Помоги проекту - поделись книгой:
Месяц спустя советские войска покинули Польшу, однако и после этого американская администрация не торопила события, сосредоточившись на „широкой подготовке“ к продвижению НАТО на Восток. „Не без лукавства, — отмечает Бжезинский, — именовавшейся „Партнёрством ради мира“, достоинство которого состояло в том, что оно делало расширение более вероятным, откладывая в то же время решение о его начале“ (там же, с. 92). От России, стало быть, зависело — отвергнуть подобное „лукавое партнёрство“ либо, прикинувшись, будто она на замечает не слишком-то и замаскированной дальней цели, принять его. Что она и сделала в мае 1997 года, подписав Основополагающий акт о взаимодействии между Россией и НАТО. И это — несмотря на то, что в конце 1996 года Билл Клинтон открыто заявил о намерении Соединённых Штатов расширять НАТО — разумеется, на Восток. Против чего, как следует из подписания Основополагающего акта, Россия, стало быть, не возражала. Однако из хроники событий хорошо видно, что американская сторона возражений и не ожидала и что, делая своё программное заявление, Клинтон, конечно же, „сверял часы“ с позицией России. А последняя уже к концу 1995 года, формально осудив действия НАТО в Боснии, тем не менее, именно здесь, на территории подвергшейся прямой агрессии Югославии, сделала чрезвычайно важный шаг к „двусмысленному“, по выражению Бжезинского, установлению партнёрских связей с Альянсом. Так что Клинтон мог с полным основанием полагать, что резкой реакции со стороны РФ на его заявление не последует; её и не последовало, а подписание, в таком контексте, Основополагающего акта о сотрудничестве с НАТО, несомненно, воспринималось как знак согласия с заявленной американским президентом стратегией.
Выводы были сделаны оперативно, и в июле того же 1997 года, то есть только после подписания Основополагающего акта, Польша, Чехия и Венгрия получили официальные приглашения вступить в НАТО. Вслед за чем аналогичные приглашения вскоре были направлены Румынии, Болгарии и бывшим прибалтийским республикам СССР — такова объективная последовательность событий. Что до ставшего притчей во языцех Киева, особо излюбленной мишени официозных, и не только, обличений пронатовских склонностей партнёров России по СНГ, то стоит и здесь напомнить реальный ход определяющих событий. А он таков: только 4 ноября 1998 года президент Украины Л. Кучма подписал, в развитие Хартии об особом партнёрстве Украины и НАТО (Мадрид 1997), Указ „О государственной программе сотрудничества Украины с Организацией Североатлантического договора (НАТО) на период до 2001 года“. То есть — почти полтора года спустя после того, как решающий шаг, во многом определивший развитие событий, по крайней мере, на ближайшее десятилетие, был сделан именно Москвой. Киев же лишь последовал за ней. Позже тезис о необходимости расширения НАТО и ЕС как „ключевых международных структур безопасности в Европе“ получит развёрнутое выражение в официальных посланиях президента Украины к Верховной Раде. При этом движение Украины к НАТО экспертами Национального института стратегических исследований тщательно сопоставляется с наращиванием сотрудничества самой России с Альянсом, которому даются весьма комплиментарные оценки („УкраУна на шляху до НАТО. Через радикальш реформи до набуття членства“. Кшв, Стилос, 2004).
Не забыто ни предоставление Москвой, после сентября 2001 года, воздушного коридора для американских самолётов, направляющихся в Афганистан, ни её заслуги в обеспечении поддержки американцам со стороны бывших советских республик Средней Азии, ни обошедшаяся в десятки миллионов долларов российская военно-техническая помощь „Северному альянсу“. Не забыто и создание действующего на постоянной основе Совета „Россия-НАТО“, ни открытие в Москве в том же 2001 году информационного центра НАТО. Особой же похвалы удостоилась сдержанность, проявленная РФ по вопросу о вступлении в НАТО бывших прибалтийских республик СССР, рубежное и, как надеялись, прецедентное значение которого в Киеве вполне понимали. В самом деле, как и в случае выхода их из Союза, вопрос решился на удивление легко и просто. И даже не без поощряющих жестов со стороны Москвы, где набирающий ход процесс подготовки стран Балтии к вступлению в Альянс отнюдь не был тайной. Так, в июле 1999 года литовский министр охраны края Чеславас Станкявичюс в интервью „Независимой газете“ сообщил, что „Литва присоединится к НАТО в 2002 году“. Год спустя, выступая в Государственной Думе, первый заместитель министра иностранных дел РФ А. Авдеев признал, что Литва дальше всех из трёх бывших прибалтийских республик продвинулась на этом пути. А потому только как стремление создать атмосферу наибольшего благоприятствования можно расценить сделанные как раз в то же время шаги России к снятию существующих территориальных вопросов между нею и странами Балтии. Формальных препятствий к их вступлению в Альянс не оставалось, что и произошло в 2004 году на Стамбульском саммите НАТО. Тем самым вопрос о позициях России на северо-западной оконечности Балто-Черноморской дуги можно было считать закрытым.
Оставалось сходным образом закрыть его и на юго-западной её оконечности, предпосылки для чего тоже были созданы самой же Москвой, ещё в 1997 году сделавшей Украине поистине царский подарок. „Что дало Украине достижение компромисса между Россией и НАТО?“ — задаются вопросом авторы „На шляху до НАТО…“. И сами же отвечают: „Самое важное — это то, что при поддержке НАТО Украине удалось заключить Договор о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве между Украиной и Российской Федерацией, в котором Россия на международно-правовом уровне признала территориальную целостность, независимость и нерушимость границ Украины“ („На шляху…“, с. 67. Курсив мой. — К. М.).
Действительно, именно это событие стало важнейшей вехой в судьбе юго-западной оконечности Балто-Черноморской дуги. И то, как именно распорядилась Россия этой судьбой, даёт решающий, окончательный ответ на вопрос, совершилось ли её отступление на западном рубеже под давлением превосходящих сил либо же по слабости её собственной воли — если только не по заведомо добровольному согласию с таким решением. Впрочем, будь то слабоволие или добровольность, это не меняет главного: того, что именно 1997 год можно считать рубежом, за которым в облике Российской Федерации становится всё труднее различить памятные черты той, исторической России, которая некогда так сильно запечатлела своё присутствие на юго-западе ушедшей в небытие империи.
Конец XVIII столетия, как уже говорилось, ознаменовался для России заключением двух мирных договоров, по итогам которых она „ногою твёрдой“ стала теперь уже и при Чёрном море. По первому из них, Кючук-Кайнарджийскому (1774), прекращалась вассальная зависимость Крымского ханства от Турции и отменялись положения Белградского (1739 г.) договора, запрещавшие России держать флот на Чёрном и Азовском морях. Поэтому значение его переоценить невозможно. И сама Декларация от 28 декабря 1783 года, согласно которой Порта признавала вхождение Крыма в состав Российской империи, была его закономерным и неизбежным следствием. Однако береговая линия, полученная Россией по Кючук-Кайнарджийскому договору, даже и после присоединения Крыма всё ещё оставалась ограниченной и прерывистой, и только Ясский мирный договор (20 декабря 1791 / 9 января 1792), заключённый по итогам русско-турецкой войны 1787–1791 гг., коренным образом изменил ситуацию в Северном Причерноморье. Он не только подтвердил действенность Кючук-Кайнарджийского договора 1774 г. и Георгиевского трактата 1783 гг. (в чём, стоит заметить, уже тогда нашла выражение тесная связь событий на юго-западной оконечности Балто-Черноморской дуги с тем, что происходило на Кавказе), не только обязал „Блистательную Порту Оттоманскую“, как значится в тексте договора, впредь не допускать нападений на Грузию и Кубанские земли, что уже само по себе было немало. Но главное — по нему к России отходила территория, расположенная между Южным Бугом и Днестром, и, таким образом, вплоть до устья Днестра протягивалась русско-турецкая граница между устьями Днепра и Кубани. Тем самым завершалось строительство нового обширного края, для которого Екатерина II ещё в 1764 году выбрала имя: Новороссия.
Первоначально Новороссийская губерния вместе с Азовской была частью Екатеринославского наместничества; но со второй половины 1790-х гг. она являет собою уже самостоятельное и гораздо более крупное целое, включавшее в себя также Таврическую область и только что обретённые земли между Южным Бугом и Днестром. Выражая, таким образом, на языке административно-территориального деления, общую для всех её частей глубокую историческую, стратегическую и экономическую связь этого региона с Чёрным морем. Как видим, хотя слово геополитика ещё не было в таком ходу, как сейчас, Россия уже в ту пору умела мыслить и действовать системно.
Вплоть до своего упразднения Новороссия и впрямь являла собою не механическое и произвольное сложение территорий, но обладала подлинной целостностью, имела свой особый облик, не позволявший вполне отождествить её ни с Малороссией (Украиной), ни с Великороссией (Московской Русью, на которую позже было распространено общее имя Россия). Нет, это была именно Новороссия, где безусловное преобладание восточнославянского населения, православия и общерусской культурной ориентации, в сочетании с пёстрым составом этнических меньшинств и особым, не тождественным „московитскому“, прошлым позволяло ей быть не только стратегическим, но и культурным предпольем собственно России, сетью живых, органических связей соединяя её с соседними странами и народами, и прежде всего — с Балканами. Этот свой характер она, несмотря на грубую её ликвидацию и расчленение после 1917 г., в основных чертах сохраняла и на протяжении всего советского периода. А потому распад Союза не мог не ударить по ней гораздо больнее, нежели по народам Прибалтики или Средней Азии.
И то, как именно происходило выталкивание, а честнее сказать — выбрасывание именно этой части населения исторической России за пределы страны, которую оно продолжало считать своей Родиной, не так уж трудно, в отличие от версии „русско-националистического заговора“ против кавказских и среднеазиатских народов, проследить и по хронике событий, и по документам. Являющим яркую картину недюжинного усердия, проявленного Российской Федерацией новой в том, чтобы любой ценой, не считаясь ни с нормами права, ни с огромными геополитическими потерями, отбросить от себя то, что ещё оставалось от Новороссии как носительницы особого духа и особой исторической памяти. Особенно болезненным оказался этот удар на землях, с переходом которых под российскую корону Новороссия как раз и обрела свои законченные очертания.
Здесь, на юго-западе Балто-Черноморской дуги, в отличие от того, что имело место на её северо-западе, в Прибалтике, где немалая, если не большая часть автохтонного населения действительно стремилась к выходу из СССР, очень быстро и прямо заявила о себе — по крайней мере, в Крыму и Приднестровье — воля большинства населения именно к сохранению своего единства с Россией. Какие бы новые формы оно ни приняло. Москва, стало быть, была избавлена на этих территориях от того тягостного выбора, перед которым она стояла в Прибалтике, и ей лишь оставалось, в полном соответствии с нормами демократии, поддержать и легитимировать эту волю. Однако и в Крыму, и на Днестре она вновь предпочла отступить, в очередной раз пренебрегши и действовавшей до декабря 1991 г. Конституцией СССР, и двухсотлетней цепью международных договоров и соглашений — от Кючук-Кайнарджийского мирного договора до Заключительного Акта совещания в Хельсинки. И с высокой степенью наглядности природа новой России как последовательно отступающей страны обнаружила себя в позиции, занятой ею по вопросу о Крыме и, особенно, Севастополе. Что если и требует комментария, то самого краткого: ведь геополитическое значение полуострова таково, что ещё с древности переход его от одного суверена к другому всегда знаменовал резкое изменение баланса сил между претендующими на первые роли державами. Всегда свидетельствовал о закате одних и восхождении других. В самом же Крыму сжатым до столь же краткой, сколь и ёмкой формулы выражением этой его роли в Черноморском, а опосредованно, конечно, и в Средиземноморском регионе стал Севастополь.
„Природа, — писал адмирал Калинин тогда, когда многим ещё представлялась совершенно абсурдной сама мысль о возможности добровольного отказа России от Севастополя, — распорядилась так, что Севастополь занимает доминирующее положение в Чёрном море, нависая над угрожаемым направлением вторжения — проливом Босфор. Более того, все основные направления равноудалены от Севастополя, и силы, базируясь здесь, могут держать под контролем весь регион“ („Советская Россия“, 25 апреля 1995 г.). Русское правительство очень быстро оценило это совершенно особое положение Севастополя, и спустя всего лишь неполных 20 лет после его основания, 23 февраля 1804 г, ему был придан особый же статус. „Назначив в Севастополе быть главному военному порту, — гласил подписанный Александром I Указ Правительствующему Сенату, — повелеваем там торговую Таможню снять, которой действие имеет кончиться в течение шести месяцев считая от сего дня. По прошествии же того срока, само по себе разумеется, купеческим кораблям вход туда не будет дозволен, разве когда от шторма или ради других внезапных случаев такой корабль зайдёт в порт для починки или для спасения, а не для торга, и, коль скоро минет опасность или починка, оный не должен оставаться“ (цит. по: С. Горбачёв, Севастополь в третьей обороне. 1991-199…» Приложение к газете «Российская община Севастополя». № 13 (56). Август 1997 года).
Именно в этом своём качестве главного военного порта Севастополь менее чем за столетие приобрёл совершенно исключительное значение не только военной крепости, но и скрепы общенационального сознания. Города-символа, олицетворяющего самую чистую и жертвенную героику, высоты духа, которые побуждали каждого, кто ощущал свою причастность к судьбам России, словно бы приподниматься над самим собой. Никто не сказал об этом лучше Льва Толстого: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах».
Утрата Севастополя, и даже не просто утрата, но именно добровольная сдача его («Мы не раз Севастополь теряли, / Но впервые вот так, не в бою», по точному и горькому выражению поэта Виктора Верстакова) означала, стало быть, утрату не только важных стратегических позиций в регионе, которому, судя уже по началу XXI века, предстоит играть роль ничуть не меньшую, нежели в минувшем столетии. Она наносила также сильнейший удар по самим основаниям русской исторической памяти, а потому следовало с несомненностью ожидать, что вопрос Крыме и Севастополе сразу же после распада СССР выдвинется на первый план. Так и произошло. И хотя общественная реакция на вполне реальную перспективу утраты Россией каких-либо прав на них оказалась несоразмерно малой их значению и гораздо более вялой, нежели можно было ожидать, она всё-таки была и не осталась не замеченной на властном уровне. К чести прекратившего своё существование в октябре 1993 г. Верховного Совета РФ, всего лишь полгода спустя после Беловежских соглашений им было принято Постановление «О правовой оценке решений высших органов государственной власти РСФСР по изменению статуса Крыма, принятых в 1954 г.». Оно фиксировало нарушения действовавшего на тот момент законодательства и, соответственно, предлагало инициировать российско-украинские переговоры по новому урегулированию вопроса. А Постановление, принятое 9 июля 1993 г., подтверждало российский федеральный статус города-героя, исходя из того, что при передаче Крыма УССР он остался в союзном подчинении.
После кровавых событий октября 1993 г. действенность обоих этих Постановлений была подтверждена президентом РФ Б. Ельциным, однако в дальнейшей судьбе самой южной оконечности Балто-Черноморской дуги факт этот не возымел никакого значения. Равно как никакого отклика не последовало из России на решение Севастопольского Городского совета, который, опираясь на волю избирателей, выраженную в ходе опроса 23 августа 1994 года, подтвердил российский статус Севастополя. Верховный Совет Крыма согласился с волеизъявлением севастопольцев, но Москву всё это нисколько не заинтересовало: у неё на первом месте теперь были другие планы, в которых российскому Севастополю места вообще не было по определению.
Ведь в ту пору, притом синхронно, уже разворачивалась работа по подготовке российского партнёрства с НАТО и столь высоко оценённого украинскими экспертами подарка Киеву — широкомасштабного Договора о дружбе и сотрудничестве с Украиной, теперь навсегда закреплявшего статус Крыма и Севастополя таким, каким он сложился после 1954 г. 31 мая 1997 г. при подписании его, т. е. буквально через несколько дней после подписания Основополагающего Акта «Россия-НАТО», вопрос о них был окончательно закрыт. Значение того, что совершилось, прекрасно поняли и оценили не только на Украине, но и на Западе. Где, хотя там и не было недостатка в рутинной риторике по поводу неуёмных притязаний «русского империализма», прекрасно понимали зыбкость украинских прав на Крым и тем более Севастополь, целиком основанных на крепостническом акте дарения 1954 г. Стоит напомнить, что даже и согласно Универсалу Центральной Рады от 8 ноября 1917 г., подписанному С. Петлюрой, в перечне земель провозгласившей свою независимость Украины особым шрифтом была выделена Таврия без Крыма. Иными словами, на Крым не претендовали даже и украинские националисты той поры, хоть сколько-нибудь соотносившие историческое будущее Украины с её прошлым.
Теперь же, после 31 мая 1997 г. в истории Крыма, Чёрного моря и самой России открывалась совершенно новая страница.
Что и было отмечено в начале июля того же года (напоминаю, в июле же Киев подпишет Хартию об особых отношениях с НАТО) на встрече главы Севастопольской администрации с послом США в Украине Уильямом Миллером. Стороны особо подчеркнули, что встреча происходит в новых условиях, сложившихся после подписания российско-украинского договора. И что в этих новых условиях у Севастополя появилось больше возможностей для реализации его экономического и культурного потенциала. Г-н Миллер даже предложил развивать в Севастополе водный туризм (словно бы одна из лучших в мире природных гаваней была создана именно для этого) и озаботился восстановлением исторических памятников, к которым быстро утрачивала интерес сама Россия. О каких памятниках пойдёт речь теперь, можно было строить догадки. Ведь уже в октябре 1995 г., когда в Севастополе проходило выездное заседание Международного трейд-клуба (Указ Александра I о «купеческих кораблях» тоже становился реликтом уходящей эпохи), английский посол в Киеве, Саймон Хемонс, при посещении памятника воинам антироссийской коалиции времён Крымской войны назвал Севастополь «страницей британской истории».
Но, конечно, всё это — и водный туризм, и культурно-историческая программа — было лишь закуской, роль же основного блюда предназначалась намеченным на конец августа манёврам «Си Бриз-97», с участием стран НАТО и Украины. Манёвры эти, в которых первую скрипку играл, разумеется, Альянс, стали первой акцией такого рода, невозможной ещё даже в последние годы жизни уже сильно ослабленного горбачёвской политикой односторонних уступок СССР. Что придало им характер нескрываемого триумфа.
Уже в июне-июле 1997 года у берегов Болгарии прошли крупные учения НАТО «Кооператив — партнёр 97», с участием 30 кораблей и авиации из 9 стран. Значение их кратко и выразительно определил тогда один из немецких флотских офицеров: «Пятьдесят лет Чёрное море было закрыто для нас». В самих этих словах отчётливо ощущается привкус «пост-Ялты», но тем полнее заявляло о себе торжество нового миропорядка, когда недавно ещё «закрытое» море открывалось теперь и у берегов Крыма. И под этим углом зрения значение «Си Бриз-97» переоценить невозможно. Об исключительном символическом значении события говорил даже сам выбор места предполагаемой высадки натовского десанта: под Евпаторией — там же, где в 1854 году высадился десант европейско-турецкой коалиции.
Между тем, в Москве о предполагаемых манёврах было известно ещё до подписания Большого Договора, и, например, газета «Правда» писала об этом 29 мая 1997 года, т. е. практически накануне порубежной даты[1]. А потому вновь и вновь приходится задаваться вопросом: впрямь ли Россию, как нередко до сих пор утверждают многие политологи и публицисты, вытесняли из её исторического пространства, либо же она сама покидала его? Не только не предпринимая на государственном уровне хотя бы слабых попыток противодействия, но и гася поднимающийся снизу импульс гражданского сопротивления. Которое, будучи поддержано на уровне государственных возможностей, т. е. получив статус выражения воистину общенациональной воли России, открыло бы путь к решению столь важного вопроса, вовсе не прибегая к военным действиям, но апеллируя лишь к истории и праву.
Именно это и показала в 1997 году масштабная акция протеста «Крым-антиНАТО», собравшая сотни тысяч людей. Только она не позволила осуществиться сценарию буквального повторения 1854 года, потому что под её давлением сухопутная часть манёвров была перенесена под Николаев. Здесь «Широкий лан» (кодовое название операции) плавно перетёк в «Казацкую степь», что означало выход НАТО в Северное Причерноморье, то есть — на «Континент», который и географически, и геополитически связывало с Мировым океаном именно Чёрное море, этот его рукав, далеко вдающийся вглубь Евразии.
Это на уровне лихой публицистики можно было с пренебрежением отзываться о «черноморской луже» (так!), в которой-де только и барахтаться «неза-лежним украинцам», а России, мол, требуются океанские просторы («Завтра». Январь 2006 года). Тем же, кто всерьёз, преследуя свои крупные и дальние цели, занимался переформатированием постялтинского мира, было ясно, что без закрепления на Чёрном море невозможно будет говорить и о восхождении «земноводной мощи» (Х. Маккиндер) Америки на новую ступень. Стоит напомнить, что на уровень долгосрочной стратегии США задачи их закрепления не только на Океане, но и на Кониненте была сформулирована ещё во второй половине XIX века адмиралом А. Мэхеном. Применительно же к новым условиям та же задача в середине 90-годов XX века была актуализована и конкретизирована Строубом Тэлботтом, помощником Билла Клинтона, пришедшего на смену Бушу-старшему. Именно Тэлботт первым открыто заявил о намерении США «дотянуть» НАТО до Великого Шёлкового пути, и в свете такого проекта само название вот уже полвека существовавшего Альянса (Североатлантический) явно переставало соответствовать масштабам новых стратегических замыслов. Руководство РФ, делая один за другим решительные шаги к тесному сотрудничеству с НАТО, конечно же, не могло не понимать, в какой мере такие замыслы неизбежно затронут собственные российские интересы на постсоветском пространстве. И в какой мере их реализации будет способствовать сдача Россией её исторических позиций на Чёрном море и в Причерноморье.
После 31 мая 1997 года открылись новые перспективы, и железо ковалось быстро: тогда же, в столь богатом событиями 1997 году, черноморские манёвры НАТО получили симметричное продолжение в предгорьях Тянь-Шаня, где прошли совместные с Узбекистаном и Казахстаном учения «Центразбат-97». К ним, на весьма двусмысленных основаниях, присоединилась и РФ, для которой стоимость израсходованного на перелёты керосина, продпайков и амортизации боевой техники оплатил Пентагон. Было ли это платой (впрочем, не слишком обременительной) за полученную возможность расширения американской «земноводной мощи» и вхождение натовских легионов (именно это слово, упиваясь римскими аналогиями, употребляет З. Бжезинский в «Великой шахматной доске») в безграничные континентальные просторы?
В любом случае, участие России в манёврах «Центразбат-97» было сотрудничеством с НАТО, и нельзя не признать, что командующий ВМС Украины Михаил Ежель, в декабре 2002 года отвечая на вопросы корреспондента «Независимой газеты» и его попытки укорить Украину её сотрудничеством с НАТО, в особенности же её участием в приобретших уже рутинный характер манёврах «Си Бриз», имел все основания возразить: «…Но и Россия очень тесно сотрудничает с НАТО. Причём даже более плотно — в той же программе „Партнёрство во имя мира“…» Частью которой, напомнил Ежель, являются и регулярные манёвры «Си Бриз», а в них, подчеркнул он, участвует и Черноморский флот Российской Федерации. Отрицать это было невозможно, а «Центразбат-97», с не слишком почётным участием в этих манёврах России, несомненно, можно считать одной из важнейших вех на пройденном Россией пути к такому сотрудничеству.
Это был подлинный триумф НАТО, и генерал Шихан, первым приземлившийся неподалёку от Чимкента, имел все основания заявить: «мы» (т. е. американцы, совершившие перелёт из Северной Каролины с тремя дозаправками в воздухе) доказали, что способны в кратчайшие сроки достичь любой точки земного шара. Спорить с этим, особенно в свете событий, уже ознаменовавших начало нового века, не приходится, однако, возвращаясь в конец века минувшего, можно добавить, что цепь манёвров, летом 1997 года протянувшаяся от Балтики (где, собственно, они и начались) через Чёрное море и Северное Причерноморье до Тянь-Шаня, показала, что северо-западная и юго-западная оконечности Балто-Черноморской дуги теперь ещё меньше, чем когда-либо, изолированы друг от друга. И что теперь, с учётом преимуществ, даваемых новой техникой, а также «новых условий», созданных исчезновением державы-соперницы, для Запада открываются новые же возможности связать, в режиме предельно сжатого времени, процессы, разворачивающиеся по её бывшему западному рубежу, с потоком событий на южном рубеже — на Кавказе и в Центральной (бывшей Средней) Азии. Более того: через Чёрное море связать Средиземноморье, отнюдь не теряющее своего значения одного из главных узлов мировой истории, с Центральной Азией в единое стратегическое целое, подходящее к границам Китая.
Именно он, так мало замеченный российской общественностью 1997 год, отчётливо обозначил те перспективы, которым более полно развернуться предстояло уже в первом десятилетии нового века и нового тысячелетия. Это же десятилетие показало, что ситуация, сложившаяся на западном направлении к началу нового века и тысячелетия, была отнюдь не случайным результатом множества пусть и досадных или даже роковых ошибок и плохо продуманных действий, но более всего — сознательных решений. В целом оно подтвердило линию поведения, в главных чертах выработанную в пресловутые 90-е. И это поведение всё меньше поддаётся пониманию с точки зрения долгосрочных национально-государственных интересов, хотя бы подобие внутренней логики обретая лишь в контексте сиюминутных, конъюнктурных соображений, притом всё чаще клановых и групповых. Иными словами, стратегия Москвы (если, конечно, в данном случае уместно говорить о стратегии) мало изменилась со времён «Мальты»; что же до спорадических колебаний тактики, то они по-прежнему диктуются обстоятельствами политического торга с Западом, не предполагающего даже попыток пересмотра базовых позиций.
Что и подтвердило заявление В. Путина, сделанное им в апреле 2004 года во время его пребывания в Крыму. Так, когда был затронут болезненный вопрос о статусе русского языка, то российский президент расправился с ним одним махом, как Александр Македонский — с гордиевым узлом: «Не хочу больше распинаться на эту тему. Это внутреннее дело Украины. Рассчитываем на здравый смысл…» Что же до ещё более больного и острого вопроса о статусе Крыма и Севастополя, то и он был закрыт с той же оперативностью, притом с ловкой подменой одной проблемы совершенно другой: «Никаких препятствий со стороны России для того, чтобы поддержать исторический выбор украинского народа на (так в тексте. — К. М.) независимость, нет» («Независимая газета», 26 апреля 2004 года).
Но разве кто-нибудь из мало-мальски ответственных политологов или даже политиков посягал на права украинского народа или на его выбор? По крайней мере, я таких не знаю. Однако повернув тему подобным образом, Путин в действительности поставил под сомнение аналогичные права той части населения полуострова, с которой не сочли нужным посчитаться при распаде СССР и, к сожалению, как было ясно из самого факта этого политического жонглёрства президента РФ, не намерены считаться и впредь. Столь же очевиден был и адресат этой речи — не украинский и уж тем более не русский народ, а западные партнёры, которым таким образом посылался соответствующий сигнал. И в таком свете дежурную официальную риторику на тему расширения НАТО трудно воспринимать иначе, как всего лишь дымовую завесу, прикрывающую неуклонное отступление на западном рубеже. Что, с учётом его исключительного значения во всей истории России, особого места некогда отгремевших здесь событий в ряду «святых воспоминаний», воспетых ещё 15-летним Пушкиным, невозможно расценить иначе, как отказ и от «Воспоминаний в Царском Селе». Как забвение блистательных имён, благоговейно поминавшихся «смуглым отроком»:
На протяжении всей своей творческой жизни Пушкин не раз возвращался к этому юношескому стихотворению, что говорит об осевом, принципиальном значении для него заявленной на заре жизни темы. Последняя редакция относится к 1829 году, и в ней ещё отчетливее проступил образ хранительного для России сонма её национальных героев, вне связи с которым нет исторической жизни народа. А великая тень Суворова вновь возникает под его пером в стихотворении, до сих пор возбуждающем бурю страстей. Том, где сегодня каждая строка бьёт мощным разрядом острейшей политической актуальности — и где вопрос о твёрдости выстаивания России на западном рубеже оборачивается вопросом о её конечной исторической судьбе. Так не подобает ли и нам теперь, когда «строй твердынь» откатился далеко на восток, вспомнить о Суворове? Тем более, что только что (будь то по старому или по новому стилю) миновавшее 220-летие заключения Ясского мира, столь много давшего России и так неразрывно связанного именно с его именем, вообще никак не было отмечено в стране — ни на государственном уровне, ни либеральной, ни даже патриотической печатью.
Какая судьба! Ведь 200-летие пришлось как раз на первые недели после гибели СССР, что придало этой дате особый, траурный оттенок. Но тогда, в суете нового обустройства обрубков исчезнувшей великой страны было совсем не до юбилейных дат, особенно же несущих на себе отпечаток предосудительного «великодержавного шовинизма». Но вот и через 20 лет забвение, окутавшее тогда эту дату, не только не рассеялось, но даже ещё больше сгустилось, что особенно контрастно проступило на фоне шума и театральной пестроты, с которыми в истекшем году вспоминали об Итальянском походе, как особую заслугу русского полководца отметив, между прочим, спасение им «папского престола» от посягательств впавших в революционное безбожие французов («Независимая газета», 1 июня 2011 года). О том же, что по Ясскому миру Россия вернула себе земли, входившие ещё в состав Древнерусского государства, не вспомнил никто. Как и о том, что по его разрушении они продолжали жить русской жизнью, на протяжении почти шести веков сохраняя многие черты этой исчезнувшей славянской государственности (уже почти утраченные Москвой), не говоря уже о русском языке и православной вере.
Именно поэтому в 1791 году обитавшее здесь многоэтничное, но сложившееся на восточнославянской основе население вошло в состав Российской империи так, как входят в давно и не по своей воле покинутый, но не позабытый родной дом. В течение всех последующих, вплоть до распада ССР в декабре 1991 года, двухсот лет наполненных многим нелёгкими событиями, ни разу не обнаружив даже тени каких-либо намерений отделиться от «материнской земли» — России. Обо всём этом напоминает памятник великому полководцу на центральной площади столицы так до сих пор и не признанного, в том числе и Москвой, Приднестровья. Но ни один из руководителей постсоветской России не почтил его своим вниманием, как не сделал этого и патриарх Кирилл, в ходе своего недавнего пастырского визита на эту окраину бывшей империи миновавший Тирасполь, хотя посещение его предполагалось по предварительному плану поездки. Политически-конъюнктурный характер причин такого решения слишком очевиден для всякого, кто хоть сколько-нибудь следил за развитием событий вокруг непризнанной республики в преддверии недавно состоявшихся в ней президентских выборов. Но не только приднестровская паства, с трепетом и надеждой ожидавшая предстоятеля РПЦ, оказалась обойдена его вниманием — не удостоился ведь почтительного поклона и Суворов. Цветы патриархом были возложены не к конной статуе в центре Тирасполя, а к памятнику молдавскому господарю Штефану Великому в Кишинёве, при обстоятельствах опять-таки довольно курьёзных, на которых впрочем, не вижу необходимости останавливаться здесь.
Зато тем важнее напомнить, хотя бы вкратце, о значении выхода русской армии на Днестр, так прочно позабытый Россией сегодня. Значение это почти сразу же нашло выражение в цепочке крепостей, заложенных А. В. Суворовым — как, стоит напомнить, им же в 1787 году было начато строительство первых укреплений будущего Севастополя. В 1792 году на Днестре, прямо напротив тогда ещё турецких Бендер, была заложена крепость Средняя, вокруг которой и начал быстро складываться город, по тогдашней греческой моде нареченный Тирасполем (то есть Городом-на-Днестре). В следующем, 1793 году, на месте турецкой крепости Ени-Дунья (Новый Свет) была заложена другая русская крепость; под её прикрытием началось строительство порта и города, которому суждено было войти в историю под именем Одесса. А в 1796 году в Днестровском лимане, юго-западнее Одессы, появилась третья крепость, Хаджидерская, под защитой которой возникло поселение Овидиополь. Эта последняя из крепостей, заложенных Суворовым на новой границе России с Оттоманской империей, прикрывала Одессу и протянувшуюся за ней береговую полосу с юго-запада, обеспечивая безопасность новорождённого торгового порта. А он, прикрываемый военным портом Севастополем с Чёрного моря и «суворовскими» крепостями на Днестре, мог теперь обеспечивать хозяйственно-экономическое развитие получившего завершение Новороссийского края.
Ныне от всего этого столь умело и мощно выстроенного целого помимо Севастополя остался только ещё один кусочек земли, так же всё ещё преданный России и точно так же имеющий все права ставить вопрос о новом определении своего статуса. И это, конечно, Приднестровье, несмотря на полное и окончательное разрушение Новороссии, сохраняющее немалое геополитическое значение. Оно и было отмечено в ходе дискуссии, состоявшейся в парламенте Румынии 15 ноября 2011 года, то есть тогда, когда РФ удесятеряла своё давление на Тирасполь, с целью принудить его к реинтеграции в Молдову — в свой черёд, нескрываемо стремящуюся «реинтегрироваться» в Румынию. Один из выступавших напомнил: «Приднестровье было и остаётся территорией особого значения для Юго-Востока Европы и геополитического вектора в регионе» (ИА Регнум. www upmonitor.ru/news/russia). Но ведь территорией не меньшего значения оно исторически являлось и, казалось бы, должно было оставаться, особенно с учётом перспективы размещения в Румынии элементов системы ПРО, для Юго-Запада России. Однако сомнительно, чтобы руководство РФ осознавало это; в противном случае недюжинное упорство, проявляемое им в том, чтобы сломить Приднестровье, придётся считать уже не следствием недопонимания ситуации, но чем-то другим, для чего в русском языке давно существует вполне определённое имя.
Как бы то ни было, румынский парламент удостоил особой похвалы президента РФ Д. Медведева именно за его усердие в деле устранения с политической сцены «сурового промосковского лидера Игоря Смирнова», подчеркнув: «Президент России по сути подтвердил, что нынешняя ситуация в Приднестровье и позиция Игоря Смирнова препятствуют реинтеграции». «Промосковский лидер», к слову сказать, предложивший Москве разместить на территории республики всё то, что она сочтёт нужным разместить в ответ на появление ПРО на правом (пока ещё только на правом!) берегу Прута, оказался ей неугоден — это ли не вершина политического абсурда! Тем не менее, как выразилась молдавская газета «Тимпул», «Смирнов был „казнён“ при помощи прессы», — российской, разумеется. Соответственно, давление Запада на столь уступчивую Россию с целью принудить её к главному, то есть к изменению всего формата миротворческой операции на Днестре, усилилось; в награду же ей, как повелось ещё с горбачёвских времён, обещаются яркие фантики благосклонности «цивилизованного мира». А как иначе можно истолковать оскорбительные, я думаю, для любой по-настоящему суверенной, пусть и не претендующей на звание великой, страны намёки известного германского политика и политолога А. Рара, прозвучавшие ещё в конце 2010 года и, судя по дальнейшему развитию событий, и впрямь принятые во внимание российским руководством?
Коль скоро Москва, заявил тогда Рар в интервью «Независимой газете», согласится скорректировать свою позицию на Днестре в указанном канцлером А. Меркель ещё летом того же года направлении, то есть согласится на изменение формата операции и на вывод своего очень немногочисленного воинского контингента из Приднестровья, то ей «будет продемонстрировано, что к ней прислушиваются, что с ней считаются». Словом, за отступление на Днестре и за нарушение обязательств, некогда подтверждённых подписью главы государства, будет получена достойная награда. Вот только как далеко придётся отступать?
Вступление Болгарии и Румынии в НАТО (2004 год) уже резко изменило баланс сил во всём Черноморском регионе, приобретающем всё большую важность по мере того, как набирает силу и размах процесс устроения «пост-ялтинского» миропорядка и углубляется связанная с этим глобальная нестабильность. Украинский политолог С. Гриневицкий верно отметил эту связь, указав, что «Черноморский регион — часть большой дуги нестабильности, которая начинается на Балканах, идёт через Приднестровье, Крым, Кавказ, Турцию и заканчивается в Палестине» («Дипломатический вестник Приднестровья» № 2, декабрь 2010, с. 75).
Нетрудно представить, какие последствия может возыметь в таком контексте полномасштабный выход Румынии (или Румынии в союзе с условно независимой, но прорумынски ориентированной Молдовой) на Днестр в случае, если Россия и впрямь решит окончательно распрощаться с наследием Суворова. А ведь нет никаких оснований считать такой вариант развития событий маловероятным — скорее наоборот. Но в этом случае не стоит надеяться, что все её попытки, пусть даже и предпринимаемые всерьёз, удержаться на южно-азиатском рубеже бывшего СССР будут иметь хотя бы ничтожные шансы на успех — глобальный характер стратагем, выстраиваемых ныне сильными мира сего, слишком очевиден. Как вряд ли вызывает сомнения такой же характер возможного будущего ТВД. И в любом случае не вызывает сомнений то, что России в ближайшем будущем понадобятся надёжные союзники, которых она за минувшую четверть века растеряла без счёта. Понадобится опора прежде всего на те народы, которые действиями своими уже доказали, сколь дорога им память о совместно прожитой истории. Понадобится опора на те политические силы в странах СНГ, на тех лидеров, которые в качестве предварительного условия своего, так и быть, согласия на союзничество не выдвигают сразу же требований отказа от «имперских замашек» и «великодержавного шовинизма», тем более же — не бросают в лицо России чудовищного слова «монстр» и не играют краплёной картой русофобии.
К сожалению, пока мы видим обратное, и разве не странно, что из всех руководителей бывших союзных республик самыми грубыми оскорблениями со стороны Москвы был осыпан один лишь, как раз самый безупречный в этом отношении, А. Лукашенко? Между тем нельзя вполне исключать того, что в перспективе это может бумерангом ударить — и очень больно — по самой России. Ведь и Лукашенко, которому я от всей души желаю долгих лет жизни, подобно всем людям, не вечен. А политическая жизнь лидеров не так уж и редко оказывается короче их биологической жизни. Между тем, сама Белоруссия ныне далеко не так однородна, как всё ещё кажется многим в России, Москва же, не остановившаяся даже перед тем, чтобы предложить Лукашенко, в тоне почти ультимативном, ликвидировать свою собственную страну, расчленив её на губернии, в немалой мере сумела даже здесь пошатнуть преобладавшие ещё не столь давно пророссийские настроения. И, заметим, такое интересное предложение из всех лидеров СНГ было сделано только ему одному — поневоле задумаешься о подлинных мотивах подобной избирательности. Видимо, задумываются и в Белоруссии, а какие последствия это может возыметь на западном рубеже, комментировать, полагаю, излишне.
Что до Крыма и Приднестровья, то и здесь ситуация не будет оставаться вечно неизменной. Растёт — да уже и выросло — новое поколение, которому требуются жизненные перспективы; и если Россия не способна предложить их, если она всем своим поведением показывает, сколь не нужен ей этот покуда ещё устремлённый в её сторону поток молодой энергии, то он тоже может изменить своё направление. А ведь ни в Средней Азии, ни в Закавказье, на мой взгляд, нет территорий, способных быть для России столь же надёжными опорными точками, как те, которыми она ещё располагает на западном направлении и которые третирует так небрежно. И, разумеется, совсем уж нет смысла говорить в этой связи о бывших прибалтийских республиках.
Так не пора ли нам взглянуть суровой правде в глаза и перестать тешить себя беспочвенными надеждами на скорое и чудодейственное возвращение СССР — потому что этого, мол, хотят все «вытолкнутые» из него народы. Эта ложь, может быть, и утешительная, но губительная, потому что в жертву ей безжалостно приносятся те, на кого ещё может опереться Россия — а стало быть, и возможности подлинного, а не фиктивного собирания народов. Что и говорить, такое собирание — жертвой на алтарь которого, и это главное, конечно, больше не могут быть историческая жизнь и достоинство русского народа, — потребует тяжёлой и скрупулёзной работы, поиска решений на каждой территории и диалогов, не исключено, что очень острых, с теми, кто уже не будет сливаться в безликую массу под названием «все». Да, это будет трудно, но, думается, это всё же лучше и спасительнее не желающего знать о жестокой реальности благодушия, откуда путь ведёт лишь в тупик изнуряющих и бесплодных галлюцинаций.
Александр Севастьянов. РАСЧЛЕНИТЕЛИ
1. СЦЕНАРИСТЫ РАЗВАЛА РОССИИ
Вопреки обыкновению, хочу начать этот текст с цитирования. В заметке «Об одном лживом аргументе против русского национализма» Егор Холмогоров написал в 2011 году очень правильные слова:
«…Если же кто-то планирует под шумок внутренних смут развалить РФ, раздробив ее на множество частей, то русским тем более необходимо своевременное получение инструментов, которые сделают нас субъектом политического процесса. Ибо в противном случае, в случае развала РФ, именно русские окажутся самым бесправным, самым угнетаемым, терроризируемым и порабощаемым народом на территориях новых бабайств, ханств, джамаатов и прочих притонов инфернальной неруси.
…Слабость и безгласность русских, игнорирование национальных интересов приведут к тому, что: а) Российская Федерация развалится, поскольку в целесообразности ее существования не будут заинтересованы её собственные граждане и, прежде всего, самый многочисленный из населяющих её народов; б) на осколках РФ состоится масштабный геноцид русских, — геноцид таких масштабов, которых история никогда не знала»[2].
Еще недавно я назвал бы такие настроения алармистскими, а сценарий развала населенной русскими России — вместо создания на всей ее территории Русского национального государства — злобной русофобской утопией.
Сегодня опасения Холмогорова кажутся мне более чем обоснованными. Тому причиной серьезные усилия, действующие в гибельном для нас направлении из двух, казалось бы, непримиримо противоположных лагерей.
С одной стороны, это откровенно русофобствующие силы, примазавшиеся к Дмитрию Медведеву. Они поставили в повестку дня децентрализацию России с ее последующим неизбежным разделом между сильными мира сего. Так, в недавнем докладе ИНСОРа (формальный руководитель Игорь Юргенс, фактический — Евгений Гонтмахер) сделан упор именно на федерализм и необходимость возрастания самостоятельности регионов — проще говоря, раздробление РФ на отдельные уделы, которые один из современных политических журналистов уже остроумно окрестил «руспубликами». В своих недавних речах Медведев послушно подтвердил эти тезисы, вновь дав понять, чью программу он призван реализовать.
С другой стороны, это группа примкнувших к Русскому движению людей, беззастенчиво присвоивших себе бренд русской национал-демократии. Они также пропагандируют идеи дальнейшего развития федерализма в России вплоть до «конфедерации русских земель». Уже не «джамаатам» и «бабай-ствам», а русским регионам, возжаждавшим бесконтрольности, отрыва от Москвы, а в перспективе полной от нее независимости, отводят они главную роль в развале России.
У истоков этого направления стоят известный ныне как политический провокатор Петр Хомяков и литератор Алексей Широпаев, обросшие в последнее время молодым и борзым пополнением, мечтающим выделиться и запомниться публике каким-нибудь идейно-политическим кульбитом, необычным вывертом мысли. Но все, на что хватает мозгов у юных дарований — это взять хомяковские идеи и «наверчивать» их, «как чистый бриллиант».
Вот, к примеру, профессор Хомяков дружески делится с чеченским агентством «Ичкерия-инфо» своими откровениями:
«Мне кажется, что пора вводить в обиход термин „построссийское пространство“. Так вот, если говорить о русских территориях построссийского пространства, то они должны быть организованы на основе регионализма. В какой форме этот регионализм реализуется, зависит от конкретных условий. Это может быть асимметричная федерация, конфедерация, совокупность полностью независимых государств, типа Дальневосточной республики, Сибирской республики, Уральской республики, Балтийской Руси и т. д., и т. п. Но не хотелось бы забегать вперед. Все решит сам народ. При этом учтем, не нынешний народ, а народ, получивший опыт борьбы с империей, опыт борьбы за свободу, опыт взаимодействия с другими народами в этой борьбе».
Речь, как понимает читатель, идет именно о русском народе, который, по мысли профессора, должен уничтожить, развалить Российское государство в борьбе за свою свободу — в союзе с другими свободолюбивыми народами России, разумеется. Типа чеченцев, которым он не забывает пообещать давно желанное: «Полная независимость Кавказа. Причем с возвращением всех захваченных империей территорий».
Чеченский корреспондент спросил его прямо: «Как Вы относитесь к процессу развала России?.. Что он принесет русскому народу, благо или потери?».
«В перспективе этот развал, несомненно, неизбежен, — с готовностью провещал профессор. — Я считаю, что к 2015 году Россия развалится со стопроцентной вероятностью. Но она может развалиться и раньше… Как я к этому отношусь? Как к благу для русского народа, который этим государством уничтожается со скоростью более миллиона человек в год. Думаю, что и другие народы России не будут возражать против развала России. При этом, чем раньше это произойдет, тем лучше для всех нас»[3].
Мне приходилось более-менее подробно анализировать взгляды Хомякова, выраженные в т. н. «Программе НОРНА»[4]. Я окрестил их национал-анархизмом и анархической русофобией.
Кульбит и выверт мысли юных последователей старого провокатора как раз и состоит в том, что они, мимикрируя, перекрестили эту систему убеждений — в национал-демократию.
Мне бы хотелось, как рекомендовал Конфуций, «исправить имена», то есть вернуть понятия и концепции в предназначенную им классификационную ячейку. И показать, во-первых, что к национал-демократии (и вообще к демократии) анархизм относится так, как абсурд, ловко слепленный из здравой идеи умственными спекуляциями, — к самой этой идее. А во-вторых, что национал-анархизм потому так и называется, что ничего, кроме анархии, не обещает тем безумцам, которые поддадутся его соблазнам. Как понимает читатель, при некотором навыке до абсурда можно довести любую мысль. О том, как это делают юные выползки из хомяковско-широпаевского гнезда, речь и пойдет.
Я говорю о юных хомяковцах, ибо сложилась даже небольшая организация молодых политических честолюбцев, не стесняющихся эти идеи исповедовать публично: Русский гражданский союз (РГС). Хотя продуцирует их, раз от раза все агрессивнее, лишь один из них, самый способный, — Александр Храмов. Так что разбирать мне предстоит только программные документы РГС да писания имярек.
Учредительная конференция РГС состоялась 21 ноября 2010 года в туркомплексе «Измайлово» (Москва). В ее оргкомитет вошли Антон Сусов, Дмитрий Феоктистов, Александр Храмов. Все трое до этого состояли в других организациях, где им, по-видимому, перестала видеться перспектива: Сусов — в руководстве ДПНИ Александра Белова-Поткина, Феоктистов — в президиуме молодежной организации у Михаила Касьянова[5], Храмов — в Национал-де-мократическом альянсе у Алексея Широпаева.
Последнее обстоятельство особенно важно, ибо поначалу главным проводником в массы идей сбежавшего из России профессора был назначен именно Широпаев, организовавший с этой целью т. н. Национал-демократи-ческий альянс (НДА) и соответствующий сайт. Но Широпаев — фигура одиозная; его книга «Тюрьма народа» отличалась такой бешеной русофобией и таким антироссийским пафосом, что стяжала ему славу человека неадекватного. (Я, например, просто перестал с ним здороваться.)
Понадобился молодой, современно мыслящий и говорящий человек, способный транслировать те же идеи, не компрометируя их подобной репутацией. Тот факт, что Храмов вырос именно из НДА, таким образом, не случаен, он имеет знаковый характер.
В Манифесте РГС сразу прозвучали знакомые хомяковско-широпаевские нотки. Начиная с постулата о «нехорошем», антирусском на всем протяжении своей истории Государстве Российском: «Роль колонизируемого народа в нем отведена в первую очередь русским, которые в ходе территориальной экспансии превратились из собирателя земель в народ-донор для национальных окраин и коррумпированной бюрократии. Сверхэксплуатация русского народа, опора на изношенную советскую инфраструктуру и неэффективную сырьевую экономику, засилье полуфеодальных кланов чиновников, силовиков и этнических элит — таков закономерный итог имперского пути».
Казалось бы, речь должна пойти о том, чтобы в Русском национальном государстве развернуть противоестественную ситуацию в России в обратную сторону: покончить со сверхэксплуатацией русского народа и его ролью донора, но при этом вернуть и закрепить его роль собирателя земель.
Не тут-то было!
Идея России как «колонии наоборот» — не нова и, к сожалению, в значительной мере верна. Ее, в частности, успешно развил и обосновал в своих трудах Валерий Соловей, которого можно иногда видеть на мероприятиях РГС.
Но неверны, однако, выводы, которые делает НДА и его наследник РГС, готовые в борьбе с клопами и тараканами сжечь всю родимую избушку. Предлагаемое РГС лекарство куда хуже самой болезни, ибо в Манифесте (раздел «Федерализм и регионализм») провозглашается:
«Для того чтобы сохранить единое русское пространство и обеспечить свободное развитие русских земель, необходимо полноценное функционирование федеративных институтов, что позволит учитывать региональные интересы. Во внутренней политике необходимо ориентироваться на принцип субсидиарности: регионам должны быть предоставлены широкие права в области местного самоуправления и законотворческой деятельности, гарантирована бюджетная автономия. Региональные чиновники всех уровней должны выбираться местным населением, а не назначаться „центром“. Необходимо прекратить колониальную практику истощения федеральным „центром“ русских регионов, следует отказаться от неконтролируемого перераспределения Москвой средств, поступающих из регионов. Равноправная федерация русских земель — основа будущего русского национального государства».
О том, что ждет нас в результате подобной «равноправной федерации» (на деле автономизации с последующей суверенизацией) русских регионов, мы поговорим позже.
В анонсе учредительной конференции утверждалось: «движение открывает новую страницу в российской политике и кладет начало широкому сотрудничеству русских националистов и демократической оппозиции». О том, кто имеется в виду под именем последней, говорилось там же в перечне приглашенных на учредительную конференцию РГС. Ожидалось участие: Национал-Демокра-тического Альянса, партии «Правое Дело», Российского Народно-Демократического Союза. Список настораживал. Уж до чего-чего, но до участия в мероприятиях с СПС и его последышами раньше русские националисты не доходили.
Интересно для меня лично было и другое. Обещалось, что «к участникам конференции с приветственным словом обратятся… также известные эксперты, историки и публицисты». Меня, однако, на конференцию пригласить весьма предусмотрительно забыли. В последний момент это сделал лично Антон Сусов, когда ему добрые люди намекнули, что как-то неудобно делать заявку на русскую национально-демократическую организацию в отсутствие живого отца-основателя течения[6]. По простоте душевной Сусов исправил «ошибку» коллег, которая, уверен, вовсе не была случайной. Ведь кошка всегда знает, чье мясо она съела.
«Не ждали», — как сказано гением. Я все-таки появился в зале и, когда пришлось дать мне слово, процитировал любимого Конфуция: «Если имена не исправлены, то и речь не стройна, а если речь не стройна, то и в делах нет успеха». После чего расшифровал:
«Что значит „исправить имена“? Это значит, в нашем случае, определиться с точной политической терминологией. Сегодня в русских головах, в русском движении в целом царит ужасающая теоретическая разноголосица, путаница и неразбериха. Одни и те же термины понимаются порой противоположным образом. С этим пора покончить. И в первую очередь надо разобраться с фундаментальными понятиями: что такое „нация“, что такое „демократия“, что такое „национал-демократия“, адептами которой вы себя объявили. Предлагаю вам организовать на эти важнейшие темы научно-практические конференции, а я со своей стороны обещаю вам в этом свою посильную помощь».
Но организовывать научно-практическую конференцию по теме «национал-демократия», чтобы попытаться сообща выяснить, что же это такое, РГС не стал, а вместо этого решил сам всем все объяснить. С каковой целью Храмов подготовил целую брошюру в виде катехизиса на данную тему с многообещающим и ответственным подзаголовком: «Русская национал-демократия в вопросах и ответах». Третьи лица переслали мне ее на отзыв, я прочел[7]. Как можно было предположить, к национал-демократии брошюра имеет отношение самое поверхностное, в основном за счет названия. Но такую претензию нельзя оставить без ответа.
Брошюра Александра Храмова — не первое его широковещательное заявление на тему русского национализма и российского федерализма. Он уже громко выступал со страниц журнала «Вопросы национализма» (ВН), недальновидно поощряемый редакторами, которым лестным показалось вывести в свет молодое многообещающее дарование. Не посмотревши предварительно этому дарованию — даровому троянскому коню — в зубы. А следовало бы.
Несколько слов об Александре Храмове вообще, каким он мне представляется как мыслитель. Первая бросающаяся в глаза особенность: исключительная молодость(1989 г.р.) и свежеиспеченный диплом биолога. Казалось бы, профессиональные занятия биологией именно для националиста открывают наиболее заманчивые перспективы (свежий и наглядный пример — Дмитрий Крылов, тоже автор ВН). Храмов, однако, предпочел им дилетантские политологические штудии. Знакомясь с ними, я подумал в первую очередь о том, что перед нами — второе издание Александра Дугина: внушительная эрудиция, базирующаяся на знании языка (языков) и кое-какой западной литературы, выросший на этой базе столь же огромный апломб — но слабенький мозг, который не в состоянии переварить весь массив собственных знаний.
Не способный к самостоятельной умственной работе, не располагающий ни богатым политическим опытом, ни знанием русской истории, он выживает лишь за счет интерпретации прочитанного и паразитирования на нем.
Окрыленный сознанием собственных достоинств и признанием добреньких старших товарищей, Храмов с легкостью необыкновенной — как некий гибрид Хлестакова и Шарикова — дает «советы космического масштаба и космической же глупости». К примеру, разъясняет нам, несмышленым, что такое национализм: «Ни экстремизм молодежных субкультур, ни бытовая ксенофобия, ни квасной патриотизм — это не национализм. Национализм — это идеология и практика, провозглашающая основной целью политического процесса построение и в дальнейшем успешное функционирование национального государства», — поучает он нас (ВН № 5, с. 212).
Самоуверенность парвеню вообще свойственна молодому поколению русских националистов, но Храмову — сугубо. Недаром он солидаризуется с мнением, что «русский национализм в подлинном смысле этого слова начал формироваться в середине 2000-х». Перед нами пример классического библейского хамства, стандартное мышление выскочки, убежденного, что история «по-настоящему» началась с него — впору хоть новое летоисчисление вводить по примеру французских революционеров XVIII века.
Как будто не было еще в начале XX века Михаила Меньшикова с присными, а в конце — целой плеяды русских националистов (Илья Глазунов, Александр Солженицын, Вадим Кожинов, Игорь Шафаревич, Сергей Семанов — да всех разве перечислишь!). Про себя и некоторых моих коллег уж и не говорю. Очевидно, мы все, начиная с Меньшикова и заканчивая Валерием Соловьем, — неподлинные. Нравится вам, читатель, такая претензия на непогрешимость? Но уж чем-чем, а непогрешимостью это племя младое не страдает, что я и надеюсь продемонстрировать.
Не зная и не желая знать, по причине гипертрофированного эгоцентризма, отечественных предшественников, Храмов ищет себе иную опору и иных предтеч на поприще национализма, чтобы, встав на их плечи, возвыситься самому. Такую опору он находит в западных теоретиках, которых внимательно изучает, цитирует и популяризирует, максимально эксплуатируя их мнимое преимущество. Один из последних примеров — его комментированный перевод работы Дэвида Г. Роули «Имперский versus национальный дискурс: случай России» (ВН № 5).
Понятно, чем Роули привлек Храмова: «Применение термина „национализм“ к России вплоть до настящего времени некорректно и вводит в заблуждение… Отсутствие русского национализма является ключевым для русской истории и позволяет объяснить неудачу, постигшую как царскую Россию, так и Советский Союз» (ВН № 5, с. 213).
Неважно, что устами Роули вещает лишь чудовищное невежество[8], основанное на расхожих европейских мифах о России и русских, способное только запутать проблему[9]. Зато вещает в «нужном» ключе, позволяя Храмову и Ко предстать в ореоле первопроходцев.
Импонирует ему и предельно упрощенное, восходящее к популярному на Западе, но крайне примитивно мыслящему Геллнеру, определение национализма как политического принципа (умственный продукт — и только), согласно которому «национальное и политическое единство должны совпадать». «Другими словами, национализм — это политическое требование создания национального государства». И всего-то. Эта декларация ничем не объяснена, ничего не объясняет и способна закрыть лишь небольшой сектор понятия, но весь западный политологический мир носится именно с ней[10].
Забавно, что люди Запада, почти сплошь приверженцы «науки мнений», а не знаний и фактов, не имея выверенных понятий «нация» и «национализм», не понимая их смысла, не только вовсю ими оперируют, но и нас берутся учить. Хотя вести с продвинутым русским читателем разговор, оперируя западными категориями, совсем даже не умно. Однако у этих учителей таки находятся адепты в наших палестинах, что куда менее забавно. Храмов — один из них; он предпочитает судить о русской истории и проблематике по их отражению в кривом зеркале западных обществоведов.
Между тем, в том же номере ВН верную оценку Роули дал научный редактор журнала Сергей Сергеев: «Роули просто экстраполирует современные нормативы в прошлое, и получается вопиющий анахронизм — лучшее доказательство того, что никакие самые интересные схемы не будут убедительными без кропотливой работы с конкретным историческим материалом». Сергеев — профессиональный историк, для него это очевидно, он не обольщается иностранным именем и не подпадает под обаяние дилетанта. Храмов — недоучившийся (на тот момент) биолог — увы, всем этим грешит весьма.
Но главное — у Роули Храмов ищет и находит обоснование своей политической стратегии, которая должна вынести РГС на вершину российского Олимпа. Поскольку Роули приводит весьма убедительные примеры того, как разрушителям исторической России дважды в недавнем прошлом удалось заполучить всю полноту власти:
— «Обращение Ленина к национальному самоопределению оказалось выигрышнее, чем требование белых восстановить империю» (ВН № 5, с. 218);
— «Именно Ельцин впервые в российской истории актуализировал анти-имперскую риторику и „разыграл русскую карту“, потребовав провозглашения суверенитета России, угнетаемой бременем советской империи» (ВН № 5, с. 213).
Храмов, разумеется, в открытую не призывает копировать этот опыт. Понимает, наверное, что на таком призыве потеряет вожделенные политические очки. Он просто сделал выводы для себя. И пытается применить их на практике, действуя по аналогии: развивая и проталкивая в массы разрушительную «антиимперскую» теорию федерализма для русских регионов будущей России.
Прежде чем перейти к анализу этой теории, должен сказать несколько слов о коллизии «империализм — национализм», возникшей в русском националистическом дискурсе вовсе не сегодня, а в середине 1990-х годов. Должен, поскольку сам — живой и деятельный участник идейных баталий на сей счет.
2. ПРОТИВ ИМПЕРИИ И ФЕДЕРАЦИИ — ЗА РУССКОЕ УНИТАРНОЕ ГОСУДАРСТВО
Поделиться книгой: