваемая продолжительностью индивидуальной Воли к Жизни. Движение этой кривой наружу… — Путь Стремления, Правритти Марга — характеризуется самоутверждением. Движение внутрь — Путь Возвращения, Нивритти Марга — характеризуется возрастающей Самореализацией.

Религией людей на наружном пути является Религия Времени; религией тех, кто возвращается, является Религия Вечности [86].

История внешней Дуги — это история Героя: история ужасной битвы за прорыв из сна в подсознании, из погруженности в первобытную матрицу состояния предшествовавшего дифференциации. Это также история «эго», ибо «эго» и есть Герой, история его возникновения из бессознательного: его конфликтов, достижений, ужасов, тревоги и наград. Эта история развертывается на арене дифференциации, разделения и возможного отчуждения; на арене роста, индивидуации и возникновения.

Рис. 1. Всеобщий Цикл Жизни

Но внешняя дуга — движение от подсознания к самосознанию — составляет лишь половину истории эволюции сознания; необходимую, но половину. За пределами самосознающего «эго» находится, согласно мистикам и мудрецам, путь возвращения и психология вечности — внутренняя дуга. Нам предстоит попытаться выстроить полную историю эволюции сознания, включающую не только наружный взмах от подсознания к самосознанию, но и внутренний — от самосознания к сверхсознанию (его полная карта для дальнейших ссылок представлена на рис. 2). Мы обнаружим, что подсознание является видом доличностного единства, а сверхсознание — надличностным единством. История невероятного путешествия от одного из этих состояний к другому и составляет тему данной книги.

Рис. 2. Полный Цикл Жизни

Подход

Психологическую эволюцию человека, мужчины или женщины, от младенчества до взрослого состояния, то есть целостный процесс онтогенеза, обычно исследовали на Западе под весьма широким названием «психологии развития». Исторически в поле изучения попадали такие разнородные элементы, как развитие познавательных способностей, моральное созревание, теория научения, психосексуальные стадии, мотивационное, эмоциональное и интеллектуальное развитие, присвоение тех или иных ролей. Однако все это в большей или меньшей степени относилось только к внешней дуге.

Но на сегодняшний день исследования даже одной только внешней дуги столь обширны и включают в себя так много разных теоретических и методологических подходов, что из них можно извлечь лишь самые общие выводы. Имеются, как минимум, основные работы Болдуина, Дьюи, Тафтса, Дж. Мида, Броутона, Юнга, Пиаже, Салливена, Фрейда, Ференчи, Эриксона, Вернера, Хартмана, Ариети, Левинджер, Кольберга и других. Я упоминаю все эти имена лишь для того, чтобы показать, что намереваюсь не выявлять достоинства кого‑либо из них по сравнению с другими, а обсудить значимость внешней дуги, как целого, в свете знания о существования внутренней дуги. Поэтому я просто представлю рабочий обзор некоторых общепринятых стадий в развитии самоощущения, свободно и, как может порой показаться, довольно неразборчиво используя материал ведущих школ психологии развития.

Кроме того, я не стану абсолютно разграничивать различные линии развития — такие, как познавательное, моральное, волевое, мотивационное, эмоциональное или интеллектуальное развитие — поскольку пока еще невозможно во всех случаях решить, являются ли какие‑либо из них, или они все, параллельными, независимыми или эквивалентными, а также имеют ли они один общий или несколько разных источников. Мне хочется с самого начала избежать столь затруднительного спора.

То же, по существу, справедливо и в отношении внутренней дуги: здесь я также буду использовать подобного рода обобщенный подход, свободно заимствуя материал у мистических школ Востока, Запада, индуизма, буддизма, даосизма, суфизма, христианства, платонизма и т. п. Я вполне сознаю, что, применяя такой дружественный и нейтральный подход к каждой из различных школ, высоких или низких, психологических или религиозных, я подвергаю себя риску быть отвергнутым ими всеми — но никакой другой подход не предоставил бы нам необходимых данных для вполне законченной и совершенной модели.

Итак, мы начинаем с самого начала. Точнее, с момента рождения…

2. ПРИМИТИВНЫЕ КОРНИ ОСОЗНАНИЯ

Плеромная Самость[10]

Существует почти всеобщее согласие относительно того, что ни зародыш в материнской утробе, ни новорожденный ребенок не обладают развитым чувством самости. Для новорожденного не существует никакого реального разделения между внешним и внутренним, субъектом и объектом, между телом и окружающей средой. Это не означает, что ребенок рождается в мир материальных объектов, которые он не способен распознавать — но лишь то, что с точки зрения ребенка никаких объектов пока еще буквально не существует. События есть; а вот объективных событий — нет. То есть, младенец действительно осознает определенные события, но не как «объективные», отдельные от него самого. Объективный мир и субъективное осознание ребенка совершенно не дифференцированы, новорожденный не способен отличить материальный мир от своих действий в нем. Таким образом, его самость и его физическое окружение в определенном смысле суть одно и то же.

Самость «плеромна», как сказали бы в этом случае алхимики и гностики, что, по существу, означает, что самость и материальный космос не дифференцированы. Пиаже так и говорил: «На ранних стадиях развития мир и самость суть одно; ни одно из этих двух понятий не отличается от другого… можно сказать, что самость материальна» (курсив мой — К. У.) [297]. Самость встроена в ту materia prima,[11] которая есть одновременно первичный хаос физической материи и материнская утроба, или Пракрита,[12] откуда происходит всякое творение.

«Нельзя сказать, — заключает Левинджер, — что при рождении ребенок обладает «эго». Первой его задачей будет научиться отличать самого себя от всего окружающего» [243]. Или, по выражению фон Берталанфи, «самой примитивной стадией [сознания] является, по — видимому, та, где не переживается различия между внешним миром и «эго»… Ребенок еще не отличает себя самого от вещей снаружи; он еще очень нескоро этому научится» [34]. А Кестлер очень толково суммирует эти соображения: «Среди других, в особенности, Фрейд и Пиаже обращали внимание на тот факт, что новорожденный ребенок не проводит различия между своим «я» и окружающей средой. Он осознает события, но не самого себя, как отдельную сущность… Вселенная сфокусирована на самости, и самость является Вселенной, — вот то состояние, которое Пиаже назвал «протоплазмическим» или «симбиотическим» сознанием».

Поскольку это стадия абсолютного недуализма, стадия океаническая или аутическая, она также имеет тенденцию быть до — пространственной и до — временной. Для новорожденного нет никакого реального пространства в том смысле, что нет никакой дистанции или разделения между плеромной самостью и окружением. А потому нет и никакого времени, поскольку нет возможности распознать какую‑либо последовательность объектов в пространстве. Осознание новорожденного беспространственно, безвременно, безобъектно (но не бессобытийно). Именно по этим причинам аналитики (такие, как Ференчи) любят называть эту стадию состоянием «безусловного всемогущества», которое «длится до тех пор, пока не существует никакой концепции объектов» (Феникел) [120]. Иными словами, раз нет никакой концепции пространства, времени и объектов, нет и никаких воспринимаемых ограничений. Следовательно, это всемогущество неведения. По словам Неймана, исследователя юнгианской ориентации, это «плеромная стадия райского совершенства у еще не родившегося ребенка, эмбриональная стадия «эго», которую будущее сознание станет противопоставлять страданиям неавтаркического[13] «эго» в мире» [379].

Отметим, что речь идет именно о доличностном, а не о надличностном (трансперсональном) совершенстве. Это действительно своего рода первичный рай невинности и неведения, состояние перед Грехопадением самосознания. И, как мы увидим дальше, его не следует путать с трансперсональным раем сверхсознания. В одном случае это «до-», в другом — «над-», а разницу между ними составляет всего — навсего полный жизненный цикл сознания.

ПЛЕРОМНАЯ САМОСТЬ
познавательный стиль	абсолютный недуализм; безобъектность, беспространственность, протоплазмичность
формы эмоционального проявления	тотальное океаническое, безусловное всемогущество, плеромный рай
волевые или мотивационные факторы	почти полностью отсутствуют; нет желаний, нет выбора
формы времени	безвременность как до — временность (но не транс — временность)
разновидность самости	плеромность, materia prima

Алиментарный Уроборос[14]

Одна из первых задач ребенка — созидание объективного мира, отдельного от него самого. Одновременно начинается структурирование его субъективного самоощущения. Но данная задача ни в коей мере не подразумевает немедленного успеха, и в промежутке между стадией совершенной взрослости и стадией рудиментарного ощущения самости, локализуемой как индивидуальное тело, осознание ребенка плавает в том, что Нейман назвал «внеличностной уроборической областью». Вот как он формулирует эту мысль: «Я думаю об этом пласте архетипического поля как о чем‑то «внеличностом» и в то же время «запредельном» по отношению к противоположностям психического и физического, как их определяет сознание». Сам я предпочел бы говорить о «доличностном», «предперсональном», где психическое и физическое еще не дифференцированы, но главное состоит в том, что в «развитии индивидуума первоначально преобладают [уроборические] факторы, [доличностные или внеличностные], и только в ходе дальнейшего развития появляется и обретает независимость личностная сфера» [279]. Уроборос представляет собой коллективное, архаичное, все еще преимущественно океаническое состояние; само это слово происходит от имени мифического змея, который, пожирая собственный хвост, формирует «в замкнутом круге» самодовлеющую пред — дифференцированную массу, не ведающую о себе самой.

«Начальная стадия, символизируемая уроборосом, соответствует стадии до возникновения «эго», — пишет Нейман, — это стадия раннего детства, когда зародыш «эго» только появляется… И, естественно, первые фазы развития сознания «эго» у человека проходят под властью уробороса. Речь идет о фазах инфантильного сознания «эго», которое, будучи уже не полностью эмбриональным [то есть не полностью плеромным] и обладая собственным существованием, все еще живет в замкнутом круге [уроборос], не обособляется от него и только приступает к дифференциации от него» [279]. По словам Неймана, существует различие между плеромной и уроборической самостями. Первая абсолютно недвойственна и ни в чем не имеет границ; вторая же уже обладает некой собственной границей, начинает разрывать прежнее океаническое состояние на две глобальных части, а именно: на уроборическую самость, противопоставленную чему‑то вроде «уроборического другого» или «уроборической окружающей среды». И то, и другое по своей природе доличностны.

Следовательно, на этом этапе самость ребенка больше не является материальным хаосом, поскольку он начинает распознавать что‑то вне себя, нечто иное, чем он сам, и вот это глобальное, недифференцированное, доличностное окружение мы называем уроборическим другим. Поэтому данный уровень отмечен всепроникающей недвойственностью, но, в отличие от предыдущего уровня, эта недвойственность не абсолютна. Значит, в осознании ребенка по — прежнему существуют, хотя и в меньшей степени, чем на плеромной стадии, те самые «мгновенные состояния без различения времени и места», которые Салливэн назвал «прототаксической формой» опыта, когда все, что известно младенцу, — это «мгновенные состояния, в которых его переживания «космичны» в том смысле, что они не определены и не ограничены» [46]. Они уроборичны.

Поскольку рассматриваемая стадия приходится на начало расширенной оральной фазы младенчества, когда оральная связь ребенка с миром является главной, то Нейман также называет самость в такой момент развития «поглощающим пищу уроборосом», и можно говорить, что этот этап в чем‑то соответствует до — амбивалентной (доличностной) оральной стадии в психоанализе. Ее также называют «алиментарной», потому: что уроборос всецело находится во власти «висцеральной психологии»,[15] то есть бессознательной природы, физиологии, инстинктов, рептильного восприятия и самых рудиментарных видов эмоциональной разгрузки. По выражению Неймана, в уроборическом состоянии организм все еще «барахтается в своих инстинктах, как животное. Окаменевший в объятиях поддерживающей его Матери — Природы, он, во благо или во зло, отдан на ее попечение. Сам он ничто; мир — все [самость все еще более или менее материальна и плеромна]. Мир дает ему приют и кормит его, сам же он пока еще редко чего‑либо хочет и редко проявляет себя. Ничего не делать, инертно лежать в бессознательном, просто пребывать в неистощимом сумеречном мире, где все потребности без усилий обеспечиваются великим кормильцем — таково это земное блаженное состояние» [279]. А блаженно оно потому, что оно до — личностно, почти до — экзистенциально, — самость еще не страдает, ибо ее самой пока еще почти нет.

В каком‑то смысле уроборическое состояние остается блаженным неведением и осознанием до Грехопадения. «Зародыш «эго» все еще пребывает в плероме… и как не рожденное сознание дремлет в своем первичном яйце, в райском блаженстве» [279]. Согласно психоанализу, это стадия «магического галлюцинаторного всемогущества, период сразу после рождения, когда младенец чувствует, что ему нужно только пожелать чего‑то, и оно тотчас появится» [120]. В конечном итоге, как мы увидим, это доличностное блаженство, эйфория от того, что ты еще не «эго», уступает дорогу ананде и махасукхе, высшему блаженству от того, что ты уже не «эго», блаженству трансценденции.

Разумеется, соглашаться с тем, что уроборос «дремлет в раю», не означает утверждать, что у него вовсе нет своих страхов, рудиментарных напряжений или «неудовольствий». Даже если это состояние столь блаженно и невинно, как считают некоторые исследователи, мы не должны упускать из виду тот факт, что здесь же находятся и корни первичного страха. В Упанишадах сказано: «Повсюду, где есть другой, там есть и страх». Уроборическая самость младенца начинает ощущать гнетущее и первобытное состояние страха по той простой причине, что она теперь распознает другого — уроборического другого. Юнгианцы, фрейдисты и клейнианцы[16] согласны между собой в том, что первичный страх лучше всего интерпретируется как оральный, то есть страх быть проглоченным, поглощенным и уничтоженным уроборическим другим [279], [120], [225]. Нейман называет это уроборической кастрацией.

Заканчивая описание стадии уробороса, мы можем заметить, что познавательное развитие организма находится лишь на самых ранних стадиях сенсорно — моторной области (первая, вторая и третья стадии, которые мы, вслед за Пиаже [297], называем «уроборическими формами или схемами»). Это состояние характеризуется как совершенно беспричинное [7], управляемое рефлексами и рефлекторной проработкой [46], и все еще проявляющее до — временную ориентацию [97].

Состояние «алиментарного» уробороса», переживаемое в его «чистейшей» форме на этой до — амбивалентной оральной стадии, тем не менее, в дальнейшем будет оказывать глубокое влияние по меньшей мере на протяжении последующих — (если на время принять психоаналитическую точку зрения) — орально — садистской и анальной стадий, хотя оно постепенно трансцендируется в пользу все более личностного и индивидуального осознания. Однако сам «алиментарный» уроборос остается сугубо до — личностным, коллективным, архаичным, рептильным. Очевидно, что это одна из самых примитивных структур человеческой психики, которую, наряду с базовой плеромой, вероятно, можно было бы проследить через низшие жизненные формы к самому началу космоса как такового.

УРОБОРИЧЕСКАЯ САМОСТЬ
познавательный стиль	первая субъект/объектная дифференциация; беспричинность; прототаксическая форма; галлюцинаторное исполнение желаний; уроборическая форма (ранняя сенсомоторика)
формы эмоционального проявления	океаническая эйфория, первобытный страх
волевые или мотивационные факторы	примитивное стремление к выживанию (уроборической самости), физиологические потребности (голод)
формы времени	довременная стадия
разновидность самости	уроборическая, архаичная, доличностная, рептильная, рефлекторная, алиментарная

3. ТИФОНИЧЕСКАЯ САМОСТЬ

Как только самоощущение младенца начинает смещаться от доличностного уробороса к индивидуальному организму, мы видим возникновение и создание органической или телесно — эгоической самости. Самость — тело или «эго» — тело в каком‑то смысле представляет собой переход от змеиной стадии уробороса к подлинно человеческой стадии ментального «эго», и поэтому мы часто называем всю эту область (со всеми ее стадиями и подстадиями) областью «тифона»: в мифологии Тифон наполовину человек, наполовину змея.

Я буду подразделять эту тифоническую фазу развития на три основные подстадии — осевое тело, праническое тело и образное тело, — постоянно помня, что эти подстадии взаимно перекрываются в нескольких областях.

Осевое Тело и Праническое Тело

Под «осевым телом» я, в сущности, подразумеваю физическое тело, ощущаемое отдельно от физического окружения. Младенец с самого рождения обладает физическим телом, но осевое тело он начинает распознавать не ранее четырех — шести — месячного возраста (а окончательно дифференцирует себя от не — себя лишь в возрасте пятнадцати — восемнадцати месяцев) [218]. «Осевые образы» — это обобщенный термин для первых устойчивых образов, помогающих дифференцировать воспринимающего субъекта от воспринимаемого или ощущаемого объекта. Осевые образы участвуют в наличных ощущениях и восприятиях. Все объекты в вашем поле осознания в данный момент являются осевыми образами (или осевыми объектами): объектами «там» (точно так же, как ощущениями «тут»). Следовательно, осевые образы распознают объекты (как что‑то отличающееся от самости), но только наличные объекты. Осевые образы преобладают на третьей, четвертой и пятой стадиях сенсомоторного интеллекта. «На пятой стадии, — пишет Гарднер, — ребенок уже приобрел эффективное, гибкое общение с миром объектов. Но он пока ограничен миром наличных объектов; когда вещи исчезают из поля зрения (или если он посмотрит в сторону), у него возникают трудности с включением их в сферу своего мышления» [149]. Его мир остается преимущественно (хотя и не полностью) осевым — ограниченным и простым, непосредственным и все еще смутным присутствием. Во всяком случае, под влиянием систем осевых образов младенец конструирует одновременно и какую‑то внешнюю реальность, и физическое, телесное ощущение внутренней самости [218].

Поскольку начинает возникать определенная органическая самость, появляются и ее базисные эмоции. Этот компонент, противопоставляемый более грубым рефлексам — инстинктам уробороса, мы, вслед за индуистами и буддистами, называем праническим уровнем или праническим телом. На данной стадии эмоции еще примитивны и стихийны. Такие авторы как Вернер [393] и Ариети [7] указывали, что познавательные построения такого раннего этапа (то есть, осевые образы) по самой своей природе настолько схематичны и стихийны, что не способны ни вызывать, ни поддерживать какие‑либо из более высоких или сложных эмоций. Присутствующие на данной стадии базисные эмоции, скорее, являются тем, что Ариети в своем скрупулезном обзоре литературы называет элементарными эмоциями или «протоэмоциями», такими как, например, ярость, страх, напряженность, аппетит, удовлетворение или простое удовольствие [7].

Как мы видели, характерным временным компонентом осевого уровня является непосредственное присутствие; поэтому неудивительно, что Ариети также называет подобные эмоции «быстрыми» или «короткозамкнутыми».[17] Они оказываются единственными, которые могут всплыть и продержаться в осевом образе за период краткого и непосредственного присутствия; никакие другие не удерживаются и потому не возникают. Для проявления более сложных и устойчивых эмоций должны развиться новые познавательные конструкции, более разработанные, чем осевой образ. Иными словами, эмоции, характерные для этой ранней стадии, являются очень быстрыми и вспышкообразными — такими их видят и представители общего психоанализа — и потому имеют тенденцию к немедленной и концентрированной разрядке, которую ничто не успевает предотвратить [120], [243].

Мы могли бы, попутно, заметить, что согласно психоанализу, особенно последователям Мелани Клейн, наиболее значимыми осевыми образами являются образы груди — «матери, рассматриваемой как частичный объект». Этот образ груди обычно выделяется из «проективного отождествления», в котором мать, самость и грудь поначалу не дифференцируются и выступают как одно целое. Этой стадии соответствует страх «утраты груди». Считается, что это приводит к расщеплению образа груди на «хорошую грудь» и «плохую грудь», первая из которых обещает жизнь (Эрос), а вторая угрожает смертью (Танатос) [325], [46].

Осевой образ и скоротечность временной формы этого уровня (для удобства я объединяю осевой и пранический уровни в один) тесно связаны с двумя его обширными мотивационными аспектами — с принципом удовольствия — неудовольствия и с побуждением к непосредственному выживанию. Возьмем сначала побуждение к выживанию: коль скоро самоощущение младенца начало сосредоточиваться на его индивидуальном организме, он воспринимает смутную и пока еще не выраженную угрозу гибели более остро, чем в состоянии уробороса. На уровне осевого тела младенец в большей степени осознает свою отдельную самость и потому тоньше настроен на угрозу ее уничтожения. Таким образом, простое и «срочное» выживание, а точнее, продление от момента к моменту ощущения самого себя в качестве отдельного, на этом уровне становится первостепенным.

Второй компонент общей мотивационной атмосферы данного уровня — принцип удовольствия — неудовольствия. Я употребляю это выражение как в позитивном, так и в негативном смысле, что, кстати, Фрейд делал далеко не всегда; речь идет о поиске телесного удовольствия и удовлетворения наряду с избеганием напряжения, неудовольствия и дискомфорта. Ибо на рассматриваемой стадии — осевой — пранической или физико — эмоциональной — «мотивация, как тенденция искать удовольствия и избегать неудовольствия, становится фундаментальной психологической силой» [7]. Нейман согласился бы с такой оценкой и, кроме того, указал бы на причину того, почему этот принцип выступает не так явно на уроборической и плеромной стадиях, но по — настоящему расцветает на осевом телесном уровне: «Когда «эго» начинает выделяться из своей тождественности с уроборосом, и эмбриональная связь с маткой прекращается, у «эго» пробуждается новое отношение к миру. Мировоззрение индивида меняется с каждой стадией его развития, и смена архетипов и символов, богов и мифов является выражением: но также и инструментом такого изменения [здесь он говорит, как мы увидим ниже, о «символах трансформации»]. Отстраниться от уробороса — значит родиться и спуститься… в мир реальности, полный опасностей и неудобств. Рождающееся «эго» начинает осознавать качества удовольствия — боли и, исходя из них, испытывать свои собственные удовольствие и боль. В итоге мир становится амбивалентным» [279]. Значит, если «океаническое блаженство» царит в плероматическом и уроборическом состояниях, то в телесном правит принцип удовольствия. Второе, как мы увидим, является трансформацией первого.

Согласно психоанализу, телесное удовольствие поначалу является «полиморфически извращенным», то есть младенец способен извлекать приятные ощущения из всех видов деятельности, участков и органов тела. Принцип удовольствия в этом смысле является телесным принципом, ибо, выражаясь точнее, все тело на этой стадии «наполняется еще не дифференцированной тотальной сексуальностью, содержащей все более поздние «частные инстинкты» в одном» [130]. Кроме того, «движение к осуществлению удовольствия происходит спонтанно и решительно, как уклонение от чего‑то неприятного или приближение к чему‑то приятному» [7]. Таким образом, быстрый или «вспышкообразный» поиск и такое же избегание отмечают два тесно взаимосвязанных и почти нераздельных мотивационных тона на осевом/праническом уровне: выживание и удовольствие.

Д — р Ариети дает прекрасно уравновешенное и проницательное заключение о главных аспектах данного уровня самоощущения:

«Возможно ли на этом сенсорно — моторном… или уровне экзоцептуального принципа удовольствия [то есть на общем уровне осевого/пранического тела] испытывать ощущение или осознание самого себя, которое бы включало в себя и интегрировало изученные нами функции? Если под «самостью» мы подразумеваем живого субъекта, тогда, конечно, молено утверждать, что на этой стадии самость является организмом, оперирующим на протоэмоциональном экзоцептуальном уровне [ «экзоцепт» здесь приблизительно соответствует тому, что мы назвали «осевым образом»]. Если же под самостью мы подразумеваем индивида, каким он сам себя знает, тогда следует говорить, что это состояние сознания рудиментарно. Вероятно, оно состоит из совокупности простых взаимоотношений между физическими состояниями, между отдельными моментами восприятия, протоэмоциями и экзоцептами отношений, которые сперва захватывают некоторые части тела, в частности рот [оральная стадия]. Тем не менее, с развитием моделей двигательного поведения по отношению к внешним объектам, вероятно, даже у находящихся на до — человеческой стадии животных развивается некий вид примитивной двигательной самотождественности, наряду с осознанием тотальности собственного тела [7].

Наконец, как это предполагалось выше в квадратных скобках, общая тифоническая стадия (или стадии) — осевая, праническая и образная — в некоторых отношениях подобна всему оральному (особенно орально — садистическому) периоду, описанному в психоанализе. Однако сама тифоническая область простирается назад к «алиментарному» уроборосу и вперед — до анального и фаллического аспектов последующих стадий развития.

ОСЕВАЯ и ПРАНИЧЕСКАЯ САМОСТЬ
познавательный стиль	чувство; сенсомоторика; беспричинность; осевые образы; экзоконцептуальность
формы эмоционального проявления	элементарные эмоции (страх, жадность, гнев, удовольствие); пранический уровень
волевые или мотивационные факторы	непосредственное выживание; принцип удовольствия — неудовольствия
формы времени	конкретность, моментальность, преходящее настоящее
разновидность самости	осевая — телесная, праническая, сенсомоторная, нарциссическая

Образное тело

Возникновение у младенца способности к активному созданию образов отмечает решающий момент в его развитии. Наиболее важно то, что образы позволяют ему постепенно строить протяженный мир объектов и расширенную форму времени; и то и другое значительно способствует установлению «объектного постоянства» [294]. С помощью конкретного образа, сначала неточного, размытого и недвойственного, но затем все более и более определенного, младенец начинает великое конструирование нового типа окружающей среды и нового самоощущения. Это конструирование, согласно Пиаже, ведет к окончательному завершению сенсомоторных сфер и одновременно начинает проникать далеко за их пределы.

Если первым значимым осевым образом считается образ груди, то первым значимым конкретным образом будет «материнское» (Салливэн) [359], ибо «первым объектом для любого индивида является его собственная мать» [46]. Как пишет Салливэн: «Это очень смутный образ [материнское], который постепенно начинает выделяться в качестве чего‑то, не являющегося частью самого индивида» [46]. Кроме того, как своего рода продолжение и преобразование разделения между хорошей и плохой грудью, «то материнское, что способствует чувству благополучия или эйфории, характеризуется как «Хорошая Мать». Когда же оно каким‑либо образом беспокоит индивида, еще один «комплекс впечатлений» становится «Плохой Матерью» [46]. Иными словами, младенец таким образом вступает в решающие, но довольно длительные отношения с Великой Матерью, которые на телесном плане разыгрываются как экзистенциальная (жизнь или смерть) драма между индивидуальным организмом и его материнским окружением [25]. Этот спор настолько значим, что, согласно Эрику Эриксону, он оказывается связанным не более и не менее как с конфликтом между фундаментальными доверием и недоверием [108].