Четыре года в Сибири

Он говорит долго, убедительно, его голос благозвучен, убедителен, выражения подобраны умело и хитро. Он мастерски описывает мне глубоко огорченного отца, внезапно ставшую смертельно больной мать, говорит об изобилии отягчающего материала, обещает беспрепятственный выезд в Германию, если я назову ему имена тех, кто, вероятно, предал свое отечество.

Спустя некоторое время он молчит и ждет, что я теперь начну говорить, хоть что-нибудь, какую-то мелочь, чтобы потом построить на ней все то мощное сооружение, ради которого он и пришел ко мне. Его глаза испытующе рассматривают мои черты, они скользят по обрывкам моей одежды и возвращаются к лицу. Тщательно он рассматривает свои ухоженные руки, каждый палец в отдельности, его ладони приглаживают ухоженную прическу.

Неподвижно я сижу на нарах, и так же неподвижно мужчина стоит рядом со мной, его окружают ароматы изысканной жизни. – Видите ли, доктор Крёгер, среди двух врагов всегда есть один великодушный и один низкий. У первого есть все преимущества, так как он – духовный победитель. Не хотите ли вы быть им? – снова начинает говорить этот человек.

Я медленно поднимаю голову. Я поражен: он сказал эти слова на немецком языке без акцента. Он говорит о великодушии, о долге человека заклеймить те элементы, которые означают раковую язву для страны и народа, о долге офицера, о честном слове, о капитуляции перед великодушным противником, который нашел единомышленника, о борьбе ради отечества, борьбе, в которой одинаково достойны уважения все средства, все равно – сражаться и погибать ли для своей страны на фронте или в тылу противника. Строение его психологического наступления так убедительно, так правильно и полно, что у меня нет даже самой незначительной возможности, пролезть хотя бы в самую маленькую брешь. – Я даже дам вам возможность самим убедиться. Я устрою так, что вашего слугу допросят в вашем присутствии.

- Я был бы вам очень благодарен, – отвечаю я.

Мужчина поднимается, идет к двери камеры, стучит и исчезает точно так тихо, как и пришел.

Я еще раз рассматриваю листок с запиской моего отца. Я тщательно проверяю каждую отдельную букву, каждый завиток, точки, написание букв. Я снова прихожу к тому же результату – это искусный подлог! Это подлог! Или же почерк моего отца изменился по причине последних событий, запугивания, ареста, угроз по сравнению с привычной, вечно неизменной картиной? Я никогда не считал отца слабым. Может ли и его рука начать дрожать?

Я получаю хороший обед, бутылку вина, мой любимый табак, которым с радостью набиваю трубку, предупредительное обращение, новую, чистую, солнечную камеру...

К вечеру дверь открывается. Входит добродушный надзиратель, за ним появляется мой слуга; он несет поднос с ужином, ставит его молча на стол передо мной. Также присутствует и элегантный господин. Надзиратель выходит из камеры.

Передо мной стоит Ахмед, мой слуга-татарин. У него вид экзотического гранда. Всегда ухоженные тщательно подстриженные и причесанные волосы, хороший гражданский костюм, легкое, светлое летнее пальто, белые, безупречные перчатки. Круглое, коричневатое лицо только что побрито, черные, несколько узкие глаза кажутся настолько же равнодушными, как и черты его лица.

- Ваш служитель сам все вам сообщит. Однако я прямо здесь должен определенно подчеркнуть, что на него не оказывалось никакого давления, и что он также не высказывается под принуждением или под угрозой каких-нибудь насильственных мер. Правда ли это?

- Да, правда! – подчеркнуто отвечает татарин мужчине.

Я знаю, что он лжет!

Ахмед служил нам уже двадцать лет. Когда я, еще ребенком, однажды летом находился с моей кормилицей в Крыму в маленьком поместье моего отца, Ахмед убежал к нам, чтобы найти защиту от своего русского отчима, который за самую маленькую провинность избивал его до полусмерти.

Ахмеда его отчим якобы продал моей матери за сто рублей. Его обучили грамоте, он учился в средней школе, и стал потом моим постоянным провожатым почти во всех поездках по родной стране и по загранице. Я знал его преданность и верность, я мог безгранично полагаться на него.

- Непременно скажите господину Крёгеру полную правду, – перебивает мужчина и делает пригласительное ­движение рукой.

Мои глаза встречаются со взглядом татарина. Его глаза необъяснимо черны. Все тайны его расы лежат там.

- Барин (господин)... , – начинает азиат твердым, ясным голосом, – я клянусь вам перед Богом, что говорю правду, что я не нахожусь под чьим-то влиянием... Он продолжает говорить. Мужчина долго и внимательно наблюдает за ним.

В узких глазах, в крайних углах, в крохотных маленьких складках... там лежит правда, в едва ли восприимчивых искрах, которые перескакивают ко мне известным, доверительным образом.

Ахмед – это полнокровный монгол, достойный наследник его великого предка Чингисхана. На чертах его лица играет остающаяся вечно неизменной, обязательная улыбка Азии играет – я все это знаю.

- ... и это сообщение, прерываю я его, – действительно ли оно исходит от моего отца? Он сам писал его? И я передаю татарину бумагу с немногими словами.

- Господин коммерции советник писал это сам в моем присутствии, и я должен был сразу доставить это в крепость, – отвечает он без сомнения, решительно и энергично.

И снова только для меня улыбаются глаза азиата...

Мне стоит невероятных усилий не броситься на шею татарину.

- Господин Крёгер, я не хочу дальше упрашивать вас, – снова начинает русский. – Я охотно предоставлю вам срок подумать – один или два дня. Я вернусь. Решение я предоставляю вам. Пойдемте, – обращается он к Ахмеду, – мы оба выполнили свой долг. Позаботьтесь о том, чтобы на вилле господина Крёгера все снова было приведено в порядок, так как он, вероятно, действительно скоро туда вернется. Мужчина кланяется, и я слежу за безразличным, выученным лицом татарина с его индифферентным выражением. У двери он поворачивается, и наши взгляды встречаются еще раз.

- Барин, мы вас не забываем. Мы ждем вас. У вас все будет в порядке.

Теперь я остаюсь один.

Я ужинаю долго, задумчиво. Бутылка вина опустошена до дна. Я сплю бесстыдно хорошо.

Спустя два дня русский возвращается, также и в этот раз изысканный и спокойный.

- Теперь я хотел бы услышать ваше решение, доктор Крёгер!

- Мне нечего вам сказать.

- Это значит: вы не хотите сделать признание?

- Нет, так как я ничего не знаю.

- Это ваше последнее, самое последнее слово?

- Да.

- Жаль, очень жаль, я хотел помочь вам... И со своим аристократичным видом, полным самообладания и достоинства, он медленно покидает мою камеру.

Сразу после этого меня на корабле отвозят в Шлиссельбургскую крепость.

В свете заходящего солнца передо мной лежит темный массив, ужас большой страны – крепость Шлиссельбург – русская Бастилия. Широкая, пустынная земля вокруг гигантских каменных масс подчеркивает гнетущую мощь этого строения.

Ужас постоянно овевает это место. Обветрившиеся, темные стены впитали в себя проклятия тех, кого здесь замучили до смерти. Они видели, как в их немом центре у многих несчастных застывала кровь, и так они навсегда становились тусклыми, устрашающими. Они освещались грозным солнцем, но никогда не нагревались.

Крепость Шлиссельбург была построена в четырнадцатом веке Великим княжеством Новгородским. Тогда ее назвали «Орешек» (потому что она была твердой и неприступной для «раскусывания»?). Когда шведы захватили ее в семнадцатом столетии, ее переименовали в Шлиссельбург – «Ключевой замок». Примерно в 1700 году русской армии под командованием царя Петра Великого после кровавого боя удалось взять штурмом эту крепость. С этого времени она потеряла свое прежнее значение важного стратегического пункта. Но одновременно с этим началась ее ужасная слава – ее превратили в государственную тюрьму для самых опасных политических преступников. Ужас этой крепости рос день ото дня, два века подряд. В ее стенах ­произошли самые зверские мучения, которые только может изобрести человеческий мозг, и ее зловещая слава распространилась не только по всей России, но и за границей. В крепости в специально для этого построенных казематах есть орудия пытки, приспособления для привязывания, различные молотки, щипцы, шины, для выкручивания конечностей, пальцев рук и ног жертв, чтобы изувечивать, ломать или выжигать им глаза. Также там находятся другие инструменты, о применении которых едва ли можно догадаться.

Нас ведут...

Первые предшествующие крепости холмы мы оставляем слева. Внезапно мы стоим перед огромными, прочно соединенными стенами, бастионами и башнями, невероятными в их мощности и высоте. В башне есть калитка – единственный вход в крепость. Над ней сверкает надпись позолоченными буквами:

«Царская Башня».

Символ абсолютизма!

Эта калитка под угнетающей аркой ворот открывается.

Последний шаг...

Наша молчаливая колонна с обнаженными палашами входит вовнутрь. Туманный свет падает на холодные ­штыки, недружелюбные, темные лица караульных.

Мы стоим во дворе крепости. Высокие, серые стены окружают нас со всех сторон с их подавляющей мощью. Они свысока и безразлично взирают на века и на людей. Узкие, стертые ступени, обветренная выступающая часть здания, маленькие зарешеченные окна – ужасная картина всех ужасов инквизиции. Маленькие проходы, справа и слева тяжелые, окованные двери, камеры, шестиугольные, где нельзя укрыться, высоко у потолка узкое окно, откуда не видна свобода. Железная, зацементированная в пол кровать, зацементированный маленький стол, неподвижная табуретка перед ним. Шаги прежних узников выдолбили местами пол, и те, которых вводят туда теперь, углубят его еще больше.

Страшная тишина вокруг! Откуда-то доносится звон цепей. Атлетические надзиратели, всегда одинаковый их язык жестов: «Иди сюда! Уходи!»

Воспоминания о моей молодости...

Картины, которые никогда не сотрутся из памяти...

Тюремный двор большой. В нем есть только один выход, который ведет в другой двор. Там, на острове, находится громада собственно Шлиссельбурга – цитадели, крепости в крепости. Высота ее стен примерно пятнадцать метров. Они соединены из отобранных тяжелых обтесанных камней. Из массива стен поднимаются несколько башен, среди них пользующаяся дурной славой «Княжеская Башня». В исторических сообщениях о казнях она часто упоминается.

Арестанты этой башни во время Петра Первого и после его режима состояли из кругов наивысшей аристократии. Среди них был всемогущий властитель, некоронованный царь времен правления царицы Анны Иоанновны герцог Бирон. В дальнейшем там сидел известный князь Долгорукий. Там мучили их всех, там их ужасно казнили. Свергнутый царь Иоанн Антонович последовал за ними тогда. Он провел в башне восемь лет и был застрелен охраной при попытке освобождения. Однако люди низших сословий тоже попадали в «Княжескую Башню», и их там так же мучили.

Там замуровали людей!

Не произносится ни слова, ни единого слова, так как каждый здесь знает свою дорогу, и надзиратели, и заключенные, и поэтому все молчат. Только твердые, тяжелые шаги, наравне с ними боязливые и робкие, и этими шагами заключенные никогда, никогда в жизни не вернутся снова назад, так как они ведут в смерть.

Ступени спускаются вниз.

Страх и ужас наполняют эту землю, ее дыхание жестко хватает меня. Пахнет влажностью и гнилью. Крысы мелькают мимо. Ноги ступают по лужам. Где-то монотонно капает вода.

Если даже по истечении десятилетий, столетий или тысячелетий эти стены распадутся и исчезнут, то все равно ужас будет пробираться вокруг этого пятна земли вплоть до вечности, и тени мертвецов встретятся здесь и злыми словами проклянут Бога.

Черный коридор в мерцающем свете передо мной; он кончается в пустоте, там, где никогда не бывает света. По бокам маленькие, ржавые двери с еле-еле разборчивыми номерами.

Одна из этих дверей открывается, скрипя ржавыми петлями. Меня вводят в оцепеневшую ночь, в широко ­раскрытую пасть. Дверь кряхтит, тяжелый засов падает.

Вокруг меня пустота, черная, бесконечная, безграничная.

Где-то капает вода. Капля за каплей. Они измеряют здесь время до смерти – до освобождения.

Повсюду царит гнетущая тишина, которую я чувствую всеми нервами. Она окружает, охватывает меня со всех сторон, осторожно и, тем не менее, крепко, она хватает сначала нерешительно, затем внезапно грубо мое тело, потом мою голову. Мне даже кажется, что я теперь ее вижу: она несет в одной руке смерть, в другой безумие, смех которого заставляет кровь людей застывать. Но безумие – это тоже земное, вероятно счастливое небытие. Здесь никто не избежал его...

Я закрываю глаза, чтобы не видеть темной пустоты. Вся нервная система напряжена до невыносимого. Только совсем, совсем медленно, только при помощи самой жестокой концентрации неуверенно подступает разрядка.

Дверь! Где она?

Ужас охватывает меня, я отшатываюсь и нащупываю ржавую дверь. Я счастлив, что нащупал ее, что могу удержаться хотя бы за нее, ибо тут не за что больше держаться.

Глаза мои широко раскрыты, я чувствую это рукой, снова и снова ощупывая их. Однако, они ничего не видят, совсем ничего. Глазные нервы напрягаются до наивысшей возможности и вызывают глухую боль в глазницах. Глаза... ничего не видят! Неужели я ослеп?... Возможно ли из-за этого неистово напряженного усилия захотеть непременно увидеть хоть что-то внезапно ослепнуть? Возможно ли это?

Я борюсь ожесточенно, хотя мужество так слабо против трусости, а она, она так велика и она берет верх. Я борюсь против ужаса мрака и того, что в ней, что она скрывает в себе. Изматывающая борьба продолжается долго.

Трусость победила, так как я изо всех сил судорожно вцепился в дверь моей камеры.

Но все же, зияющее, черное, что окружает меня со всех сторон, силой оттаскивает меня от двери. Я больше не могу этому сопротивляться.

Я хочу, я непременно должен знать, где я, я должен исследовать все, я хочу изучить темноту вокруг меня и то, что она скрывает, понять, как абсолютно ощутимый предмет – как мою дверь.

Я держусь за нее и хватаюсь за нее снова и снова. Мои руки движутся на ощупь вдоль стен; они влажны, и цемент частично уже раскрошился, так как на этих местах появился, наверное, мох или какое-то другое растение, мягкое и скользкое. Осторожно я переставляю ноги по невидимому полу, в черной, бесконечной пустоте. Есть ли там ловушки, капканы, ямы, в которые я должен попасть, упасть, провалиться? Ноги ищут на ощупь, руки, пальцы, удерживают, судорожно хватаясь за остатки стены. У меня уже давно есть ощущение: кто-то стоит за мной, кое-что хочет подавить меня, задушить.

Это начинающееся безумие... Однако ищущие, далеко расставленные кисти рук хватают только пустоту.

Моя нога ощупывает каждый самый маленький кусочек скользкой, грязной земли. Я едва ли сдвинулся с места, хотя мои ноги неутомимо ощупывают все вокруг. Все тело – одно единственное, не ослабевающее напряжение.

Я пытаюсь найти первый угол, но я не нахожу его... странно. Может, у клетки вообще нет углов, или они в течение времени стерты гнилью и влажностью? Я продвигаюсь шаг за шагом. Невидимая дорога никак не заканчивается. Найду ли я дверь? Я даже не смог нащупать первый угол, при этом я прошел уже так много.

Внезапно я слышу свой же радостный сон. Мои руки снова схватились за дверь! Теперь я ее знаю. Дверь – большая радость для меня, так как она – единственная четко установленная здесь вещь.

Я видел ее, когда входил в камеру.

Каземат непостижимо велик! Пространство и расстояния растворены в ней, их там нет, и ощутив, что я нахожусь в большой камере, меня охватывают чувство счастья и спокойствие. Помещение уже стало почти постоянным понятием. Я с облегчением глубоко вздыхаю.

Но я не долго позволяю себе спокойствие. Что-то снова принуждает меня, чтобы я нащупал каземат точнее, чтобы я почувствовал его пальцами, чтобы я понял головой, чтобы я рассмотрел его внутренним глазом.

Теперь я больше не ощупью ищу дорогу вдоль стены, а иду прямо; по крайней мере, я пытаюсь делать это. Снова что-то невидимое, сильное хочет зажать меня со всех сторон, со всей силой придавить к земле. Как защита за мной стоит моя дверь.

Медленно и осторожно скользят мои ноги. Сначала одна, потом другая. Это снова трудный, невидимый путь.

Мои широко расставленные руки, мои широко растопыренные пальцы пытаются ощупать пространство, но ничего не находят. Только если они касаются низкого потолка, то крошится земля или хрупкий цемент. Пальцы хватают что-то ползучее, быстро мелькающее – это пауки, думаю я, так как чувствую своим полуголым телом, как они там продолжают ползать.

Время от времени я останавливаюсь, расставляю ноги и снова жду, слушаю, как будто мне обязательно надо почувствовать еще что-то. Ничто... беззвучная тишина, только капли постоянно падают, в неизменном ритме – хронометр смерти, освобождения, которое однажды все равно наступит...

Я дальше ищу на ощупь...

Теперь мои руки касаются, по-видимому, противоположной стены. Молниеносно, как на строительном чертеже, мозг конструирует размер большого помещения: теперь длина, ширина, высота стали для духа четко зафиксированными.

В следующее мгновение что-то скользит мне над ногами, подпрыгивает до моего колена, пищит, цепляется зубами за мои брюки. Крыса!

Испугавшись неожиданному и отвратительному для меня живому существу, я возвращаюсь. Теперь долгое и постоянно подкарауливавшее невидимое получило, наконец, полную власть надо мной. Оно бросает меня от одной стороны к противоположной, оттуда снова назад, я шатаюсь, но все же повсюду держит меня какая-либо стена. Крыса висит на штанине, теперь я бросаюсь к моей двери, я твердо цепляюсь за нее, у нее я застываю, полный отвращения, страха и ужаса. Крыса пищит, я нащупываю ее, хватаю, бросаю прочь. Она падает где-то там в гнили и воде.

Непостижимо большой каземат – это загон?!

Клетка?!

Понятие узости приводит меня в безумное беспокойство, которое возрастает вплоть до самонеистовства. Я жадно ловлю воздух. Помещение может быть площадью самое большее два квадратных метра.

Я судорожно закрываю глаза, со всей силы прижимаю ладони к ушам, чтобы не слышать по крайней мере в течение короткого времени капание воды, потому что все время напряженно открытые глаза болят, а тишина доставляет боль ушам. Но как долго могу я пребывать в таком состоянии? Кровь уже сильно барабанит в висках, руки опускаются, уши снова слушают напряженно, глаза снова пристально смотрят, и истощенно я опускаюсь на землю и прислоняюсь к влажной двери. Влажное и мое полуголое тело, его лохмотья, и руки тоже.

Одна капля падает за другой – в сыром, гнусном единообразии. Тело становится слабым, неподвижным, я оседаю. Смерть ли уже это... и я больше не могу защищаться?...

Солнечный свет, горячий, блестящий солнечный свет... роскошный летний луг, пестрые цветы, мягкий воздух... я шел и шел бы, и великолепие не кончается... далекий, далекий мир... известные, знакомые образы...

Кожа головы съеживается! Волосы шевелятся! Что-то касается моей ноги!

Внезапное пробуждение – цепенящий ужас – действительность. Я готовлюсь обороняться от этого. Мои пальцы скользят во что-то теплое, жидкое – мясо, хлеб, селедка или...?

Солнце, луг, цветы – это было сном!

Я жадно хлебаю теплую жидкость, жую несколько кусков – это хлеб. Старый хлеб, со вкусом плесени, или этот вкус исходит от моих пальцев, которыми я исследовал клетку, хватал пауков и крыс? Деревянная миска пуста, и только теперь я чувствую волчий аппетит.

Я не знаю, как часто мне уже засовывали в камеру миску. Чернота, постоянно раскрытая бесформенная пасть, тишина, все это окружает меня уже целую вечность.

Иногда капли падают где-нибудь в черной пустоте быстрее обычного, тогда струя воды разливается по каземату, вода поднимается до лодыжек, до коленей, выше, до бедер, до груди, а потом точно так же быстро уходит, как поднималась.

Если вода в моем каземате поднимается, то я знаю, что над Петербургом, над Финским заливом дует западный ветер, вследствие этого уровень воды в Неве растет, так как у нее нет достаточного стока из Ладожского озера, на котором лежит Шлиссельбургская крепость. При таком западном ветре всегда хорошо плавать под парусом. Кто будет управлять теперь «Буревестником»? Моя прекрасная белая яхта, уютные каюты, белая спальня, поющие ванты, шепчущие маленькие ночные волны у борта...