Помоги проекту - поделись книгой:
Кровь отхлынула от лица ученого. На его лбу выступили крупные капли пота.
— Нет, не может быть! Она немка. Я виделся с ее отцом, он бизнесмен, там, в Германии, — ответил он.
— Он тоже еврей с двойным гражданством. И агент «Моссада».
— Откуда вы знаете? Это неправда. Если бы это было так, почему никто не спросил меня об этом сразу по возвращении?
— Тогда мы не знали этого. Теперь это известно. Видишь ли, у нас есть друзья даже в секретных службах Германии. Мы тоже способны вербовать их, так же как они пытаются покупать нас. Можем сделать вид, что мы американцы, так же как они, или даже прикинуться евреями. О да. Мы повсюду.
— Что же они вам сказали? О боже! Что вам известно?
— Труди изучала физику в Институте имени Макса Планка, как и ты. Но ее работа заключалась в том, чтобы следить за студентами из Ирана. Одинокими. Желающими позаниматься сексом с немецкими девочками. Теми, кто может впоследствии пригодиться. Немецкие контрразведчики следили за ней. Прослушивали ее телефон, перлюстрировали ее переписку. Вели наблюдение. Нам потребовалось немало времени, но теперь мы получили сведения о ней. К сожалению, там есть несколько иранских имен, в том числе и твое, мой дорогой доктор.
Молодой человек попытался прийти в себя. Он понимал, что если его «преступление» лишь в этом, то все в порядке. Он ничего не рассказывал Труди, и уж тем более — ее отцу. Он перестал с ней встречаться, сделал то, что должен был сделать преданный слуга революции. То есть — ничего. Но следователь ждал от него ответов.
— Я все рассказал, брат инспектор. Ничего не утаил, ведь скрывать тут нечего. Отец предупреждал меня об иностранных шпионах и их уловках. Мы говорили об этом перед моим отъездом из Тегерана. Ваши люди тоже предупреждали меня, до того, во время моей учебы и после нее. Поэтому я был осторожен и избегал близости с немецкими девушками.
— Кто такой Ханс?
Молодой человек поежился, сидя в кресле. На лбу у него снова выступил пот.
— Кто такой Ханс? — повторил вопрос Исфахани. — Труди получала от него письма. Но мы думаем, что на самом деле он вовсе не Ханс. Это лишь псевдоним.
Ученый почувствовал, как его начинает трясти. Как когда стараешься не чихнуть, и тебя дергает. Они знают. Лгать бесполезно. Если это его преступление, то ничего не случится.
— Ханс — это я, — ответил он.
— Почему ты взял себе псевдоним? Если ваши отношения были столь невинны и тебе нечего скрывать, то зачем ты придумал это имя?
Как же объяснить? Ведь правда может показаться столь жалкой…
Он мысленно называл себя Хансом. Начал так называть, когда приехал на учебу в Гейдельберг. Это была защита. Он стеснялся всего: своего длинного горбатого носа, густых черных волос, выглядящих так, будто их никогда не мыли, даже если он только что вышел из ванной. Он мечтал, чтобы у него были голубые глаза и ледяная кровь, как у этих немецких ребят, чтобы эмоции не кипели в нем и не перехлестывали через край, как вода в чайнике, стоящем на плите. Хотелось, чтобы на теле не было волос, как у местных парней. Но его грудь поросла волосами так, будто его предки с Востока были обезьянами. Он желал обладать одной из этих немецких девчонок с большой грудью, что сводили его с ума каждый раз, когда он сидел в библиотеке по соседству с ними и пытался читать книги по физике. Он постоянно стеснялся самого себя, поэтому представил себе, что внутри его иранского тела живет другой человек по имени Ханс.
— Мне было стыдно, — ответил молодой человек. — Я стеснялся быть иранцем среди них, поэтому придумал себе немецкое имя. Труди это веселило. Поэтому когда я звонил ей или писал по электронной почте, то представлялся Хансом.
Следователь только покачал головой.
— Совершенно абсурдная история, доктор. Но это не значит, что она правдива.
Мехди Исфахани продолжал беседу еще часа два. Уточнял подробности встреч с Труди, требовал вспомнить вопросы, которые она задавала. Он заставил ученого несколько раз пересказать историю, как он расстался с Труди после того, как она сделала ему предложение. Следователь добился от него признания того факта, что единственной причиной для отказа была именно боязнь того, что девушка из спецслужб. Отец же предупреждал его о шпионах, и, да, он боялся, что Труди — одна из них. Она несколько раз пыталась возобновить общение с ним, но он отверг ее. Это было правдой, поэтому рассказывать было легко.
Вопросы продолжались, хотя, судя по всему, Исфахани сам знал ответы на них. Все более очевидным становилось то, что главной целью было поймать ученого на лжи. Агент в немецких спецслужбах — кем бы он там ни был — доложил, что контакты Труди с иранским парнем в Институте имени Макса Планка ни к чему не привели. Но иранские контрразведчики желали лично убедиться в этом.
После очередной порции вопросов возникла пауза.
— Когда ты понимаешь, что ты деревенщина? — прервал паузу Исфахани.
— Извините, господин. Уверен, что не имею ни малейшего понятия.
— Ты деревенщина, если ты зажигаешь в ванной спичку, а твой дом слетает с колес.
Молодой человек удивленно посмотрел на следователя. Наконец он понял шутку и робко засмеялся.
— Если честно, ты просто жалок. Никакого чувства юмора. Это единственное в тебе, что вызывает подозрение. У нормального человека есть полноценная жизнь. К этому возрасту он женат, не ведет себя столь осторожно. А тебя я не понимаю. Чего ты так боишься? Почему не живешь как все?
Когда ближе к вечеру ученый вернулся в свою квартиру в Юсеф-Абаде, у него кружилась голова. Его охватило странное ощущение неуязвимости, как у человека, в которого стреляли в упор и промахнулись. Еще не пришло время, чтобы ему попасться. В этом плане он был фаталистом. Если бы настал его час, он запаниковал бы на допросе и признался в своих настоящих проступках. Если бы настал его час, он солгал бы в чем-то таком, что там с легкостью могли бы проверить. Если бы настал его час, эту ночь он провел бы в тюрьме.
Еще не время. Нет воли Аллаха на то, чтобы его поймали, следовательно, есть воля Аллаха на то, чтобы его не поймали. Они смотрят прямо на него, но он невидим. Если ему удалось бросить в пруд небольшой камешек, то теперь можно бросить и булыжник.
Тем же вечером Мехди Исфахани посетил человек, известный ему лишь под арабскими псевдонимами. Те немногие иранцы, что знали его, иногда называли его Аль-Садик, Друг, но намного чаще — Аль-Маджнун, Безумец. На самом деле его звали то ли Бадр, то ли Садр, то ли как-то совсем иначе, но никто не мог с точностью сказать, как именно. Мехди Исфахани был влиятельным человеком в контрразведке и мало кого боялся. Среди этих немногих был и Аль-Маджнун.
Аль-Маджнун был шиитом родом из Ливана. Он появился в Тегеране в середине восьмидесятых. Те немногие, кто утверждал, что знает о нем хоть что-то, рассказывали, что он причастен к похищению и допросам с пристрастием главы резидентуры ЦРУ в Бейруте в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Иран предоставил ему убежище, чтобы переждать, пока все успокоится. В Тегеране Аль-Маджнун получил постоянное тайное место жительства под эгидой разведслужбы Корпуса стражей исламской революции. Безумец мог действовать вне бюрократических систем «стражей революции» и Министерства разведки, как одинокий волк, исполнитель приговоров. Считалось, что он работал по особым поручениям как в стране, так и за ее пределами, и ему были предоставлены самые широкие полномочия. Если люди из официальных служб пытались подвергнуть сомнению правомерность его действий или хотя бы узнать какие-то подробности, обычно они раскаивались в этом желании. Говорят, в двух случаях его оппоненты были найдены мертвыми, и причины этого не разглашались даже самым высокопоставленным сотрудникам органов.
Поэтому люди из официальных структур боялись Безумца. Было понятно, что у него очень высокие покровители. Некоторые шептались насчет того, что Безумец докладывает о своих делах непосредственно Вождю и является его советником по делам разведки. Ходили слухи о том, что эти люди не раз встречались, возлежа на диванах во дворце Вождя и читая друг другу старинные арабские и персидские стихи. Впрочем, никто не знал этого в точности. В этом-то и была основная проблема. И теперь, когда ближе к вечеру Аль-Маджнун постучался в дверь кабинета Мехди, следователь заподозрил, что он сделал что-то очень неправильное.
— Аллах ятик аль-афия, — сказал Безумец на ливанском диалекте.
Он вполне хорошо выучил фарси, но часто сбивался на родной язык.
С точки зрения внешности ливанец выглядел не слишком впечатляюще. Он был худощав, немного сутулился и шаркал при ходьбе, как человек старшего, чем он, возраста. Обычно он даже в помещении носил темные очки, отчасти чтобы замаскировать свою внешность, отчасти — чтобы скрыть шрамы от пластических операций. Именно благодаря пластической хирургии Аль-Маджнун стал человеком с внешностью, которую было столь трудно запомнить. Говорят, ему сделали минимум две операции, чтобы изменить после его бегства из Бейрута лицо. Из-за этого оно будто состояло из двух частей. Выше рта это было почти европейское лицо, с мягкой линией глаз, округлым носом и выдающимися скулами, но рот и подбородок имели жесткие черты уроженца Востока. Лицо, на котором сочеталось несочетаемое, было обезображено несколькими шрамами от операций и больше походило на маску, чем на лицо реального человека.
Мехди пожелал пришедшему доброго здоровья и предложил присесть. Спросил, что заставило столь почтенного гостя посетить их захолустный форпост сил разведки.
— У меня новое задание, — сказал Аль-Маджнун, снимая очки.
Хирург небрежно поработал над его лицом, оставив шрамы на месте грубых швов, далеких от косметических.
— Что за задание, генерал? Уверен, что смогу помочь вам.
Следователь не знал, как следует обращаться к этому человеку, и решил использовать высшее воинское звание.
— Меня попросили разобраться с возможным проникновением в программу, — ответил Аль-Маджнун.
Не было необходимости уточнять, что имеется в виду ядерная программа.
— Зачем, генерал? Разве есть причины для беспокойства?
Аль-Маджнун прикусил нижнюю губу, такую же туго натянутую, как все остальное его лицо. Невозможно понять, стали ли эти губы тонкими и жесткими от ветра и солнца, или над ними тоже потрудился скальпель хирурга. Голос его был высоким и пронзительным, исходящим из горла, а не из груди.
— Информация — как пыль на ветру, брат инспектор. Мы не знаем, куда он дует. Скорее это некое ощущение. Иногда мы понимаем, что дверь открылась, хотя не видим этого, но замечаем дуновение ветерка, видим слабое колыхание занавески, слышим, как вдруг скрипнула половица. Мы чувствуем прежде, чем узнаем. Впрочем, возможно, это одно и то же.
— Но где же утечка?
Следователь принялся нервно теребить бородку большим и указательным пальцами. Он боялся, что его в чем-нибудь обвинят.
Аль-Маджнун рассмеялся. Это больше походило на густой кашель с мокротой.
— Не утечка, друг мой. Скорее отверстие, через которое она может произойти.
Исфахани кивнул, но не понял ровным счетом ничего. Он хотел продемонстрировать, что хорошо делает свое дело, чтобы позднее его не обвинили в каком-нибудь просчете.
— Мы всегда храним бдительность, генерал. Сегодня тут был мальчишка из исследовательского центра в Джамаране. У него очень важная работа. Я прогнал его от и до. И мы каждый день делаем это, господин. Каждый день, уверяю вас. Такой собранный и серьезный парень попался, знаете ли. Был на учебе в Германии.
— Да, знаю, — сказал Аль-Маджнун, кивая.
Мехди продолжил свой рассказ, надеясь, что Аль-Маджнун похвалит его за работу.
— Этот мальчишка отвечал правильно. Не лгал. Думаю, это лучшая проверка. Одна ложь тянет за собой множество других. Но этот говорил правду.
— Да, знаю, — повторил ливанец. На этот раз Мехди осознал, что речь идет именно о молодом физике, которого привозили сегодня. — Я хочу убедиться в том, что работа по делу этого мальчика ведется… аккуратно.
— Я держу его на контроле, генерал. Я жду, когда он солжет. Но я открываю и другие дела, одно за другим. Ведь такова наша работа. Следует подозревать всех. Мы должны быть внимательны и ждать, когда дело исчерпает само себя, иначе мы останемся ни с чем. Это правильно?
Аль-Маджнун не ответил на вопрос Мехди Исфахани. Он водрузил солнечные очки на свой рукотворный нос, встал со стула и вышел.
Глава 7
В начале августа Гарри Паппасу позвонил начальник отдела информационных операций. Он руководил работой с открытым веб-сайтом Управления и был в числе допущенных к информации о докторе Али. Паппас был с женой и дочерью в Бетани-Бич. Он взял отпуск на пару дней, чтобы забыть обо всей бестолковой суете, окружающей его на работе. Вечером, гуляя по пляжу, он слышал в звуке прибоя голос сына. Словно воображаемый шум, который доносится из приложенной к уху раковины. Впрочем, сейчас это радовало его. Иногда он боялся, что забудет, как звучал голос Алекса.
— Судя по всему, ваш иранский друг вернулся, — сказал начальник отдела информационных операций.
— Вот как? — затаив дыхание, переспросил Паппас.
— Только что пришло еще одно письмо из Ирана. Мы отследили маршрут. Отправлено с завода металлоконструкций в Ширазе, через сервер в Турции, но это все для отвода глаз. Сообщение более объемное, но ключевые данные похожи. Это парень что надо.
— Здорово, — ответил Гарри. — Аллах акбар!
Он боялся, что доктор Али погиб. Он не вышел на связь через пятнадцать дней, как ему рекомендовал в письме Паппас, и молчал еще месяц. Гарри был на взводе, как отец, который ждет, когда же ребенок вернется домой. Что случилось? Они спугнули ВП. Ошиблись, даже не поняв в чем. Ответное письмо напугало его. Или, что еще хуже, подставило. Но он вернулся…
— Что нужно от меня?
— Спрячьте его прямо сейчас. Подчистите все. Вечером буду в Вашингтоне.
— Что за спешка? Я думал, вы в отпуске.
— У нас не будет другого шанса. Если это наш человек, мы должны раскрутить его как можно скорее.
Днем Паппас сел в свой «чероки» и поехал в Вашингтон, предварительно извинившись перед женой. Но она, похоже, вздохнула с облегчением. Когда они оказывались наедине, она чувствовала, что муж все равно не с ней. В две тысячи четвертом он отправился в Багдад и отсутствовал целый год! Но сейчас его не было рядом даже тогда, когда он находился дома. У нее сложилась своя собственная жизнь. Она преподавала в начальной школе в Фэйрфаксе, целыми днями возясь с детьми. Это помогало ей забыть о погибшем сыне. Ходила на йогу и в женский клуб, где разведенные женщины пили вино и разговаривали о своей сексуальной жизни после развода. Наконец, у нее оставалась дочь Луиза, Лулу. Правда, после смерти брата девочка отдалилась от родителей, будто винила их в происшедшем.
Гарри сказал, что к уик-энду вернется, чтобы забрать ее. Андреа ответила, что это будет чудесно, но заранее знала, что ехать домой ей придется с друзьями.
Паппас направился прямо на работу. Он пролетел через главный вход, мимо охранников, сквозь электронные турникеты. В коридоре С висел предупредительный знак: «Иностранные сотрудники». Он разглядел группу невысоких худощавых людей в черных костюмах, по всей вероятности малазийцев или индонезийцев. Стремительно промчавшись мимо них, он вошел в помещение своего отдела. Секретарша уже куда-то ушла, и его встретило лишь светящееся херувимоподобное лицо имама Хусейна. Войдя в свой кабинет, Гарри закрыл дверь и поспешно включил защищенный рабочий компьютер.
Когда на экране появилось новое сообщение, Паппас проглотил его разом, как стопку виски. Письмо было написано на английском, в деловом стиле, так, будто адресат обсуждал с ним вопросы коммерции. Начиналось оно с извинений.
Приносим свои извинения. Мы получили Ваше письмо по поводу заказа листового металла, но не смогли ответить таким образом, как Вы рекомендовали. Кроме того, теперь мы не пользуемся сервером hotmail. Есть опасения, что наши конкуренты могут заинтересоваться нашей перепиской. Будем применять собственную систему. Мы создадим общий аккаунт электронной почты, iranmetalworks@gmail.com. Пароль — ebaga4X9. Не посылайте письма на этот адрес или с него, просто наберите текст и сохраните. Тогда, войдя при помощи пароля, мы будем читать сохраненные письма. Приносим извинения за то, что не можем встретиться с Вами. Это не слишком хороший способ ведения дел. В отличие от нас Вы не знакомы с нашим рынком. Не пытайтесь связаться с нами другими способами. Эти вопросы будем решать мы сами. У нас нет возможности выйти на другие рынки. Искренне просим прощения, но это было бы неразумно.
Далее было несколько фраз на фарси. Паппас показал их сотруднице отдела, иранке по происхождению, имеющей допуск к этому делу. Прочитав их, она сказала, что это стихи Фирдоуси, пожалуй, самого известного поэта во всей истории Ирана.
Кроме того, в письме был большой технический отчет. Вот главная цель. Вот то, что меняет все.
Гарри вызвал Тони Рэдду и Адама Шварца, чтобы они проанализировали подробности технической части. Они сели за небольшой столик посреди герметичного кабинета Паппаса, разглядывая распечатки и перебрасываясь непонятными терминами. Гарри попытался отвлечься и принялся читать сообщения с резидентуры в Дубае, но никак не мог сосредоточиться. Наконец Шварц обратился к нему:
— Это серьезная штука. В самом деле, если это то, что мы думаем, то это очень серьезная штука.
— Точнее, черт побери. Не надо играть со мной в слова, мальчики.
— Вы представляете, что такое нейтронный генератор? — спросил Рэдду.
— Что-то, что создает нейтроны, — раздраженно ответил Гарри. — В смысле, нет, я не знаю, что это такое.
— Нейтронный генератор — один из вариантов детонатора ядерного оружия.
— Матерь божья! Так это именно о нем?
Консультанты кивнули.
— Это отчет о лабораторных испытаниях, — сказал Шварц, блестящий выпускник Массачусетского технологического института, работающий под началом Артура Фокса. — Здесь данные об экспериментах, в ходе которых исследователи пытались добиться от нейтронного генератора производительности, достаточной для начала цепной реакции в ядерной бомбе. Но он не сработал.
— Не сработал?
— Нет. Этот генератор — что-то вроде искровой свечи зажигания. Во времена Манхэттенского проекта его предшественника называли «зиппер», молния. Даже не спрашивайте почему. Это было достаточно сложное устройство. Заряд обычного взрывчатого вещества нагревает и ионизирует тяжелую воду. Ионы дейтерия бомбардируют тритиевую мишень, вызывая интенсивную генерацию нейтронов. Этот поток нейтронов, в свою очередь, попадает в плутониевый заряд ядерной бомбы и провоцирует неуправляемую цепную реакцию. Бабах! Примерно поняли, о чем я?
— Ни черта я не понял, ну и ладно. Я вижу главное. Если эта штуковина заработает, она сможет служить детонатором ядерного взрыва.
— Именно, — ответил Рэдду. — Это одна из главных технических проблем при конструировании ядерного оружия. Согласно данным, приведенным в письме, нейтронный импульс неустойчив. Он не может адекватно запустить цепную реакцию. Но суть не в этом. Смысл документа в том, что иранцы создают детонатор к ядерной бомбе. Первые испытания провалились, но, предположительно, за ними последуют и другие.
— Насколько они близки к успеху?
— Сложно сказать. На основе этого письма нельзя определить, насколько серьезны возникшие технические проблемы, так что мы не можем адекватно оценить это послание. Если там попытаются и дальше идти этим путем, у них ничего не получится. Но если попробовать по-другому…
— Это звучит чертовски пугающе.
Поделиться книгой: