Дембельский аккорд 1

— Оно же поплавилось. Потом можно было найти, — грустно сказал я, безрадостно наблюдая как в оставленные над стёклами щели залетает снежная крупа, которая падала на стол и, совершенно обнаглев, абсолютно не хотела таять.

— Да кто будет искать это золото, — вздохнул ротный. — И всё ведь случилось из-за этого студента бурятского.

— Иркутского, товарищ майор, — поправив ротного, писарчук деловито отложил ручку и взялся за линейку и карандаш, чтобы расчертить графы на ротном расписании.

— Какая на хрен разница? Иркутского или бурятского?! — В голосе Пуданова стали слышны нотки раздражения. — А ты видишь, как он окна застеклил? Хотя бы одно окно полностью заделал… Так он в обоих аккуратные дыры оставил. Сибиряк чёртов…

— Стекла не хватало, товарищ майор, — Недоучившийся студент предусмотрительно оглянулся на нас и только потом закончил свою мысль. — А так… Хоть одинаково и красиво…

Правая рука возмущённого ротного уже профессионально опустилась вниз в надежде что-нибудь нашарить под кроватью, но ничего там не нашла. Услышав подозрительное шуршание, военный клерк быстро оглянулся на товарища майора и тут же успокоился. Хоть пол и был весь замусорен мелкими щепками да комочками подсохшей грязи, но в радиусе двух метров от нашего центра вселенной вообще отсутствовали какие-либо крупные метательные средства. То ли они попросту закончились, то ли хитрый писарёнок сложил всё барахло в дальнем углу, где сейчас стояло две лопаты, топор и одно большущее полено.

Но тут в вагончике прозвучала грозная команда:

— Корнюхин, уматывай со своим расписанием в палатку! Пока я тебя чем-нибудь не пришиб… Только на нервы мне действуешь…

Писарю такой поворот событий был не в диковинку и, подчеркнуто деловито собирая со стола канцелярское своё вооружение, он бодро проговорил:

— Товарищ майор, в палатке ведь такого стола нет и расписание там всё изомнется… Или испачкается в копоти… Сами потом ругаться будете.

Ротный командир думал недолго и подкрутил гайки покруче:

— Хорошо! Расписание оставь пока здесь… Ты его ночью допишешь… Заодно и дрова будешь в печку подбрасывать.

Погрустневший писарь молча вздохнул и направился к двери.

— И найди там дежурного по роте. Направь его ко мне, а то дневальный что-то долго его ищет.

Когда писарь Корнюхин вышел, тяжело вздохнул и ротный.

— Вот это был самый образованный зольдер с тремя курсами института. Он хоть может ровным почерком писать ротное расписание и заполнять ШДК.[3] А остальные…, - Пуданов поудобнее подложил подушку под голову и негромко рассмеялся. — Я такого сброда за всю свою жизнь не припомню. Через одного можно ставить к стенке и расстреливать без суда и следствия. Представляешь, стреляем из «мух» по мишеням на стрельбище…так один раздолбай умудрился выстрелить в обратную сторону. Я еле успел пригнуться.

— Это случайно не Антонов? — улыбнувшись спросил я, расстегивая молнию на сумке.

— А ты откуда знаешь? — ротный заржал еще громче. — Уже и в бригаде знают?

— Да нет. — я вытянул из под вороха тёплых вещей бутылку белой и подошел к запорошенному снегом столу. — Я же летом вместе с Кириченко на две ночные засады ходил. А Антонов был огнемётчиком и как-то он изготовился к стрельбе так, что я оказался в двух метрах позади его «шмеля». Я тогда успел скомандовать «Отбой». Так что тебе на стрельбище повезло, что он только лишь из «мухи» стрелял.

— Эт-точно. — произнес ротный, поднимаясь со своего казенного ложа.

Я тем временем уже распечатал стеклянную ёмкость и разлил по пятьдесят грамм на каждого.

— Ну что? стопки и глотки к бою готовы! можно начинать… — Сказал я. — У тебя тут какой-нибудь сухпай не завалялся?

— Сейчас посмотрим…

Первая рота оказалась хоть чем-то богата… Александр Иванович выложил на стол нехитрую закуску и поднял свою кружку.

— Давай ка помянем Олежку Кириченко… Кулинковича и Жанну… вторую девушку я даже не знаю как зовут… Пусть земля им будет пухом.

Не чокаясь мы выпили и немного помолчали.

— Я ещё летом Олежке говорил, что с такими у…банами можно влететь в такую переделку… У меня от их выкрутасов волосы дыбом становились.

Я раздраженно смахнул снежную крупу на пол, после чего вытер ладонь о штанину. Пуданову было наплевать на снегопад и он только лишь убрал в стол сложенное расписание. Огненная вода теплой волной разлилась внутри зябнущего тела… Спешить нам было некуда и сейчас мы могли поговорить в спокойной обстановке. Как это заведено давным-давно, при употреблении горячительных напитков командирские души оттаивают настолько сильно, что оковы субординации с треском спадают с каждого разбуженного организма, после чего происходит полное раскрепощение ума, а тем более языка… И вот теперь, после первого прилива чувства свободы, мы приступили к откровенному обсуждению… Ну естественно своей военной службы…

— Да-а… — проворчал ротный.

— Жалко ребят! — вздохнул я.

Из четверых недавно погибших я знал лично только Олега, да и то всего лишь несколько дней. Тем не менее я испытывал горечь и обиду за трагическую смерть этих парней и девчонок, которым едва-едва минуло за двадцать…

Александр знал их гораздо больше и лучше, а потому переживал ещё сильнее…

— Вот это хуже всего!.. Когда из-за бестолковых солдат погибает командир… Одно дело — если безмозглый срочник сам себя подведёт под монастырь… или такие же бойцы-товарищи по его тупости на тот свет отправятся… Это конечно тоже плохо, но как-то особенно неприятно мне, тебе, да и всем остальным офицерам умирать по вине своего же подчинённого.

Я молча усмехнулся и как-то машинально придвинул свою кружку к бутылке: видимо подошло время поддать уже по второй… Ведь на дворе-то продолжал стоять не май месяц.

— Да я как-то и не тороплюсь. Всему свой срок… — произнёс я. — У нас, в Чирчикской учебке старший лейтенант Бондаренко перед боевым гранатометанием построил два наших взвода и рассказал нам трогательную историю самопожертвования советского офицера. Короче, один молодой солдатик выдернул кольцо из запала, а потом по своей неопытности выронил гранату на дно окопа. Стоящий рядом командир вытолкнул бойца на поверхность, а сам лег грудью на ЭФ-ку или РГД-шку, уже не помню. Понятное дело, что она сработала и человек погиб.

— А чего же сам он наружу не выскочил? — ухмыльнулся ротный. — Пока горит запал три-четыре секунды, я бы успел и сам вылезти! а ему жить что-ли надоело?! Или орден посмертно хотел получить?

— Ну я точно не знаю, кажется ему медаль дали. Вернее, его родителям… Но тогда, после такого душещипательного рассказа все мы расчувствовались и прониклись огромным уважением к нашим командирам, которые готовы умереть ради спасения жизни молодых и зелёных солдат. И в этот самый проникновенный момент старший лейтенант Бондаренко завершает данную героическую эпопею следующими словами: «Сынки, запомните раз и навсегда! Я не такой дурак, чтобы погибать из-за какого-то тупорылого солдата. У меня — ребёнок, жена и старенькие родители. А вам уже не раз объясняли и показывали, как бросать боевые гранаты. Поэтому если вы в окопе вдруг выроните гранату из своих трясущихся ручонок, то я вас закрывать грудью не буду, а спокойно и неспеша вылезу наружу. И подрывайтесь там сколько вам угодно. Получите потом посмертно значок «Отличник Советской армии»».

Меня невольно разбирает смех… Хоть и прошло с того случая восемь лет, но пережитые эмоции до сих пор производили на меня сильное впечатление…

— Ну и что потом? — поинтересовался Пуданов.

— После такой воспитательной работы все шестьдесят курсантов отбросали гранаты как положено. Ни одной задержки, ни одной заминки.

— Ну это там у вас все бойцы были молодыми, — сказал Александр Иванович, разливая по второй. — Их ещё можно чему-то научить. А сейчас в роте девяносто девять процентов личного состава срочной службы — это дембеля. А им всё — по барабану. Лишь бы поскорее домой отправиться.

— Погоди… А Шатульский и Москаленко? Они ведь только полтора года назад призвались. — Вспомнил я про знакомых бойцов, которые сейчас служили в подразделении Пуданова.

Объяснение данного военного казуса оказалось почти банальным… И очень законным…

— А сейчас по новому приказу бойцы, прослужившие в Чечне хотя бы шесть месяцев, увольняются на полгода раньше. Мы их называем полторашниками, потому что срок службы у них всего полтора года.

Я вздохнул и задумчиво покрутил кружку, наблюдая как в ней слабо плещется прозрачная жидкость, а затем медленно сказал:

— Да — а… для нас это плохо — только только пообтесались и пообвыкли на войне, как сразу домой. Хотя для них, а особенно для родителей — это великое счастье. Понять-то их можно… А как же контрактники?

— Да всякие есть. Летом комбат подписал контракт с двумя толковыми солдатами из нашей же роты: Дубовским, он сейчас у меня за зампотеха и отвечает за все БТэРы. Ну, и с Бычковым, который сейчас командиром отделения работает. А остальные — так себе, ни рыба ни мясо. Старый ротный перед уходом позаключал контракты с некоторыми долбанутыми дембелями! И уехал в свою «акамедию»… А нам с ними теперь валандаться… Сразу же нельзя с ними контракт разорвать… Причина должна быть уважительная… Вот они и отбывают номер…

Мы чокнулись и опустошили свои кружки. Ротный от души крякнул и продолжил доведение боевой обстановки.

— Из взводников в роте сейчас остался только один командир третьей группы Игорь Воропаев, он сейчас на занятиях по тактико-специальной подготовке, скоро должен вернуться. А вечером он идёт в караул с нашими дембелями. Олега Кириченко, сам знаешь, больше нету. Командир второй группы — Руслан Цветков уже три месяца охраняет Доку Завгаева. Есть ещё Толик Вжиков, кодовое обозначение — Вжик, он постоянно работает по личным указаниям нашего Верховного Главнокомандования. Тьфу ты, чёрт, лёгок на помине!..

Дверь нашего вагончика с треском распахнулась и в неё с шумом ввалился раздобревший командир четвёртой группы, который при виде Пуданова попытался перейти на строевой шаг и поднести пухленькую ладошку к отсутствующему козырьку.

— Товарищ майор, лейтенант Вжиков с боевого задания вернулся не только живой!.. Но и практически невредимый. Все боеприпасы крепостью сорок градусов у незаконных, подчеркиваю, вооруженных бандформирований Чеченской Республики Ичкерия изъяты, конфискованы, выцыганены, выменяны и сейчас складированы в самом надёжном месте. Автомашина Урал в целости и сохранности, водитель жив-здоров. Оружие и радиостанцию не получал. Доклад окончен! О, а ты как здесь оказался?

Последняя фраза была адресована лично мне…

— Стреляли, — отшутился я, пожимая ему руку.

— А где же трофеи? — спросил ротный.

— Так она же самопальная, вдруг вы отравитесь! Я на свою душу такой грех брать не хочу!.. Вы же мои боевые товарищи, — Вжик заканчивает говорить с пафосом, но его глазки перебегают с места на место.

— А как же Верховное Главнокомандование? — задумчиво спрашивает Пуданов и тут же поясняет суть своего вопроса. — Они же её потребляют!.

— «Потребляют»?! Это не то слово!.. Кушают её родимую и утром, и днём, и вечером… — залился смехом толстячок.

— И после отбоя под одеялом, — иронично вставил я.

— Во-во…, а по ночам они её просто хлещут. Их мне не жалко. — тут Вжик замечает наше застолье и громко возмущается. — О, Господи… товарищ майор! И вы тут водочкой балуетесь? Ну ничего святого не осталось на этой земле!

— Это мы от холода греемся и начинаем отмечать прибытие нового командира первой группы. А ты-то когда вернёшься в роту? Твои подчинённые уже совсем разболтались!

Майору Пуданову, видимо, надоели кривляния заплывшего жиром лейтенанта и он суровеет на глазах. Замечает это и Вжиков, стараясь придать своему лицу побольше мужества и ответственности.

— Товарищ майор! Да у меня у самого сердце кровью обливается от одного только вида моих солдат!.. Бедненькие мои подчинённые!..Я каждый день рвусь обратно в нашу доблестную первую роту, чтобы лишний раз покомандовать своим отважным войском. Но растлевающее меня начальство наше… не даёт мне вернуться под ваше мудрое руководство и насильно заставляет такого честного лейтенанта, как я, заниматься гнуснейшими махинациями… Вот и сейчас… я уже копчиком чувствую, что они меня уже ищут для новых заданий… Я уже слышу приближающийся топот дневальных по штабу, которые со всех ног мчатся в первую роту… Сволочи! А-ах!.. За мной мчатся, а я так не хочу покидать родное подразделение, но ведь приказ есть приказ! Вы же сами понимаете товарищ майор… Так что разрешите откланяться и убыть для совершения очередного геройского подвига.

Бесперебойно льющиеся слова взводного дополняются уже почти профессионально-театральными жестами рук, мимикой округлого личика, закатыванием хитрющих глазок под опухшие веки и прерываются лишь в тот ответственейший момент, когда нужно залпом изничтожить грамм сто пятьдесят нашей же водовки, которые тут же для большей надёжности затрамбовываются куском хлеба и тушёнкой. К концу своего монолога Вжик пятится обратно к двери, берётся за её ручку и застывает в картинной позе словно оперный певец в ожидании заслуженных аплодисментов, переходящих в бурные овации…

— Иди, иди, — раздосадовано говорит Пуданов.

И Вжик тут же выкатывается из нашего вагончика.

— Это не командир четвёртой группы, а директор базы снабжения нашего хронически…

Ротный не успевает договорить, как дверь вновь распахивается и в проём протискивается верхняя часть туловища толстенького лейтенанта.

— Товарищ майор, но вы же завтра на разводе скажете командованию батальона чтобы они отстали от меня и отправили обратно в роту! Я так больше уже не могу! спасите меня! И мою больную печень!

Скорее всего, он вернулся вновь на сцену для закрепления своего недавнего успеха, но его уловка выдавить из зрителей слезу не принесла ему желаемого результата, поскольку и ротный, и я уже были знакомы с подобными трюками военного коммерсанта.

— Ну, конечно! Непременно скажу комбату! — язвительно усмехнулся Пуданов и после исчезновения Вжика, раздраженно говорит мне. — Ну и что с таким поделаешь?! Только должность занимает. Я бы давно его уволил, но начальство держит Вжика для своих нужд. Он им поставляет водку.

— А на что же он её покупает?

Меня интересует одно немаловажное обстоятельство… я ещё четыре месяца назад познакомился с этим «директором группы», который по своей торгашеской натуре, ну, никак не мог пойти на сделку со своей совестью, чтобы щедро и так часто кормить-поить любимое начальство из личного кармана.

— Он говорит, что меняет на муку с продсклада! — недоверчиво ухмыльнулся Пуданов. — Хотя по моим подсчётам это уже не склад, а целый мукомольный комбинат. Поговаривают, что он эту водку перепродаёт и бойчилам.

— Ну, это вообще уже полнейший идиотизм! Пристрелить его за это будет мало. — чистосердечно возмутился я. — Такого гнать нужно из армии к чёртовой матери!..

Командир роты вздохнул и «порадовал» меня ещё больше:

— Да это ещё что!.. У меня как-то упаковка промедола пропала и грешить могу только на него. Я как-то пару раз замечал у Вжика остекленевшие глаза. Тогда же двое дембелей попались с таким же взглядом и заторможенным поведением. Отсидели пару суток в яме, но так и не выдали того, кто им промедол продал.

Я опешил. В подобный абсурд раньше невозможно было поверить… Но в современных капиталистических условиях!..

—..ба…а…ать! Вот это да! И как ты с ними справляешься? — искренне и очень сильно поразился я. — Это же полный пи…дец!

Командир роты признаётся тоже с предельной откровенностью:

— Да так себе… Не шатко не валко!.. Я сейчас только и жду этой отправки чтобы демобилизовать наших разгильдяев, а потом набрать молодых. Вот с ними уже можно будет работать по полной программе.

Лично мне такое пофигистическое настроение старшего начальника не пришлось по душе… Но понимал его я очень хорошо… Одному командиру роты вместе с единственным командиром группы тяжеловато справиться с сотней военных раздолбаев… Отслуживших почти два года в армии и почти год в Чечне, опухших здесь от расслабухи и уверовавших в свою безнаказанность… Да ещё и при попустительстве продажных тыловых «директоров»…

— Да… прискорбно и печально, — вздохнул я. — А в моей группе сколько дембелей?

Ответ командира роты был краток и прямолинеен:

— Все!

От такого известия я только рассмеялся, а затем бодро перешёл на официальный тон:

— Понятно! Группа непуганых дембилов! Или говоря по другому: работы непочатый край! А вот и дежурный появился!.. Разрешите отправиться на осмотр места расположения и оружия группы?!

Товарищ майор тоже посмотрел в окно и увидал там неспешно приближающегося военнослужащего с красной повязкой на рукаве.

— А-а… Объявился наконец-то!.. Ну, иди! Твоя палатка самая левая. — Разрешил ротный, вставая с табурета и с хрустом потягиваясь. — А я пока дежурного озадачу и потом расписание проверю… Сколько там ошибок этот студент понаделал…

Я энергично покинул вагончик, быстро пересёк внутренний дворик и уверенно вошёл в первую палатку…

— Есть тут кто?

Мне никто не ответил. В потрёпанном брезентовом жилище, где проживала теперь уже моя разведгруппа, было пусто, сумрачно и холодно. Сквозь тусклые оконца слабо пробивался дневной свет. По обе стороны от длинного прохода протянулись двухэтажные деревянные нары, на которых с большими интервалами были расстелены солдатские матрасы и одеяла. Нары справа были со сплошным перекрытием, тогда как на нарах слева зияло несколько провалов. Надо было полагать, что эти отсутствующие доски были распилены на дрова. Всего в палатке обитало человек двадцать: около пятнадцати матрасов были на нарах справа и шесть матрасов — слева.

— Ох, ты! — выругался я, сделав в полумраке пару шагов вперёд и наткнувшись ботинком на что-то тяжёлое и металлическое.

Везде царил жуткий, на мой взгляд, беспорядок, окончательно перешедший в бардак и даже хаос. Под нарами и в проходе валялись подсумки для магазинов и подствольных гранат, грязнющее тряпьё и уже ненужные солдатские котелки, пустые консервные банки и скомканные камуфлированные кепки, старое и оборванное обмундирование, пустые цинки из-под патронов и ВОГов, обрывки пулемётных лент и деревянные ящики из- под боеприпасов. Но это ещё были цветочки! Поскольку сами боеприпасы: подствольные и АГСовские гранаты, ручные Ф-1, РГД-5 и запалы к ним, сигналки и осветительные ракеты, а также разнокалиберные патроны были разбросаны вперемешку с этим мусором. Я поднял с пола одну ЭФку, выкрутил из неё запал и бросил их поочередно в полупустой гранатный ящик.

— «Да… И как только они сами ещё не покалечились!? А если пожар ненароком случится?…» — думал я, рассеянно обозревая поле предстоящей битвы.

Но больше всего меня поразили две чугунные печки-буржуйки, установленные на своих штатных местах. Одна из них была без верхней дверцы и чёрная топка зияла так мрачно, что неприятные мурашки пробежались по моей спине… Эта небольшая деталь лучше всего демонстрировала наплевательское отношение живших здесь солдат к своим же собственным бытовым условиям. Ведь такой печкой невозможно было пользоваться! Во второй буржуйке отсутствовала уже маленькая дверца снизу, где выгребают золу… Тоже недостаток, но не такой уж страшный. Печные трубы оказались скреплены кое-как и грозили рухнуть в любую минуту… В нескольких местах стыки были укреплены тремя-четырьмя витками ржавой проволоки… Ибо диаметр труб имел некоторое различие… Бардак, да и только!.. Форменная разруха после гражданской войны…

В правом углу у выхода располагался небольшой отсек, огороженный деревянными щитами. Внутри стояла единственная кровать с посеревшей подушкой и пыльным синим одеялом, которое в знак траура было наискосок охвачено широкой красно-серой полосой. У изголовья на табурете находился гранённый стаканчик, наполненный до середины водкой и положенным на него куском чёрного хлеба.

Я осторожно переступил через разбросанные у порога остатки ящика и шагнул в кубрик. Здесь когда-то жил мой предшественник — командир первой группы первой роты старший лейтенант Олег Кириченко. И именно в этом отсеке мы и «беседовали» с ним минувшим летом… А потом мы двое суток шастали по зелёнке в пригородах Грозного. Олег ещё тогда в июле что-то предчувствовал, поскольку первой ночью он выбрал себе в качестве позиции сталинский ДОТ, а следующей ночью собственноручно выкопал персональный окоп для стрельбы лёжа.

Увы… На Центральном Рынке города Грозного у него не было никакой возможности занять оборону под мощным бронеколпаком или хотя бы залечь в земляном окопчике. Олега убили внезапным и подлым выстрелом в затылок.

Увы… Увы… Увы… Минут пять я постоял рядом с его кроватью, вспоминая и поминая погибшего.

— «О-о-о… Господи, Господи, помоги мне избежать такой участи!» — обратился я напоследок к Всевышнему, после чего направился к выходу.