Помоги проекту - поделись книгой:
Дэвид Игнатиус
Эскорт для предателя
«
Глава 1
Представьте себе пестрый бульвар, который сбегает с холма, подобно потоку глазури, стекающему в огромную, грубо сработанную глиняную чашу. Вдоль широкой улицы выстроились универсальные магазины и мелкие лавочки, неон огней выстреливает в ночь рекламу известных во всем мире мобильных телефонов, авиакомпаний и ресторанов быстрого питания. Но это торжество коммерции перемежается с мрачными, написанными вручную плакатами, прославляющими мучеников веры.
Таков проспект Вали-Аср, становой хребет северной части Тегерана. Он берет начало в деловых кварталах города, где ненависть к неверным тщательно поддерживается еженедельными пятничными проповедями в мечетях. Миля за милей он поднимается к Джамарану, где, глядя на одежду, сшитую по последней парижской моде, и огромные немецкие автомобили, можно решить, что ты попал в родную страну этих самых неверных. Но это не так. На этих холмах скрываются главные тайны современного Ирана, страны, сама суть которой стала в некотором роде фабрикой лжи. Ничто здесь не является в точности тем, чем выглядит. В этом заключено и предостережение, и искушение. Даже само название улицы обманчиво. Официально она именуется проспектом Вали-Аср, но элита общества по-прежнему называет ее дореволюционным именем, Пехлеви.
В Тегеране хватает подобных мелких обманов. Это капитанский мостик исламской революции и столица страны, живущей по-восточному беспечно и безрассудно, хотя полиция и требует от водителей пристегивать ремни безопасности. Муллы созывают пилигримов в священный город Кум, но предостерегают от поспешности, поскольку у дорожного патруля есть радары для определения скорости. Конечно же, здесь запрещено смотреть иностранные телеканалы, поэтому каждый платит небольшую взятку местному участковому, басиджи, чтобы он не замечал небольшой тарелки спутникового телевидения на крыше. Хребет этого величественного города гибок. Как и весь народ, Тегеран гнется, чтобы не сломаться.
Наша история началась на проспекте Вали-Аср. В самом конце его, в квартале Юсеф-Абад, жил молодой ученый. Ему посчастливилось работать в Джамаране, месте, которое можно было бы считать вершиной карьеры. Каждый день он путешествовал из одного мира в другой и обратно, взращенный в любви и ненависти. Ненависти не к неверным, но к тем людям, которые правили его страной. Мы расскажем о том, как он решился оставить одни воззрения о добре и правде в пользу других. Как и у всех молодых людей по всему миру, ищущих свой путь в жизни, это история отцов и детей. Можно добавить, что это история о предательстве и преданности.
Утром, после того как молодой ученый из Ирана принял окончательное решение, он проснулся, почувствовав, что простыни стали мокрыми от пота. Он снова вспотел от страха и почувствовал стыд, будто обмочился в постель. Теперь он понял, что пора что-то делать. Довольно пробуждаться утром, ощущая себя последним трусом. Лучше переступить черту и встретить страх лицом к лицу, чем продолжать дрожать. Это решение было трудным, таким же трудным, каким бывает решение развестись, покинуть родной дом или не ходить на молитву. Ты идешь на это тогда, когда у тебя не остается выбора. Ведь если бы существовал другой, менее болезненный путь, кто бы отказался от него?
Перед сном ученый читал сборник стихов Симин Бехбехани, одной из известнейших поэтесс современного Ирана. Отец говорил, что был знаком с ней, когда преподавал в Тегеранском университете, где она училась в то время. Возможно, так оно и было. Как и его отец, Бехбехани никогда не покидала Иран надолго, даже в самые худшие времена, но в ее стихах были страдание и желание сбежать от всего этого. Молодой человек оставил томик рядом с кроватью. Он был открыт на стихотворении «Страна моя, я выстрою тебя вновь». Сейчас, проснувшись утром, ученый перечитал его.
«Не только поэты должны говорить правду», — подумал молодой ученый. Исламская республика Иран — не его страна. Он втайне стал одним из душманов, врагов. Ему хотелось раствориться в своей работе и пользоваться предоставленными привилегиями, как и всем остальным лицемерам, но это было уже невозможно. Вот что пугало его. От себя не сбежишь. Отец всегда учил его прислушиваться к внутреннему голосу, а не к тем, кто нечестиво присвоил себе право говорить от имени Аллаха. Он сказал это в последний вечер своей жизни.
— Да, папа, я понимаю, — ответил тогда молодой ученый.
И это стало его клятвой. Он не хотел становиться предателем, но та клятва стала частью его души. Она заглушала все остальные голоса.
Проснувшись этим утром, он понял суть того, что необходимо сделать. Нужно бросить камешек в пруд. Вот и все. Камешком будет информация — малая доля правды о том, чем он занимается в своей лаборатории. По воде пойдут круги, которые достигнут нужного берега. Никто не заметит этого, не увидит, какой эффект произвело его действие. Он так решил, и он сделает эго. Пусть это будет началом.
Утром молодой ученый отправился в белоснежное офисное здание в Джамаране, районе северного Тегерана. Окна этого дома были сильно тонированы, на фасаде не было вывески, позволяющей предположить, что происходит внутри. Там находились лаборатории, оснащенные специальным оборудованием, втайне закупленным на Западе. Впрочем, главной ценностью были люди, работающие здесь, такие как молодой ученый и его друзья. В боковой стене здания, на полдороге по переулку, изгибающемуся подобно серпу луны, была дверь, над которой виднелась видеокамера. Здание являлось частью секретного комплекса, размещенного в этом и соседних районах города. Набор адресов, которые не найдешь ни в одном справочнике или на карте. Чтобы знать о самом факте их существования, надо быть допущенным в систему. Непременным условием вступления в это закрытое сообщество было то, что человек все время находился под наблюдением, и никто в точности не знал, кто за ним следит.
Закончив работу, молодой человек вышел в переулок и медленно зашагал в сторону улицы. Симпатичный мужчина под тридцать, с характерным для иранца крупным носом и густой копной вьющихся черных волос. На нем был черный костюм из легкой шерстяной ткани и накрахмаленная сорочка без воротничка. Такие же строгие костюмы носило большинство его коллег. На этом фоне выделялись лишь изящные золотые запонки. Они достались ему от отца, и молодой человек носил их в память о нем. Лицо его выглядело мягким, возможно вследствие того, что он не носил бороду, а глаза сверкали любопытством, которое он и не пытался скрывать. Он шагал более легко и свободно, чем обычно ходят иранские мужчины, слегка разведя носки ног в стороны и расправив плечи, а не наклонившись вперед. Такая манера осталась у него после нескольких лет аспирантуры в Германии, где каждый ходил спокойно, не имея необходимости постоянно оглядываться.
Сегодня в левой руке у молодого человека был небольшой черный чемоданчик, который ученый плотно прижимал к боку, так, чтобы его не было видно в камеру наблюдения.
Лето только началось. Послеполуденная жара окутала город, подобно туманной шали, в которую вплетались дым выхлопов автомобилей, скутеров и дизель-генераторов. Казалось бы, на холмах должно было быть прохладнее, но когда смог опускался в котловину, в которой находился Тегеран, он уравнивал всех: от жары все страдали одинаково. В такой день каждый, кто мечтал о бегстве, снова понимал, что это можно сделать лишь мысленно.
С высоты холмов Джамарана казалось, что город открыт миру. Его кварталы каскадом спускались с горного хребта Эльбурс вниз, к безводной пустыне Кума. Величественное зрелище. Неподалеку возвышались небоскребы и многоквартирные дома северного Тегерана, бесцеремонно заполоняющие склон холма. Ниже зеленели садами и блестели фонтанами парки Меллат, Хаккани и Лавизан, куда, спасаясь от жары и пыли, устремлялись толпы людей. Но даже не это захватывало ум. Тегеран простирался дальше, на равнины, миля за милей, от крытого базара и до бесчисленных переулков южного предместья, к кладбищу мучеников в Бехешт-э-Захра. Город, слишком огромный, чтобы оглядеть его всего лишь парой глаз, город, где нельзя увидеть все, город, в котором тайну можно хранить так, что о ней никто не узнает.
Но эта открытость была иллюзией, особенно в отношении Джамарана. Весь район находился под постоянным наблюдением. Следящие сидели в машинах у каждого перекрестка, на крышах высотных зданий стояли камеры. Когда какое-нибудь такси нечаянно сворачивало не в ту сторону и въезжало в район, это сразу же брали на заметку. Если машина останавливалась, то наблюдатели принимались за ее проверку по номерному знаку. Даже телефоны не давали никакой конфиденциальности. Если ты случайно звонил на какой-нибудь номер, то тебе вскоре перезванивали, чтобы выяснить, кто ты. Самые привилегированные обитатели этого района ездили в лимузинах с занавешенными окнами, но и они не были застрахованы от внимания наблюдающих и подслушивающих. Если они совершали ошибку, то тоже становились объектом «эршад», слежки.
Чтобы спасти глаза от яркого солнца, молодой иранец надел темные очки. Пройдя квартал, он остановился, вынул из кармана плитку молочного шоколада и съел кусочек. Вкус напомнил о Германии. В темных очках было незаметно, наблюдает ли он за передвижениями других людей по улице. Через некоторое время ученый задержался у магазина мобильных телефонов и посмотрел на витрину, где были выставлены новые модели, недавно поступившие в продажу. В стекле отражались лица прохожих, и можно было разглядывать их, не вызывая подозрений. Молодой человек не был профессионалом в таких делах, но он старался все делать правильно.
Он вставил в уши наушники-таблетки своего айпода. Плеер подарил ему друг, который купил его в Дубае месяц назад. Ученый включил случайный режим выбора. Первой заиграла песня рэпера иранского происхождения из Лос-Анджелеса, который взял себе псевдоним МЕС, от английского Middle East Connection, «Ближневосточное урегулирование». Просто ужас, а не музыка. Молодой человек ткнул кнопку. Следующей оказалась «Walk on the Wild Side» Лу Рида. Вот это лучше. Музыку не слышал никто, кроме него, да и никого не беспокоило, что ты слушаешь, но на середине песни, когда Лу Рид запел о цветных девочках и все такое, ду-ду-ду, молодой человек подумал, что может произвести неправильное впечатление на окружающих, и снова ткнул кнопку, включив Баха, фортепианные «Вариации Гольдберга». Он полюбил их, когда жил в Германии. Впрочем, это тоже заставляло его нервничать. Вдруг подумают, что он еврей. Выключив плеер, ученый сложил белые провода наушников и убрал их в карман.
Он миновал еще несколько кварталов и вышел к оживленному перекрестку. Там он остановил такси и попросил отвезти его на площадь Хафт-э-Тир. На переднем пассажирском сиденье «пайкана» сидела жена водителя. Ее голова была аккуратно повязана хиджабом. Половину лица закрывали большие очки, и женщина вертела головой и поводила носом, как слепой крот. Разглядев хорошо одетого молодого человека с золотыми запонками на рукавах, она почтительно кивнула, инстинктивно поняв, что он из «адам бесаби», хорошей семьи.
Они медленно двинулись по магистрали Модаррес, поскольку настал час пик. Когда автомобиль подъехал к шумной площади Хафт-э-Тир, где неоновые рекламные огни «Нокиа» и «Хёндай» соседствовали с огромными изображениями мучеников веры, молодой ученый вышел из машины и направился к магазину, торгующему западной электроникой. Тут он купил новую карту памяти для ноутбука, флешку и несколько пиратских программ, контрабандой доставленных из Армении. Положив все в портфель, он покинул магазин, прошел пару кварталов на восток, в сторону Бахар-Шираз, и снова поймал такси.
На улице разворачивалось вечернее представление. Женщины снова испытывали терпение «стражей революции», сдвигая свои «плохие хиджабы» все дальше назад и выставляя напоказ великолепные волосы, сверкающие на солнце. Накидки в этом году тоже были другого фасона, их запахивали плотнее. В сочетании с привозными турецкими поддерживающими бюстгальтерами это придавало женщинам еще более привлекательный вид. Юноши, одетые в дешевые кожаные и замшевые куртки, проезжали мимо на мопедах. Им оставалось лишь мечтать об этих недоступных женщинах. Пешеходы сновали по тротуарам и мостовым, как жуки-водомерки, едва не попадая под проносящиеся машины.
— Хотите послушать какую-нибудь музыку? — спросил таксист, оценивающе глядя на пассажира в зеркало заднего вида.
Молодой ученый ничего не ответил. Сейчас ему совершенно не хотелось говорить, его мысли были очень далеко отсюда. Жена водителя принялась что-то кудахтать о том, как невозможно купить хорошую дыню за нормальную цену. Таксист что-то пробормотал о плохом выступлении его любимой футбольной команды, «Эстеглала», в надежде на сочувствие со стороны пассажира. Да уж, ужасно, согласился ученый. Эти парни совсем не играли. Собаки. Нет, хуже, играли, как женщины. Играли, как арабы.
Сколько же он раздумывал над тем, что совершает сейчас? Минимум год. А может, с тех пор, как вошел во взрослую жизнь. Его нельзя заподозрить. Молодой ученый не давал никакого повода, в этом-то он был уверен. Иначе его бы и близко не пустили в тайные пределы Джамарана, тем более не предоставили для работы отдельный кабинет в белом здании без вывески.
В этом слабость системы. Там подозревают всех, но вынуждены доверять хоть кому-то и никогда не могут быть уверены, что это оправданно. Говорят, что полагаются на Бога, но этого мало. Поэтому пришлось создать тайную партию слуг Аллаха, заговорщиков во имя Божие, и он стал частью этого заговора. Он сохранял лояльность во всем, кроме одного — позволял себе думать о самой возможности предательства. Эта идея росла в нем, пока не превратилась в самостоятельную живую сущность. А затем наступил момент, когда она стала его единственной мыслью и граница между лояльностью и предательством исчезла.
Молодой ученый вышел из такси на площади Ферештех, в полумиле от Министерства внутренних дел. Какая шутка. Если хочешь обмануть, делай это на виду у всех. Держа в руке портфель, он дошел до особняка на улице Хосреви. На первом этаже находился офис небольшой фирмы, принадлежащей его дяде Джамшиду. Они занимались производством алюминиевого сайдинга для фешенебельных домов. Время от времени молодой человек по-родственному помогал дяде с бумажной работой. Пару месяцев назад он поставил здесь свой компьютер и оформил доступ в Интернет на имя дяди. Иногда он приходил сюда по вечерам, чтобы поработать с документами и отправить по электронной почте письма поставщикам, с которыми сотрудничала фирма его дяди на территории Ирана, а также в Дубае и Анкаре. У одной из иранских компаний был собственный интернет-сервер, и взломать его не составило особого труда. За счет этого можно было легко отправить письмо так, будто оно ушло с одного адреса, хотя на самом деле его отправили с другого. Ученый хорошо владел компьютером и знал, как замести следы, чтобы никто ничего не заподозрил.
Он открыл дверь своим ключом и вошел в офис дяди Джамшида. Там была только секретарша, неуклюжая девушка родом из Исфахана, дальняя родственница. Она убралась, выбросила мусор из корзин и, пожелав ему доброго вечера, удалилась. Молодой человек хотел дать ей пару риалов за беспокойство, но та ушла слишком поспешно. Может, оно и к лучшему. Вдруг она запомнила бы, что он дал ей чаевые. Перезагрузив компьютер, он вставил в CD-ROM диск с только что купленными новыми программами. На улице стало прохладнее. Включив музыку, он позволил себе расслабиться.
Он оказался «пошт-э-пардех». За занавесом. У него была тайна. Вернее, тайна, замаскированная внутри множества других тайн. Обычное дело для Ирана. Здесь говорить без обиняков считается дурным тоном, это слишком напористо и неуважительно. Если ты прямо спросишь торговца о цене на товар, он начнет отказываться и говорить, что отдаст его бесплатно. Не то чтобы он не хотел получить деньги, просто он не станет называть цену сам. С его личной тайной то же самое. Это подарок, но не безвозмездный. В нем есть истина, но не та, которую видно с первого взгляда.
Зачем он это делает? Даже себе он не мог в точности ответить на этот вопрос. Это скорее чувства, чем облеченные в слова мысли. Сидящее внутри жало, рана от непрекращающихся унижений. Таких, как сейчас у его двоюродного брата Хусейна. Он был их верным слугой, одним из этих ребят, «бач-э-ха», но они разрушили его жизнь. И это в порядке вещей. Ученый никогда не забывал слов своего отца, они будто постоянно звучали в его ушах. Отец был примером для подражания, он всегда непоколебимо стоял на своем, и молодой человек не мог оставаться таким, каким был. Это душило его, он терял последние остатки самоуважения.
Единственное, на что можно сделать ставку, так это на то, что люди, которым он пишет, достаточно умны. Но стоит ли так полагаться на чужестранцев? Тут как с рукопожатием. В Иране тебе пожимают руку мягко, почти безвольно, но это обманчивое впечатление. Иностранцы сжимают твою руку с силой, так, что кажется, сейчас хрустнут кости, даже когда хотят выразить самое сердечное дружелюбие. В Германии он много раз сталкивался с этим. Конечно, варварство, но простительное. Западная культура постоянно что-то доказывает, но там не знают, как быть скрытными. Молодой человек начал набирать текст. Если он будет осторожен и сделает лишь то, что запланировал, не более, то останется невидимкой. Бросит камешек в пруд и будет ждать.
Поймут ли люди на том берегу пруда, что означают круги на воде? Ученый боялся, но старался обуздать страх. «Страх может сделать тебя сильным». Так сказал отец перед смертью. Страх — твой хозяин до тех пор, пока ты не научишься сопротивляться ему. Тогда он становится твоим наставником и защитником. Он скрывает тебя в тени, учит лгать. Это плащ, который ты надеваешь, чтобы исполнить свою месть и совершить бегство.
Глава 2
Американцы назвали его «доктор Али». Технический термин, принятый для таких людей в Центральном разведывательном управлении, — «виртуальный перебежчик». Поздно вечером он вошел на открытый сайт управления и нажал кнопку с надписью «Связаться с ЦРУ». Открылась страничка с вежливым предложением совершить предательство. «Если у Вас есть информация, которая, как Вы считаете, может заинтересовать ЦРУ в плане ведения разведки за пределами США, пожалуйста, заполните приведенную ниже форму. Мы обязуемся тщательно защитить всю предоставленную Вами информацию, в том числе личного характера». Далее, для успокоения, шел комментарий насчет использования Управлением особой системы шифрования, с протоколом защищенных сокетов. Но никакого объяснения, как работает программа с таким впечатляющим названием, не приводилось. Впрочем, нынешний посетитель сайта не нуждался в чьей-то помощи, чтобы понять, что делать. Он и сам в точности это знал.
Доктор Али загрузил текстовое сообщение, настолько недвусмысленное и очевидное, что на него можно было бы не обратить внимания, и растворился в просторах виртуального мира. Не оставил ни следа, ни намека на то, каков его мотив, ни малейшей подсказки к тому, что же заставило его рискнуть всем и прошептать свою тайну, бросив слова на ветер киберпространства. Кроме этих байтов компьютерной информации, от него не осталось ничего, словно он никогда не существовал.
Стояла сырая и теплая ночь, конец июня. Ливень вымыл город дочиста, предрассветный туман висел над деревьями, окружающими штаб-квартиру Управления. Полдюжины клерков, следящих за работой открытого сайта Управления, собирались по домам — их ночная смена заканчивалась. Всю ночь они проработали с электронными письмами, большинство которых было чем-то вроде звонков по ошибке. Сотрудники искали среди них то, что могло оказаться реальной разведывательной информацией или предупреждением о готовящемся теракте. Бюрократы от секретной службы утомились. Им хотелось скорее добраться до своих машин на Коричневой и Желтой стоянках и отправиться по домам.
Чернокожая женщина по имени Джана, работающая в Управлении всего пару лет, первой заметила точку отправки. Письмо пришло через сервер иранского интернет-провайдера. Сотрудник, получивший его, совершенно упустил это из виду. Было поздно, и он очень устал. Но, прокручивая назад список почты, которая пришла за смену, Джана обратила внимание на это письмо.
Ее коллеги закончили работу, и она сказала им, чтобы ее не ждали. Она выйдет минуты через две. Джана одна воспитывала ребенка и тоже торопилась домой, чтобы приготовить дочери завтрак и отвезти ее в школу в Фэйрфаксе. Она была простым сотрудником на окладе GS-9, а за границу выезжала всего однажды, еще до развода. Но Джана обладала хорошим чутьем. Она знала, что периодически на сайт ЦРУ пишут необычные люди, чья информация действительно имеет ценность. Они владеют секретами, обижены на свое правительство, на спецслужбы или просто на босса, сидящего в кабинете рядом по коридору. При этом они достаточно ловки, чтобы выйти на связь через Интернет и не попасться. Отдел, в котором работала Джана, за время ее службы получил несколько десятков таких посланий из Китая, с полдюжины — из России, но из Ирана — ни разу. Это и привлекло внимание Джаны.
Смысл был не вполне понятен. Просто список из дат и цифр. Может, какой-то технический отчет, но не исключено, что это просто набор символов. Джана не была уверена, но место, откуда пришло письмо, говорило о его возможной важности.
«Иранский ВП?» — написала она, пересылая письмо в отдел информационных операций, используя принятое в ЦРУ сокращение термина «виртуальный перебежчик». В этом подразделении занимались компьютерным обеспечением тайных мероприятий. На всякий случай Джана отправила копии в ближневосточный отдел, человеку, курирующему Иран в аппарате начальника Национального разведывательного управления, и в отдел по операциям в Иране. Адресов много, но откуда ей знать, кто именно должен с этим работать?
Одно из этих писем попало к Гарри Паппасу, новому главе отдела по операциям в Иране. Поначалу он не обратил на него внимания. Ему некогда было смотреть на воду, не говоря уже о кругах, идущих по ней.
Гарри был большим человеком в организации, которая становилась все ничтожнее. У него было подвижное лицо, большой рот с мягкими губами, щеки, покрытые морщинами от солнца и бессонных ночей, вьющиеся волосы, с возрастом ставшие тускло-серыми, как угольный шлак. Самым непривлекательным в нем были глаза: в них читалась смесь ярости и усталости, с которой он не мог справиться, как ни старался. Он пришел в Управление в качестве военного советника в восьмидесятых, после отставки из армии. Первым его заданием была подготовка «контрас» в Никарагуа. Так у него появился плохой испанский, с массачусетским акцентом. Потом к его знанию языков добавились плохой русский, а теперь и плохой фарси. Но похоже, люди всегда понимали Гарри Паппаса, на каком бы языке он ни изъяснялся.
«Если люди не понимают, что сказал Гарри, он просто повторяет это громче», — говорил его лучший друг Эдриан Уинклер. Он был англичанином и, как и большинство офицеров британской разведки, знатоком языков, который всегда говорил тихо. Как и Гарри, Уинклер был весельчаком. Как бы печально все ни выглядело, Гарри никогда не мог удержаться от острот и ругани. Это всегда помогало ему выжить на службе в зазеркалье секретного ведомства.
Впрочем, все знали, что Гарри Паппас затаил в своем сердце глубокую рану. Несколько лет назад в Ираке он потерял единственного сына. Происходящая там неразбериха была противна всем в Управлении, но для Гарри это было чем-то большим. Именно поэтому он и согласился возглавить отдел по операциям в Иране: чтобы попытаться справиться с этой болью.
Но сегодня ничего не помогало. Стол ломился от бумаг, а читать их у Паппаса не было никакого желания. Его вызвали на доклад в сенатский комитет по разведке, к людям, которых он считал прощелыгами и болтунами. Сам директор, не больше и не меньше, приказал, чтобы он выступил перед представителями Совета национальной безопасности. Гарри очень хотелось отказаться и от того и от другого, но он понимал, что ему этого не позволят.
Всем нужно одно и то же. Директор ЦРУ, глава Национального разведывательного управления, Белый дом, депутаты Конгресса просто стонали, требуя больше информации о Тегеране. Если в повестке ежедневного доклада президенту не значилось такого вопроса, то он сам спрашивал: «Что насчет Ирана?» Директор считал само собой разумеющимся, чтобы Паппас еженедельно ходил с докладом в Белый дом к президенту. Так сказать, для демонстрации флага и произнесения стандартных извинений. Гарри всеми силами отказывался от этого. В компании этих людей он чувствовал себя очень неуютно.
Ему хотелось сказать президенту совсем другое. «Не лезьте ко мне. Успокойтесь, подождите, потерпите». Но именно этого он и не мог произнести. В особенности по отношению к тем людям, которые швыряли ему кучи денег из бюджета секретных ведомств. От Гарри требовали роста показателей. Больше оперативников, больше резидентур, больше завербованных. Судя по всему, разведку считали чем-то вроде водопроводного крана, который можно открыть шире, если просто вложить в это денег. У Паппаса не хватало заданий для тех сотрудников, которые были у него на службе в данный момент, так зачем же набирать новых? Самое последнее, что ему нужно, — это увеличение штатов, чтобы все сталкивались лбами и посылали друг другу пачки сообщений, делая вид, что работают. Но власть имущие продолжали выделять деньги. Это создавало у них ощущение того, что они хоть что-то делают.
«Не борись с проблемой». Этот девиз, прочитанный Гарри много лет назад в биографии Джорджа К. Маршалла,[1] стал одним из любимых. Он долго думал над смыслом этой фразы, пока наконец не понял ее. «Проблемы надо решать, а не бороться с ними», — вот что имел в виду великий генерал. Выяснить, в чем суть проблемы, и разрешить ее. Гарри умел это делать. Он был не из тех ловкачей, которые стараются продемонстрировать напряженную работу мысли. Он родом из Вустера, штат Массачусетс, и начинал свою службу громилой в спецназе Управления. Паппасу нравилось, когда ему верили на слово.
Поэтому Гарри продолжал терпеливо работать. Он знал, что агенты в Иране рано или поздно появятся. Злобные и жадные, бедные и одинокие. Оскорбленные «стражи революции». Один не получил повышения по службе, на которое рассчитывал. Другой может возненавидеть продажных чиновников, курирующих его научную программу. У третьего окажется больная раком жена, которую способны вылечить только на Западе. Вот отец, желающий лучшей жизни для своих детей. А другой отец потерял единственного сына и хочет заполнить чем-то пустоту внутри. Кто-то будет идеалистом, кто-то — корыстолюбцем. У кого-то подружка хочет много денег. А кто-то окажется латентным гомосексуалистом. Только выбирай. Их там хватает. И Гарри знал это. У него был список из десятков людей, которых могли бы завербовать его оперативники, если бы им удалось хоть на шаг приблизиться к объектам.
Единственное, чего Гарри не знал, так это того, что нужный ему человек уже здесь и его письмо лежит в стопке других, ожидая, пока его прочтут.
Когда Паппас приехал домой, Андреа, его жены, дома не было. Три раза в неделю по вечерам она ездила в Греческую православную церковь в Маклине и работала там бесплатно, помогая общине. Таким было ее покаяние. Дочь Луиза сидела в гостиной и смотрела повтор сериала «Секс в большом городе». Гарри посидел с ней немного, попивая пиво, но почувствовал себя не в своей тарелке. На экране что-то говорили о пенисах. Поцеловав дочь и пожелав ей спокойной ночи, Гарри отправился спать. Похоже, она вздохнула с облегчением. Никто не помешает ей и дальше смотреть телевизор.
Пытаясь заснуть, Паппас снова вспомнил сына. Две тысячи четвертый год, Ирак. ЦРУ показалось Алексу недостаточно крутым заведением, и он пошел в морскую пехоту. «Самодельная бомба на обочине дороги». Такую подпись о причине его гибели поместили в «Вашингтон пост» под его фотографией в рубрике «Лица павших». Как будто он погиб в ДТП. Что ж, по крайней мере, до самой своей смерти, до последней минуты сын считал, что делает что-то хорошее. Проклятая ошибка. Гарри так думал с самого начала и сегодня спал очень плохо. Как, впрочем, и каждую ночь со дня гибели сына.
Глава 3
Следующим утром Гарри Паппас снова отправился на службу. За ним было забронировано хорошее парковочное место у главного входа. Ему пытались во всем угодить, будто он — некий хрупкий инструмент, который может сломаться в самый неподходящий момент, если с ним не будут обращаться бережно. Опустив голову, Гарри миновал электронный турникет, не глядя ни на охранника, ни на коллег. Было шесть сорок пять, и большинство других сотрудников, приходящих на работу спозаранку, старались выглядеть бодрыми, но это не для него. Отдел Гарри располагался далее по коридору С в главном здании, позади огромной витрины, где была выставлена списанная разведывательная подлодка. Правее ее был небольшой пандус, ведущий к двери с электронным замком, рядом с ней — еле заметная табличка с надписью «Отдел по операциям в Иране».
Первое, что увидел Гарри, открыв дверь, — лицо имама Хусейна.[2] Огромный цветной плакат в полный рост, который Гарри купил на центральном рынке Багдада, когда возглавлял там резидентуру ЦРУ. Это изображение шокировало посетителей, и Паппас поместил его сюда именно для этого. «Мальчики и девочки, мы с вами уже не в Канзасе». Он повесил его сразу за входной дверью в отдел, рядом со столиком секретаря, чтобы молодые сотрудники, которые видели Тегеран лишь на спутниковых снимках, могли хоть чуть-чуть представить себе, что за страна Иран.
Дешевый, можно сказать, отвратительный плакат, который наверняка оскорбил бы самим своим видом любого образованного иранца, но в нем была та самая могучая энергетика народной веры. Добрый взгляд темных глаз священномученика, кожа, нежная, как рисовая бумага, густые черные волосы, шелковистые, как шерсть леопарда. В глазах слезы, в предчувствии будущей трагедии. Когда иранцы глядят в эти ясные глаза, они тоже плачут от гнева и стыда. Это лицо говорит им о ране, которая никогда не заживает, о крови священномученика, которая будет изливаться вечно. Его история была ужасна. Потомка Пророка заманил в западню злодей Язид, убивший его на равнинах Кербелы. Иранцы каждый год отмечают годовщину этого ужасного предательства, совершая коллективное самобичевание и доводя себя до совершенного исступления. Моралью здесь было то, что вся история — это один сплошной заговор против правоверных. А если так, то любые ответные заговоры оправданны?
Гарри каждое утро останавливался, чтобы посмотреть на плакат и почувствовать образ мыслей людей, для которых события шестьсот восьмидесятого года от Рождества Христова произошли будто вчера. Иранцы понимали, что такое страдание. Знали, как достойных юношей предавали и искушали, что великодушие надо хранить в тайне, а счастье — иллюзия. И Гарри был согласен с ними в этом.
Паппас не хотел становиться начальником отдела по операциям в Иране. После того, что случилось в Багдаде, он хотел уйти куда-нибудь на штабную работу, что называется, «выпрыгнуть на кувшинку». Может, подать в отставку, как сделали большинство его друзей. Пойти на курсы «Горизонты» и расслабиться. Он был сломлен. Это сделал Ирак, не большая война, что разрушала все вокруг, но глубочайшее личное горе, которое случается, когда теряешь кого-то очень близкого. Управление тоже давно сломалось, но Гарри это не касалось. По крайней мере, ему хотелось так думать.
Но директор особо попросил Паппаса о занятии этой должности, да и несколько самых близких друзей тоже сказали, что считают, что он обязан согласиться. Единственный способ избежать еще одного Ирака — сделать так, чтобы Ираном занимались те, кто все сделает правильно. Гарри лучший, он их учитель, он может сказать «нет», в то же время говоря «да». Паппас и на это не поддался бы — его душевная рана была слишком глубокой, — но Андреа, его жена, сказала, что, взявшись за большую работу, он сможет справиться с тоской по Алексу. Это способ воздать последние почести погибшему сыну. Иначе горе просто убьет его.
Гарри согласился. Он повесил на стену портрет имама Хусейна, чтобы никогда не забывать о том, что он вступил в обитель боли и предательства.
Кабинет Паппаса был рядом, за массивной дверью. Здесь стоял массивный дубовый стол, напротив, у стены, — кожаный диван для посетителей, а посередине расположились длинный стол и стулья для собраний личного состава. В помещении не было ни одного окна. Стоило закрыть дверь, и комната превращалась в бесцветную гробницу тайн с замершим воздухом. Гарри не стал ничем украшать кабинет. У него хранились плакаты с предыдущих мест работы — Тегусигальпы, Москвы, Бейрута и даже прежней иранской «виртуальной резидентуры» во Франкфурте, прозванной Тех-Фран, — но не было никакого настроения раскладывать и развешивать весь этот старый хлам. Если бы напоминания о его прошлой жизни висели на стенах, это повергало бы его в еще большую депрессию. Поэтому все продолжало лежать по коробкам. Что же касается медалей и почетных грамот от Управления, то он тщательно уничтожил их одну за другой в ночь после похорон Алекса.
Старшие сотрудники отдела, возглавляемого Паппасом, начали собираться в его аскетичном кабинете на утреннюю планерку. Сущие дети, почти все. Управление стало больше походить на университет, где оставались несколько стариков-профессоров, а остальную часть «офицеров» составляла молодежь. Даже если кто-то и побывал раз-два за границей, все равно они были еще студентами. Никакой середины, только крайности. С другой стороны, для Гарри это было в каком-то смысле удобно, поскольку большинство его молодых коллег пока не научились играть с системой, в которой работали. Гарри сел в кресло во главе стола, едва уместившись в него.
— Сох бехейр аз ланех джасуси.
Этой фразой на фарси он встречал своих сотрудников по утрам. «Доброе утро гнезду шпионов».
— Что у нас произошло за ночь?
— Очень много и ничего, — отрывисто ответила Марсия Хилл.
Она едва заметно улыбалась, но Гарри не мог понять почему.
Марсия Хилл, заместитель Паппаса, женщина под шестьдесят с усталым лицом и приятным хриплым голосом, огрубевшим от виски и сигарет, была чем-то похожа на бывшую киноактрису. Марсия стала хранительницей традиций отдела по операциям в Иране. Она единственная, кто служил в тегеранской резидентуре до семьдесят девятого года, когда посольство США в Иране было взято штурмом, и на последующие тридцать лет американо-иранские отношения полностью прекратились. Она работала офицером по сбору донесений. В те времена женщинам доверяли только такую неблагодарную работу. Но Хилл самостоятельно выучила фарси и доказала сотрудникам ближневосточного отдела, работающим по иранскому вопросу, что будет им полезна.
За все эти годы застоя она стала настоящим кладезем информации о действиях в Иране. Помнила имена, родственные связи, проваленные операции. По сути, Марсия была единственным человеком, который действительно знал, насколько плохо шли у Управления дела с вербовкой шпионов в Иране. В довершение всех несчастий ее отправили работать в управление снабжения, где Гарри и нашел ее на полпути к отставке. Она жалела его, и это стало единственной причиной ее согласия работать с ним.
Марсия принимала оперативную информацию, поступающую со станций слежения в Дубае, Стамбуле, Баку и Багдаде, а также от десятков других резидентур, работающих с отделом по операциям в Иране. Впрочем, ее счет пополнялся все новыми пустышками. Оперативник из Стамбула попытался завербовать иранца, приехавшего в Турцию в отпуск, предполагая, что тот служит в Корпусе стражей исламской революции. Иранец сбежал. Работающий под видом коммерсанта агент в Дубае встретился с иранским банкиром под предлогом обсуждения капиталовложений в Пакистане. Иранец сказал, что подумает, что означало отказ. Сотрудник в Германии занялся слежкой за иранским ученым, прибывшим на научную конференцию. Но стоило тому покинуть номер в отеле, как его начинали пасти два агента иранского Министерства разведки, и оперативник никак не мог подобраться к нему. «В общем, очень много и ничего», — резюмировала Марсия.
— Что со списком объектов вербовки? — спросил Гарри. — Есть новые имена?
В отделе по операциям в Иране был перечень иранских ученых, который постоянно обновлялся и дополнялся. Его составляли годами, внося туда каждого студента, проходящего аспирантуру в Европе, каждого ученого, чье имя появлялось в списках авторов статей в научных журналах, любого иранца, который закупал научное оборудование или компьютеры за границей. Когда кто-то из этого списка пересекал границу Ирана, это становилось сигналом для Управления. Такой человек был потенциальным объектом вербовки. Но наиболее интересные для разведчиков люди вообще мало путешествовали, по крайней мере в одиночку. Иранцы неглупы. Они знают, что нам надо. И если они позволяют кому-то отправиться за границу одному, то это, скорее всего, приманка.
Взял слово Тони Рэдду, молодой сотрудник, прикомандированный от «Винпака», организации, работающей с Управлением по вопросам отслеживания ядерных технологий. Такой молодой, что Гарри сомневался, что он уже бреется. Рэдду получил ученую степень по ядерной физике в двадцать четыре, сейчас ему едва минуло двадцать пять. Остальные парни из отдела постоянно пытались дразнить его, считая его умником.
— Мы обнаружили три новых документа: по нейтронным технологиям, гидроакустике и волновой динамике. Имена отслеживаем. Новых научных делегаций нет. Выехавших за рубеж — тоже, — сказал Рэдду.
— Ничего, чтобы поработать за границей? Хоть где-то?
— Не совсем, — ответил Рэдду, глянув на Марсию Хилл.
Та подмигнула ему, так, чтобы Паппас не заметил.
— Боже! — сказал Гарри, со вздохом посмотрев на Марсию. — Утро вечера мудренее, Скарлетт?
— Дай только время, Гарри, — ответила она, продолжая еле заметно улыбаться, несмотря на неутешительные новости.
Она что-то скрывала про запас.
Гарри хотелось общаться с этими мальчиками жизнерадостно, впрочем, это получалось у него с трудом. Всегда можно говорить, что утро вечера мудренее, до тех пор, пока есть время, но оно рано или поздно заканчивается. Вот так и бывает: люди составляют списки, ждут удобного момента, который никогда не наступит. Как в Москве много лет назад. Нельзя сделать так, чтобы что-то случилось. Все приходит само собой. Ты ждешь, пока какой-нибудь придурок что-то перекинет через стену, а потом лихорадочно соображаешь, как сохранить ему жизнь.
— Что-нибудь еще? — спросил Гарри.
Поделиться книгой: