Эскорт для предателя

Оставалась еще одна задача. Доктор Али должен был исчезнуть из переписки Управления. Надо скрыть следы так, чтобы люди не задавали вопросов насчет иранского ВП и не болтали об этом в коридорах. Но лгать Гарри умел. В молодости это заставляло его ощущать неловкость, пока он не осознал, что это и есть суть их работы.

ЦРУ потеряло достаточно иранских агентов. Взять хотя бы «Почтовый провал», когда один и тот же переводчик писал сообщения множеству агентов своим идеальным почерком. Сотни часов были потрачены на поиск подходящих адресов по всей Германии, но почему-то никто не подумал, что иранцы вдруг заметят большое количество посланий, написанных одной и той же рукой. Спустя десяток лет произошел «Провал с тайником». Агенту приказали забрать послание с точки в тегеранском парке, столь очевидной, что офицеры иранского Министерства разведки сразу вычислили ее, и им осталось только подождать, пока бедный дурачок придет туда. Отдел по операциям в Иране за последние двадцать пять лет наделал столько ошибок, что было просто удивительно, что еще находились иранцы, готовые поделиться с ЦРУ информацией. Вот в чем вопрос с этим доктором Али. Он глуп или безрассуден? Или, что самое подозрительное, шпион, который хочет бороться за правое дело?

Первым фальшивым посланием Паппаса стала записка насчет загадочного сообщения из Ирана, отправленная Фоксу в Комитет по нераспространению. Ее копии были разосланы сотрудникам, бывшим в курсе дела. Гарри подготовил специальное письмо, которое передал по засекреченному каналу. В нем говорилось, что отдел по операциям в Иране проверил полученную информацию и пришел к выводу, что данные оттуда относятся к работам на центрифугах в Пакистане и находятся в открытом доступе в Интернете. Скрытым смыслом этого заявления было то, что BQTANK, или доктор Али, — розыгрыш.

Спустя пару дней Паппас приказал начальнику отдела информационных операций отправить тем же адресатам новое послание. Техники поработали с сервером Hotmail и обнаружили, что адрес «доктор Али» создали с компьютера в Тегеране, принадлежащего Министерству внутренних дел. Это тоже была ложь. Компьютерщики не смогли выяснить происхождение послания и электронного адреса. Доктор Али оказался слишком смышленым.

Легенда была готова. Все не входящие в рамки протокола доступа будут считать, что случай с доктором Али — обман или, даже хуже, провокация иранского Министерства разведки. Паппас официально узаконил это, разослав срочное предупреждение насчет того, что сотрудники Управления должны избегать любых контактов с доктором Али. О попытках возобновления переговоров необходимо докладывать лично Гарри Паппасу. Вот и все. Иранского ВП официально похоронили. Так это должно было выглядеть.

Гарри ввел в дело и другую разведывательную структуру, но лишь на самом высоком уровне. Он отправил секретное послание своему другу Эдриану Уинклеру, начальнику штаба британской Секретной разведывательной службы, насчет нового контакта, появившегося у него через веб-сайт ЦРУ. Судя по всему, этот перебежчик имеет доступ к иранской ядерной программе, но Управление пока не может подтвердить ни достоверность этих данных, ни личность информатора. Гарри привел некоторые подробности и попросил своего друга в Лондоне заняться этим.

Паппас сделал это по двум причинам. Во-первых, он хотел убедиться, что британцы не работают с этим агентом, а во-вторых, у него было предчувствие, что в будущем ему может понадобиться их помощь.

В пятницу вечером Гарри пошел в кино со своей женой Андреа. Шел типичный «летний блокбастер», из того сорта фильмов, что снимаются о персонажах комиксов, а потом переживают столько ремейков, что от первоначального сюжета почти ничего не остается. Они выдержали первую серию, но когда в начале второй загрохотала и засверкала очередная порция спецэффектов, Андреа толкнула мужа локтем.

— Мне это совсем не нравится.

— Мне тоже, — шепнул Гарри.

— Тогда пойдем.

Они направились к выходу под возмущенное шиканье зрителей, которые никак не могли пропустить секунду-другую нарисованной на компьютерах ерунды.

Супруги поужинали в «Лигэл си фудз» в Тайсонс-корнер. Это было первое, что пришло Гарри в голову, — многие друзья из Управления ходили туда на ланч. Андреа заказала пинаколаду. Обычно она пила этот коктейль только во время отпуска. Гарри заказал виски, потом — еще один. Они слегка успокоились. Такое впечатление, что это удалось им впервые за последние несколько лет.

Андреа задала мужу вопрос, который часто занимал ее, особенно в трудных ситуациях. Впрочем, спросить она решилась, только будучи слегка навеселе. Почему Гарри пошел в ЦРУ? Когда они встретились в Вустере, он был вполне доволен своей карьерой армейского офицера. Зачем он сменил ту простую жизнь на другую, столь сложную?

— Этого хотел отец, — ответил Гарри, поглядев на стакан и сделав еще один глоток. — Он обожал ЦРУ.

— Почему? Что хорошего оно сделало для него?

— Это дело чести, — сказал Гарри. — Отец считал, что обязан ЦРУ. Все мы обязаны. Ведь он грек, а когда греки заводят друзей, то это на всю жизнь. Еще до моего рождения, когда отец жил в Греции, он участвовал в войне. Тогда, в конце сороковых, там шла гражданская война. Теперь о ней никто не помнит. Отец воевал против коммунистов, и американцы помогли ему. Тогда ЦРУ еще не было, разведка называлась по-другому. Но там были американские агенты, и это главное. Они дали ему оружие и деньги, а потом, когда он был ранен, помогли переправиться в США, чем спасли ему жизнь. Именно так отец всегда говорил.

— И поэтому он хотел, чтобы ты пошел служить?

— В армию — да. А когда меня завербовало Управление, я спросил его, что он думает по этому поводу. Я не обязан был делать это, но не мог поступить иначе. Мы же греки. У нас нет секретов друг от друга. Никогда еще я не видел его таким радостным. Он целовал меня, а по его лицу текли слезы.

— Значит, по цепочке, — подвела итог Андреа. — От отца к сыну. И снова от отца к сыну.

В ее словах не было ни гнева, ни горечи. Она просто сказала правду.

Глава 6

Тегеран

Молодой иранец сидел в своем кабинете в Джамаране и перечитывал статьи из «Американского физического журнала», когда за ним пришли. Он не слышал стука, поскольку во время чтения слушал плеер, и гости сами открыли дверь. Ученый поспешно встал, вынув наушники. В комнату вошли двое крепких мужчин в темно-зеленых, цвета еловой хвои, костюмах. Позади них стоял доктор Базарган, заведующий лабораторией. Он пытался держаться с достоинством, но у него это плохо получалось.

— Собх бехейр, доктор, — сказал один из мужчин, желая ученому доброго утра.

Вынув удостоверение, он показал его молодому человеку. Из документа следовало, что его предъявитель служит в «Этелаат-э-Сепах», разведывательной службе Корпуса стражей исламской революции, отвечающей за сохранение секретности ядерной программы.

— Саламат бауш, — добавил офицер.

«Доброго здоровья». Даже ворвавшись без приглашения, он соблюдал мусульманские ритуалы приличия.

— Альхамдолла, — ответил молодой человек.

«Благодарение Аллаху». Он почувствовал, как у него на лбу выступил пот. Очень хотелось сбежать, но как? «Спокойно, — сказал он себе. — Они приходили и раньше. Это еще ничего не значит».

— Нам надо задать вам несколько вопросов, доктор.

— Да, конечно же. Присаживайтесь.

Молодой ученый чувствовал себя раздетым донага. Жаль, что он не носит бороду, чтобы хоть как-то спрятать лицо.

— Боюсь, ваш кабинет не совсем подходит. Думаю, надо поговорить в другом месте. Мы принесли извинения доктору Базаргану, — сказал офицер, кивнув в сторону заведующего лабораторией.

Тот опасливо переминался в дверях.

— У меня важная работа, — возразил ученый.

Это был его единственный козырь.

— Да, доктор, безусловно. Благодарение Аллаху.

Офицер не сказал, что это формальная проверка, и все кончится очень быстро, и ученый скоро сможет вернуться к работе. Молодой человек достал платок и вытер пот со лба. Платок показался ему прохладным, а лоб перестал потеть так же быстро, как начал. Возможно, все пройдет легко. Вряд ли они что-то знают — он был осторожен.

Он протянул руку за портфелем, но офицер сказал, что не надо брать ничего, кроме паспорта. Его вывели за дверь, следуя по обе стороны от него в паре шагов позади. Когда они оказались в главном коридоре, из дверей кабинетов начали выглядывать люди, чтобы посмотреть, за кем пришли. В этом плане обстановка в Джамаране была мрачной. Тут никогда не разговаривали между собой о режиме секретности и безопасности, но примерно каждые полгода кто-нибудь из лаборатории исчезал, чтобы уже никогда не вернуться. Чаще всего этот человек появлялся позднее в другом научном учреждении, похудевший, молчаливый и более осторожный. О том, что случилось, никто не рассказывал. Это было частью работы в правительственных проектах: никогда не знаешь, когда под тобой разверзнется пол и сколь глубоко ты упадешь после этого.

Молодой человек слышал, как его шаги эхом отдаются в коридоре. Он прошел мимо нескольких своих друзей. Один из них еле заметно подмигнул и помахал рукой, но остальные на всякий случай отвернулись.

Офицеры подвели ученого к новенькому черному «саманду» и посадили на заднее сиденье. Спросили, хочет ли он, чтобы включили кондиционер. Он согласился, и охлаждение заработало на полную мощность. Спереди виднелась большая радиостанция, у водителя в наплечной кобуре был массивный пистолет. На приборной доске стояла мигалка с сиреной, но ее не включали. Молодой человек ждал, когда ему завяжут глаза. В лаборатории ходили слухи, что контрразведчики поступают так, когда везут на допрос. Сегодня этого не произошло.

За окном машины царило жаркое иранское лето. Богачи отправлялись в отпуск на виллы у Каспийского моря, а настоящие толстосумы — на Кап-д’Антиб и Коста-дель-Соль. В городе царила мешанина звуков и запахов. Спелые дыни, рядами лежащие на прилавках рынков, кебаб, жарящийся на открытых жаровнях в парках, птичьи трели автомобильных сигналов. В жару у людей не остается сил, чтобы выглядеть слишком набожными.

— Гуз бе ришет, — пробормотал один из офицеров, когда они проезжали мимо комплекса зданий Министерства разведки.

«Пердел я вам в бороду». Молодой человек, несмотря на всю затруднительность своего положения, расхохотался. Было хорошо известно, что «стражи революции» ненавидят Министерство разведки. Об этом шутили все, примерно так же, как о вечном противостоянии футбольных команд «Персеполис» и «Эстеглал».

В машине снова воцарилась тишина. «Саманд» был словно пузырь, плывущий среди других пузырей. Ученый думал, что страх снова охватит его, но этого не произошло. Странно, но он даже почувствовал себя выше их. Все в порядке. У безопасности нет ничего, кроме догадок.

Его привезли в здание, в котором он не бывал ни разу в жизни. Оно располагалось к северу от аэропорта, у шоссе Ресалат. Дело шло к полудню, и движение было не слишком интенсивным. Всю дорогу никто не сказал ни слова. Ни водитель, ни офицер в зеленом костюме, ни его громила-помощник позади, у которого, судя по всему, тоже был пистолет в кобуре под плохо сидящим пиджаком.

Молодой ученый пытался отвлечься, разглядывая проносящиеся за окном кварталы Тегерана. Подросток на тротуаре разговаривает по мобильнику. Девушки прихорашиваются на заднем сиденье соседней машины, наверное, едут в салон красоты на педикюр или эпиляцию. Громадная уродливая игла обелиска в парке Наср. Ходят слухи, что это огромная антенна, при помощи которой тайная полиция ведет прослушку. Толпа шумных молодых людей у киномагазина на площади Садегиех, где можно взять напрокат самые свежие пиратские DVD. Кебаби, зазывающие людей перекусить посреди дня.

Офицер приказал водителю свернуть вправо у мемориала Азади рядом с аэропортом. Азади. «Свобода». Вот шутка-то. Эти четыре массивные колонны были построены при шахе, в тысяча девятьсот семьдесят первом году, чтобы простоять века в правление рода Пехлеви. Но династии оставалось править всего восемь лет. Отец приходил сюда на демонстрации протеста в те сумасшедшие дни революции. Бородатые молодые люди называли его Устад — «Учитель». Сам ученый тогда был еще младенцем, но ему часто рассказывали о тех временах. Именно поэтому «стражи революции», Министерство разведки и другие службы новой власти доверяли ему, несмотря на то что он был родом из старой элиты. Он — дитя революции, вскормленное духом мщения. В этом они, конечно, правы, только не знают, в каком именно смысле.

Машина въехала в переулок, потом свернула снова. Вскоре они оказались у высокой стены, огораживающей комплекс зданий. На воротах стояли караульные. Следом были еще одни ворота, с КПП. Охранники тщательно обыскали молодого ученого, забрав у него из карманов все — ручку, бумажник, очки. Его ощупали с ног до головы, но потом, видимо не удовлетворенные результатами досмотра, отвели в специальную комнату, где охранник приказал ему снять брюки. Вот это уже странно. Даже в самых засекреченных местах не принято позорить людей таким образом. Пару секунд спустя, натягивая брюки, молодой человек мысленно надел на себя невидимый плащ, сотканный из страха, который его отец называл единственным способом защиты и успокоения.

Кабинет был оборудован вполне современно, как конференц-зал какого-нибудь профессора. Следователь сидел за массивным столом из тика. Перед ним лежали свежий номер «Экономиста» и копия вчерашнего выпуска «Геральд трибьюн». Должно быть, это очень влиятельный человек. Когда ученый вошел в кабинет, его хозяин глядел на плоский планшетный экран компьютера. Что-то нажал, оценил результат выполнения команды и улыбнулся. Возможно, там появился бланк протокола допроса.

Затем следователь повернулся в сторону ученого. У него была изящно подстриженная бородка джазмена и нехороший огонек в глазах.

— Хэлло, почтенный доктор, — сказал хозяин кабинета.

Он представился как Мехди Исфахани и предъявил удостоверение «Этелаат-э-Сепах», как того требовали правила. У следователя было веселое лицо, как будто он едва сдерживался от смеха. Снова посмотрев на экран, он наконец позволил себе рассмеяться.

— Извините, доктор. Вы любите анекдоты? В американском стиле. Из Интернета, сами понимаете. Шутки про тупых блондинок. Про падре, раввинов и батюшек. Про деревенщину. Я коллекционирую веселые истории. Мне присылают их со всего мира, даже из Америки. Можете себе представить? А вам нравятся анекдоты из Интернета?

Ученый не нашелся что сказать. Странный вопрос, как же правильно на него ответить?

— Думаю, до некоторой степени. Но я не слишком часто их читаю. Моя работа…

— Да-да, понимаю. Ваша работа. Но вы, конечно же, пользуетесь Интернетом.

— Разумеется, по долгу службы.

«К чему это он? Он что-нибудь знает?» Ученый не мог понять этого. Мехди Исфахани разговаривал с ним в весьма необычном стиле.

— Я больше всего люблю шутки про деревенщин. Знаете, американцы называют так не слишком сообразительных людей. К примеру: тебя назовут деревенщиной, если твоей жене надо вытащить из ванны коробку передач, чтобы помыться.

Следователь расхохотался.

— Разве не смешно? Ты деревенщина, если на твой дом повесили парковочный талон. Ну не забавно ли? Наверное, эти деревенщины в основном живут в домах на колесах.

Мехди Исфахани ждал, когда ученый рассмеется, но тот молчал.

— Вам непонятны такие шутки?

— Боюсь, нет, брат инспектор. Извините, — ответил молодой человек.

К его беспокойству добавилось смущение.

— Что ж, жаль, я надеялся, что у вас есть чувство юмора. У нас, как мне кажется, слишком много серьезных людей. Но вы талантливый юноша из хорошей семьи, учились за границей… Читали иностранные книги. Вам следовало бы уметь пошутить и посмеяться, а вы столь серьезны. Должно быть, вы напуганы?

— Да, думаю, так. В смысле, чувство юмора у меня есть, брат инспектор, но не в данный момент.

— Потому что вы боитесь?

— Да.

— Чего вы боитесь?

— Вас, брат инспектор. Вы приводите меня в замешательство.

— Не будьте ослом, доктор. Вы знаете, почему вы здесь?

— Нет.

— Знаете, — ответил следователь. — Всякий, кто приходит сюда, понимает, почему это произошло.

— Почему же, господин?

— Потому что вы сделали что-то плохое. Иначе зачем приводить вас сюда? Наше ведомство никогда не ошибается. Вы знаете, в чем причина, и помочь вам выяснить это — моя работа.

Исфахани поскреб бородку. Будь ситуация другой, он выглядел бы комично, как иранский вариант инспектора Клузо.[5] Но сейчас эксцентричность его поведения лишь делала его внешний вид более угрожающим.

— Расскажите о вашей учебе в Гейдельбергском университете, — велел следователь.

— Я уже рассказал «Этелаат» все, что смог вспомнить, брат инспектор. Неоднократно. Меня вызывали раз в неделю без малого в течение года после моего возвращения.

— Да-да, знаю. Но это был формальный допрос, а сейчас — особый.

— Почему же особый, господин?

— Потому что ты — особый человек, дорогой. Ты обладаешь ценными знаниями, такими, которые не купишь за все золото, что есть в Тегеране. Так что, пожалуйста, расскажи мне о Германии. Кем были твои лучшие друзья?

— Я же говорил, у меня не было друзей. Местные парни недолюбливали меня.

— Да, знаю. Читал протокол. Но там была еще девушка. Немка.

— Труди.

— Да, Труди. Почему ты не рассказываешь о ней?

— Не о чем, брат инспектор. Я уже объяснял это. Она очень хорошенькая. Я надеялся, что она, возможно, сами понимаете…

— Займется с тобой сексом.

— Да. Я знаю, что это очень нехорошо, ведь она не мусульманка. Но она, в отличие от всех остальных, соглашалась разговаривать со мной. Иногда сидела со мной в кафе. Расспрашивала об Иране, слушала мои рассказы. Мне было очень одиноко там.

— У нее большая грудь?

От удивления ученый откинулся в кресле. Так вот в чем его преступление: в том, что он мечтал позаниматься сексом с немецкой студенткой, изучающей физику?

— Не знаю, наверное. Я к ней не притрагивался, хотя, возможно, Труди хотела этого. Но я не стал. Я был слишком напуган, а потом перестал с ней встречаться. Она пыталась, брат инспектор, но я не поддался осквернению. Я понимал, что взять ее даже временной женой, наложницей — харам. И я постарался избегать общения с ней.

— Да, это есть в протоколе. Все есть.

Мехди замолчал и снова погладил бородку. Потом наклонился к молодому человеку, и его глаза сверкнули.

— А ты знал, что она еврейка, эта Труди? Знал?