[?] Роберт Рождественский. Мгновения. Мгновения. Мгновения[?] - М.: Астрель, 2012. - 352 с. - 4000 экз.
Прекрасно изданный сборник лирики, статей и черновых записей Роберта Рождественского, одного из самых ярких шестидесятников, поэтов "оттепели". Перед читателем - лучшие стихи автора, интонационно своеобразные, ни на кого не похожие. В своих статьях Рождественский пылко и одновременно вдумчиво рассуждает и о литературе, и о судьбе России. Несомненный интерес для литературоведов представляют черновые наброски поэта, по которым можно судить об атмосфере его творческой мастерской, о том, как трудно порой появлялись на свет эти удивительные по своей внутренней энергии стихи.
[?] И.А. Гончаров. Обломов . - М.: Детская литература, 2012. - 558 с. - (серия "Школьная библиотека"). - 5000 экз.
Вновь переиздан приличным по нашим временам тиражом один из самых русских романов - "Обломов". Впервые он увидел свет в 1859 году и сразу же был замечен критиками и читающей публикой. Отрадно, что сегодня, спустя более чем сто пятьдесят лет, роман кажется современным и читается-перечитывается с интересом. Приятно и то, что книга появилась в серии "Школьная библиотека", - это несомненно одно из тех произведений, которое должно быть прочитано всеми без исключения. Ведь, пожалуй, никем из классиков не раскрыт так полно парадоксальный русский характер.
Дети ссыльных
Дети ссыльных
ДИКОРОССЫ-8
Юрий БЕЛИКОВ, ПЕРМЬ
Это не анекдот. Но встретились армянин, немец и малоросс. Казалось бы, что между ними общего? "Родина", - пророкотал немец. "Большая?" - уточнил малоросс. "Для кого-то - большая, а для нас с немцем - малая", - всё запутал армянин. "Такая малая, что стала большой?" - приложил свою меру малоросс. "Или - такая большая", - задумался над аргументом немец[?]" - "[?]что стала малой", - рассудил за него армянин. Их диалог подслушал русский: "А ведь они - о матушке России!"
Вот строки, подтверждённые судьбой Александра Рудта: "[?]друзья, я тоже гражданин Вселенной, но есть Россия.. есть Урал.. там - дом.." А это свидетельство, как большая Родина становится малой, и они существуют в неразмыкаемом единстве: "Он железной стези не менял, возвращаясь с женой на Урал". Так Юрий Асланьян пишет о своём отце, юном крымском партизане Великой Отечественной, по навету сосланном на север со всей армянской деревней, а когда пожаловали помиловку, орден и Крым, уже "без конвоя" воротившемся в тот самый дом - на ссыльном Урале. Вряд ли Асланьян и Рудт слышали друг о друге и тем более друг друга читали. Но как перекликаются, с точностью до болевого эпитета, их голоса: "Образ оболганный в книги войдёт" - у Рудта. "Воевавшие в предгорьях моряки горевали об оболганном Иване" - у Асланьяна.
Итак, с берегов Волги, где Рудты вырастили сад и возвели плотину, их вывезли по известному указу от 28 августа 1941 года. В 1952-м, за год до кончины "жителя Кремля", подписавшего этот указ и бросившего трубку на карту с обозначением Республики немцев Поволжья (читайте отрывок из поэмы "Плотина"), в городе Краснотурьинске Свердловской области явился на свет Александр, родным языком которого стал русский. И, хотя мальчик хорошо учился в школе, он был принят всего лишь кандидатом на истфак университета. "Недостудентом" зваться не пожелал - ушёл в слесаря и[?] поэты. Последние шестнадцать лет - среди грузоподъёмных механизмов в Тюментрансгазе. Там-то и произошло падение с трёхметровой высоты на бетонный пол. Перелом позвоночника. Выкарабкался. "Для человека с такой травмой у нас работы нет!" - заявили ему. Теперь живёт безработным, но со "встроенным в спине барометром". Так что не по Гидрометцентру, а по Рудту можно сверять сегодня прогноз погоды в стране:
в барокко и ампире
блестит, но рвётся нить..
пойдём-ка, брат Елдырин,
в исподнем, так и быть..
Если Краснотурьинск красен Рудтом, то Красновишерск - Асланьяном. Здесь, уже на Пермском Севере, где отбывал срок Варлам Шаламов и всю жизнь проработал шофёром сперва оболганный, а затем реабилитированный отец Юрия, в посёлке с единственно верным названием Лагерь, и родился будущий солдат Империи:
Я - сын ссыльного пацана,
стал солдатом Империи.
Крал патроны, не пил вина,
посылал капитана на,
воздавая кэпу по вере.
Что касается его тёзки Годованца, тот вообще внук украинского классика-баснописца Микыты Годованца, высланного с Подолья на Колыму в 1937 году. Деду инкриминировали "националистический характер" басен, но "баснословные" следаки даже не догадывались, что часть из этих творений - переводы на украинский сочинений самого Демьяна Бедного! Зато, по предположению внука, оболганный дед стал автором легендарных строк: "Колыма, ты, Колыма - чудная планета: девять месяцев зима, остальное - лето". А внук, служивший, между прочим, смотрителем гробницы патриарха Никона в Воскресенском соборе Ново-Иерусалимского монастыря, продолжает донашивать то, что, видимо, "не износил" дед:
когда зайду
к соседям за ключами
и к косяку тихонько прислонюсь
их испугает светлый призрак деда
Все трое - и малоросс, и немец, и армянин - дикороссы. С чего бы это в потомке тевтонов Рудте восстаёт дух Нестора Махно: "вот и опять хлебороб подневолен.. / всяк колосок строго взят на учёт.. / но растворилось в крови Гуляй-поле, / рано ли, поздно - ещё полыхнёт.."? Откуда эта неумолимая воля крестоносцев у Годованца: "Мы родились ещё при коммунизме / И помним поэтическую знать. Стихи - как завещание: при жизни / Их и не полагается читать"? На чём взошла эта коварная просьба Асланьяна о снисхождении, граничащая с лермонтовским превосходством северного отпрыска армян, бежавших от турецкой резни: "Страна пустот и газовой заслонки, / Страна господ, как говорил один поэт, / Ты мне простишь дешёвые коронки / И мой недорогой менталитет"? Но вот парадокс: особенность этого "недорогого менталитета" в том, что армянин, немец и малоросс до самозабвения любят свою Родину - Россию. Несмотря на то, что "живут в жестокой стране" (Асланьян). Размышляя о наследстве отца - орден, тесак, толстый свитер и старинный фотоснимок, - тот же Асланьян признаётся: "Чтобы я чурался Родины своей - ничего такого он мне не оставил". Не об этом ли говорит и Годованец: "Никакого он мне не оставил наследства. Только целое небо - с диктантами птиц!"? А Рудт не только набирается мужества заявить о себе в прошедшем времени: "[?]я, живший, похороненный в России[?]", но вдобавок не забывает "кольнуть тевтонский подостывший дух.. / тем, что с толпой в Германию не рвался[?]"
В первом номере журнала "Интерпоэзия" за этот год меня остановило эссе Бориса Херсонского с акцентированным названием "Нераздельно и неслиянно" и подзаголовком "О русско-еврейской поэзии". Оно напоминает лабораторию по забору крови: "Осталась кровь. И, скажем прямо, практическое значение в дискуссиях имеет еврейская кровь. Здесь имеют значение даже доли, примесь еврейства - половинка, четвертушка, восьмушка[?]" Читая результаты этих лихорадочных анализов, я подумал: "Вот у Юрия Асланьяна, Александра Рудта и Юрия Годованца нет проблем с самоидентификацией. Русские они. И в отличие от херсонских живут и пишут по вроде бы схожему, но полярному на ту самую восьмушку принципу. Он звучит так: "Нераздельно и слиянно".
Небо – с диктантами птиц
Небо – с диктантами птиц
Юрий АСЛАНЬЯН
ЗАВЕЩАНИЕ
Памяти Ивана Асланьяна,
юного крымского партизана
Мне отец оставил орден и тесак,
толстый свитер и старинный фотоснимок,
кровь армянскую и память, будто знак
на пустынных перекрёстках Крыма.
Мне отец оставил Землю и Луну,
всю вселенную оставил, все миры!
Он в Крыму прошёл великую войну
от Джанкоя до самой Бурлюк-горы.
Завещал отец мне гордость и стихи
всех поэтов от Перми до Эривани.
Воевавшие в предгорьях моряки
горевали об оболганном Иване.
Он показывал мне карту и маршрут,
по которому хулу прошёл как воин.
"Если снова под конвоем поведут, -
говорил он за стаканом, - будь спокоен".
Мне не надо ваших праздничных соплей,
куршевелей и корпоративных правил.
Чтобы я чурался Родины своей -
ничего такого он мне не оставил.
БАЛЛАДА ОБ ОТЦЕ
Мой отец награждён и прощён,
водку пьёт и не плачется он.
И дорогой железной, прямой
возвращается в Крым как герой.
Он стоит под высоким холмом,
на котором стоял его дом.
Ни саманной стены, ни плетня,
ни печи из камней, ни огня.
Он проходит по горной тропе,
он негромко поёт сам себе,
вспоминает, как бил по врагу,
и молчит на морском берегу.
Мой отец возвращению рад -
возит рожь или рвёт виноград.
Только видит, уже никому
он не нужен в родимом Крыму.
Тут упырь - из партийных теперь:
бьёт фазанов и ловит форель,
пьёт "Абрау-Дюрсо" и дерёт
в Ливадийском дворце свой народ.
Не видать ни огня, ни золы
у подножия Белой скалы.
И стоит за деревней Пролом
недостроенный каменный дом.
Он железной стези не менял,
возвращаясь с женой на Урал.
С папиросой из тамбура он
без конвоя сошёл на перрон.
Мой отец никуда не вступал,
не писал - сам себе генерал.
Он возил по дорогам земным
виноград полуострова Крым.
СОЛДАТ
Я - сын ссыльного пацана,
стал солдатом Империи.
Крал патроны, не пил вина,
посылал капитана на,
воздавая кэпу по вере.
Я порвал на сорок дорог
сапоги - и стою на том.
Сделал всё, что смог и не смог,
шёл один и всем поперёк
