Помоги проекту - поделись книгой:
Борис по инерции прощался:
– Всего...
Два дня мучительных раздумий и наступающий приступ головной боли увенчались звонком в клинику нейрохирургии.
– Я готов к операции, назначайте дату.
Клиника
Я так думаю: мгновенное переживание событий прожитой жизни в экстремальной ситуации связано с процессом, обратным тому, который происходил в течение всей жизни. Происходит как бы обращение (превращение) пространственного фактора во временной.
«Господи, последний раз я был в больнице у мамы! По-моему, с тех пор ничего не изменилось», – анализировал Борис, переодеваясь в спортивный костюм темно-синего цвета. Он принес его с собой, потому что стандартная пижама больного могла сравниться только с лучшими произведениями великих дизайнеров нетрадиционной ориентации. Бизнесмен оплатил одноместную палату с собственным душем и туалетом. Возможно, для большинства пациентов белая плитка советского образца была пределом мечтаний, но в споре с подсвеченным ониксом, который украшал пол в прихожей квартиры Бориса, немного проигрывала. Огромная тарелка душа и жидкая струйка воды явно не договорились между собой. Маленькая больничная кровать была застелена серым застиранным бельем, побитым заглаженными дырками, и куцым неопределенного цвета покрывалом. Бо сильно усомнился, что хилая конструкция выдержит его богатырский вес, и, аккуратно присев на краешек, продолжил знакомиться с обстановкой. Обшарпанная белая тумба с двумя выдвижными ящиками могла бы с успехом украсить выставку «реликвии Первой мировой». И вообще – в больнице было холодно, бело и неуютно. Зато в углу на кронштейнах висел самый настоящий телевизор – непременная опция, полагающаяся пациентам класса «люкс». Борис повертел в руках пульт и нажал на «Вкл». Телевизор не отреагировал – в контракте не сказано, что он должен работать. Борис осторожно встал с кровати и подошел к окну, наряженному чересчур короткими сатиновыми шторами. Подоконник между стеклами был усеян дохлой мошкой и пылью. Бо брезгливо поморщился. Ему было неприятно, что, возможно, последние сознательные часы жизни придется провести в такой убогой обстановке. Через три часа переезда в новые условия Борис начал мечтать о побеге или о скорейшем завершении операции. Анализы, тестирования и томографы сообщили о великолепном состоянии богатырского тела пациента. «Малышка» тоже поутихла – видимо, почувствовала неладное. Операцию назначили на утро вторника. У Бориса осталась всего одна ночь. Он на всякий случай позвонил Генриху и сообщил ему о дате. Тот сухо прокомментировал:
– Отлично. Желаю вам успешного исхода.
Борису показалось, что ученый хочет что-то добавить, но тот помолчал и дежурно произнес:
– Удачи!
Может, Генрих и хотел сказать больше, но попытки вытянуть информацию явно были обречены на провал. Борис вздохнул и отложил телефон в сторону.
Вечером в палату вошла сестра – неприметная худенькая девушка с лицом подростка и короткой стрижкой. Тоненьким певучим голоском она поинтересовалась, не желает ли больной выпить успокоительное на ночь – завтра у него трудный день. Боря отказался, скорее потому, что не хотел проявлять слабость перед девчонкой. На душе было муторно. Медсестра погладила его по плечу и протянула тихонько:
– Держитесь! Дай вам Бог!
Она вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Борису почему-то стало немного спокойнее. «Я подумаю обо всем завтра», – решил он и, усмехнувшись, вспомнил Скарлет О’Хара. Через несколько минут пациент заснул.
Завтра
Все идет хорошо, пока защитная реакция не становится избыточной. Тогда постоянный потенциал опускается ниже оптимального во всех зонах мозга. Становится труднее и труднее испытать радость или печаль. Блекнут краски окружающего мира.
Утро в больнице началось необычно. Звук пожарной сигнализации и запах дыма однозначно свидетельствовали о том, что кто-то пренебрег правилами пожарной безопасности. Борис сонно потер лицо и попытался определиться в пространстве. Часы на мобильном показывали шесть тридцать пять. По сути через сто пятнадцать минут Бо уже должен был лежать в операционной. С минуты на минуту могла появиться милая протяжная сестричка, чтобы воткнуть ему дозу успокоительных: пережать вену жгутом выше локтя и отправить в путешествие по ней чудесное лекарство... Препарат смешался бы с кровью, и вместе они принялись бы за работу над мозгом: не надо сопротивляться, все будет хорошо. После этого Бориса могли не иметь в виду. Точнее, его мозг перестал бы дружить с телом. Впрочем, у него хватило бы сил ответить на вопросы анестезиолога. «Есть ли аллергия?» – «Нет, и никогда не было». – «Сердце не шалило?» – «Не знаю, где оно находится. И вообще, дорогой товарищ, у меня все в полном порядке, кроме мозга. Он, вероятно, совершает последние усилия в своей нормальной жизни, пытаясь ответить на ваши вопросы».
Пока ни сестры, ни анестезиолога не было и в помине. Палата все сильнее пропитывалась гарью. Боря встал и приоткрыл дверь. О Господи, в больнице творилось что-то ужасное.
Люди в панике выбегали из палат, расталкивая друг друга. Сорок пациентов хирургического отделения превратились в единый организм, у которого отсутствовал центр координации. В целом этот огромный сорокаглавый дракон хотел вырваться из опасной зоны, но не понимал, какую часть тела нужно спасать в первую очередь. От растерянности и паники он пропихивал в узкий проем то руку, то голову, но целиком туловище никак не помещалось в тесном пространстве. Дракон нервничал, менял местами части тела, но ситуация оставалась неразрешенной. Частями тела в воображении Бориса предстали больные, которые пытались втиснуться в запасной выход, не давая возможности упорядочить движение.
Бо мощным движением плеча выбил закрытую часть двери и увеличил этим пропускную способность в два раза. Народ хлынул на лестницу. Борис удивлялся, как паника влияет на людей, превращая их в стадо обезумевших животных, где каждый – сам за себя. Все наработанные веками и в последнее время утраченные принципы человеческого общежития напрочь исчезли из поглощенного страхом сознания. Только один парень, лет двадцати пяти, очень худенький, с огромными синими глазищами и небольшой аккуратной бородкой, пытался вместе с Борей как-то участвовать в нормализации процесса. Он вежливо отстранял лидеров эвакуации и просил дать возможность выйти более пожилым пациентам и женщинам. Как ни странно, его слова магически действовали на безумцев, и они подчинялись. Паренек как будто не чувствовал гари, дым словно не попадал ему в огромные глазищи, которые гипнотически приковывали к себе взгляд. Борис крикнул ему:
– Оставайся здесь, братишка, я посмотрю, что в палатах.
Он бегом бросился по коридору, распахивая на ходу двери и выкрикивая:
– Есть кто-нибудь?
Не услышав ответа, он прыжком перемещался к следующей двери, повторяя вопрос вновь и вновь. За стойкой дежурной сестры Боря заметил белое пятно. За одно мгновение он взвалил на плечо певучую медсестричку, потерявшую сознание от недостатка кислорода, и вынес ее в коридор под руководством все того же паренька. Затем Бо продолжил спасательный рейд. Из-за дыма почти ничего не было видно. Он хватал любые тряпки, попадавшиеся на пути, чтобы закрыть дыхательные пути. Два бывших белых халата через мгновение превратились в темно-серые вонючие тряпки. Операционные пеленки вообще не помогали от удушья. Полотенце выдержало около двух минут... Пижамы, скатерти, салфетки... Все пошло в ход. Он продолжал открывать закрытые двери, хотя сам был уже почти без сознания. Еще три двери: за одной полуслепая бабуля с бабочкой от капельницы – она была легкой, как колибри, но к концу пути Борису казалось, что бабуля может выступать наравне с тяжеловесами-сумоистами. Сдав ее на попечение большеглазого паренька, Бо вновь отправился на разведку. Последняя дверь. Никто не откликнулся на призыв добровольца-спасателя. Боря руками обшарил кровать со скомканным бельем и стремглав ринулся из помещения. Впрочем, его скорость была равносильна скорости слепого леопарда. Темный удушающий дым заменил собой воздух, стены, свет, жизнь... Последнее, что запомнилось, – тонкая, но сильная рука, обхватившая его запястье.
Больше он ничего не помнил. Борис очнулся на траве в сквере больничного дворика. Рядом с ним хлопотал «братишка» с синими очами. На лбу тяжелым грузом лежало мокрое полотенце. Толпа зевак, вываливших из корпусов, глазела на пожарную бригаду, которая собиралась залить пеной то, что осталось от первого этажа клиники.
– Как самочувствие? – неожиданно низким голосом поинтересовался паренек.
– Жить буду, – ответил Боря, про себя добавив «пока».
Он приподнялся и сел, преодолев приступ головокружения и вдыхая полной грудью травянистый запах с примесью гари.
– Как тебя зовут? – спросил он у паренька.
– Матвей, – представился тот.
– Меня – Борис, – они пожали друг другу руки.
Похоже, в палаты их пригласят не скоро. Постепенно во дворе собирался медперсонал для оказания помощи пострадавшим. Слава Богу, погибших не было, обошлось несколькими сердечными приступами и обмороком медсестры. Пожарные обсуждали с народом, что, если бы парни не открыли дверь вовремя, последствия были бы гораздо более серьезными.
– Ты с чем попал? – спросил Боря нового знакомого. – Я тебя раньше не видел.
– А я не выхожу, я жду. Мне почку должны пересадить, вот болтаюсь между небом и землей...
– Понятно, – резюмировал Бо. – Донора ждешь.
– Жду. Жить охота – ребенок недавно родился. Надо на ноги поставить, моя одна не сможет – сама как ребенок. Обидно будет, если не успеют материал найти... – парень вздохнул и улыбнулся, – с другой стороны, все под Богом ходим – ему тоже за каждым трудно уследить...
– Имя у тебя необычное, редкое..
Матвей почему-то импонировал Борису. По большому счету они находились в одинаковом положении – между небом и землей. Как точно он подметил! Очень симпатичный парень, не повезло ему.
Новые знакомые проговорили еще пару часов. О возвращении в закопченную больницу не могло быть и речи. Главврач выступил перед народом прямо на поляне с краткой лекцией о последствиях нарушения правил пожарной безопасности, добившись того, что каждый из присутствующих почувствовал себя немного виноватым в катастрофе. Борис подумал, что врач должен уметь заставить больного чувствовать свою вину просто так, на всякий случай. А вдруг операция закончится плачевно?
Боря решил, что пожар – это знак. В последнее время он стал внимателен к происходящим событиям и толковал их по-своему. Он вызвал водителя и пошел на поиски медсестры.
Та почти оклемалась и, судя по всему, очень обрадовалась появлению симпатичного лысого парня. «В другое время я бы, конечно, не оставил сестричку без внимания», – разочарованно подумал тот.
– Как вам искусственное дыхание? – спросил Бо у девушки. Та жутко покраснела и, опустив глаза, даже будто с некоторой надеждой, спросила:
– А вы делали? – вопрос прозвучал еле слышно.
– Надо же, в столице осталась единственная женщина, которая краснеет! Это так мило. – Боря засмеялся. – Не переживайте, не делал. Я просто вынес вас и бросил, как тюфяк.
На лице девушки промелькнуло разочарование.
– У меня к вам просьба, – решительно заявил Борис. – Я намерен подождать дома следующего вызова на операцию, а вы пока не могли бы принести мне мои выписки и все такое? – Он чуть подумал. – И еще – очень личное – дайте на минутку взглянуть на историю болезни вон того парня, – Борис указал на Матвея.
Сестра опрометью бросилась выполнять поручения красивого мужчины, спасшего ей жизнь. Да что там поручение, она готова была на самую страшную жертву: если бы он сказал ей, что хочет жениться, она бы немедленно согласилась. Поэтому ровно через десять минут полный комплект по запросу был доставлен на пункт назначения. Бумаги остались в целости и сохранности, что давало надежду на скорую ликвидацию последствий задымления. Обстановочка напоминала военные лагеря, а может, и настоящую войну. Пожар в больнице – дело нешуточное. Впрочем, помещение сильно не пострадало. Гарь, копоть и дым – вот что мешало разойтись по палатам и забыть о происшествии. На самом деле загорелось техническое помещение, отделанное вонючим пластиком и охранявшее огромное количество пластмассовых и резиновых запасов. Оно было изолировано, но дверь оказалась закрыта неплотно – вот вам результат обыкновенного разгильдяйства. Обо всем этом пропела сестра, пока Борис смотрел бумаги.
– Спасибо, – он передал историю болезни Матвея назад.
– Возьмите, потом отдадите, – сопротивлялась сестра.
– Не хворайте, – он чмокнул и без того растерянную медичку в лоб и направился к машине.
Совпадение
Вот так же во сне приходят открытия, решения очень трудных проблем. Человек о чем-то постоянно думает, и это не поддается усмирению защитными механизмами сна...
– Домой! – приказал Борис невозмутимому водителю и открыл историю болезни нового знакомого. Матвей все никак не выходил из головы. Честно говоря, Борис, услышав историю паренька, подумал: «Вот кому бы я с удовольствием отдал и почки, и сердце, и все, что угодно, если операция пройдет неудачно. Но чудес не бывает, вряд ли у нас с ним стопроцентная совместимость – группа, резус и что там еще нужно, чтобы органы прижились в другом теле... Вот вам и справедливость: здоровый одинокий кабан ложится под нож умирать, а пацан, у которого есть семья и счастье в личной жизни, потихоньку загнется сам...» Все оказалось гораздо сложнее. Просмотрев историю Матвея, Борис впал в ступор: группа и резус совпадали. Странно, невероятно, удивительно! Раздумывая об этом, Борис добрался теперь уже до своей огромной и удобной кровати и заснул как младенец. Ему приснился Матвей. Они как будто продолжали беседу, сидя на траве возле погоревшей больницы. Все было как тогда, только на прощание, пожимая Матвею руку, Борис почему-то сказал: «Не дрейфь, вырастишь ты своего сына, может, не одного...»
Утром Бо проснулся свежим и полным сил. В окно светило еще нежаркое солнышко, прозрачные кружевные облачка не сулили неприятностей в виде осадков. Боря сварил кофе и, нюхая пенную коричневую шапку по пути на балкон, пропел про себя: «Утро начинается с рассвета...» Других песен про утро он не знал. Он сел на вращающийся стул, поставил чашку на раскладной столик и набрал номер телефона.
– Хорошо, подъезжайте в течение часа. Захватите историю.
– Моя история всегда со мной, док!
Борису было светло и радостно на душе. На принятие решения он потратил семнадцать часов и две минуты, включая сон, потому что во сне он не переставал думать. Борис понял, что может спасти чью-то жизнь – нет, не чью-то, а классного молодого парня, которого Бог обидел только одним – здоровьем. Все остальное дал, а пользоваться не разрешил. Что ж за судьба такая! «Но ничего, мы поправим», – самоуверенно пообещал кому-то Боря.
Его автомобиль приближался к больнице. Водитель хорошо помнил маршрут, по которому в иной день ему приходилось ездить по три, а то и четыре раза. Водитель был простым парнем из подмосковной Дубны, он никак не мог взять в толк, почему его босс отлынивает от работы под таким пионерским предлогом – «был в больнице». Ведь и дураку ясно при первом взгляде на Бориса Валентиныча, что он здоров как бык. Румяный водитель Василий, выросший на парном молоке и пасечном меде, выглядел куда более болезненно, чем его шеф. «Кто их разберет? Наше дело маленькое: привез – забрал – заправил – помыл».
Боря оставил Василия додумывать о житие возле главного входа в первый корпус. Его ждал главврач.
Разговор занял не больше получаса. Надо отдать должное врачу – он честно пытался отговорить пациента от «авантюры». Когда все мыслимые и немыслимые доводы главврача были исчерпаны, слово взял Борис:
– Видите ли, доктор, у меня осталось, возможно, не так много времени, в течение которого я смогу самостоятельно принимать решения. На мой взгляд, это решение – правильное, даже если для вас оно не выглядит таковым. Что касается удаления моей «малышки», я вновь к вашим услугам после реабилитации. Как только затянется шрам, я с удовольствием предоставлю очередь повозиться с моими органами нейрохирургам.
Профессор понял, что сопротивление бесполезно. Этот парень слишком хорошо представлял, на что идет.
– Добро, – сказал врач, – мы еще раз сопоставим анализы, проверим совместимость пациента с живым донором... – Врач уловил вопросительный взгляд Бориса. – А что вы хотели, дорогой товарищ? В этой области существует всего два вида доноров – живые и трупы. Так вот, к вашему сведению – результат трансплантации с использованием живого материала на порядок превосходит операции с покойниками.
«Как цинично и вместе с тем профессионально он оперирует неприемлемыми в обычной жизни словами! Профессия накладывает отпечаток, – подумал Борис. – Впрочем, мой новый друг Мотя на самом деле ждал почку от свежего трупа, но получить ее еще более сложно, чем договориться с живым».
– Профессор, у меня к вам огромная просьба – не нужно сообщать Матвею моего имени. Пускай для него это станет просто случайным везением... Если станет, конечно.
– Станет, станет, не переживайте, дорогой товарищ. Поверьте моей интуиции. Я уже двадцать лет занимаюсь подобными операциями. Если нет гарантии успеха – я не берусь.
– Вы просто Копперфильд. Он, насколько я знаю, придерживается того же принципа...
Оба как-то слишком дружно и искренне захохотали, будто заранее были уверены в положительном исходе.
Ровно через две недели Борис вновь сидел в том же кабинете, беседуя с профессором, как будто ничего не произошло за это время. Впрочем, ничего и не произошло. Просто в левом боку бизнесмена появились четыре небольших шрама, а внизу живота – шрам побольше. Дырочки были проделаны для того, чтобы забрать «лишнюю» почку и пересадить ее милому парню по имени Матвей. По большому счету Матвею крупно повезло, потому что на 1 сентября 2009 года только в Америке в листе ожидания трансплантации почки находилось 80 888 человек. К Матвею почка, можно сказать, пришла сама.
– Как самочувствие? – Интерес профессора был неподдельным. На его памяти случаев добровольного отказа от совершенно здорового органа зафиксировано не было. Впрочем, теперь счет был открыт.
– Профессор, вы и так все видите. Скажите лучше, как здоровье у моего почечного брата... – Борис пытался шутить, но на самом деле искренне волновался за Матвея.
– Сходите и посмотрите. Он, по-моему, в том же корпусе, где вас готовили к операции. – Голос профессора прозвучал сухо. – Я имею в виду нейрохирургическую операцию.
Борис догадывался, чем объясняется сухость профессора. Скорее всего, тот был раздосадован отсрочкой вскрытия мозга пациента, что негативно влияло на клиническую статистику.
– Пожалуй, зайду как-нибудь, – Боря встал и протянул руку доктору. Тот ответил рукопожатием.
– Все в порядке у вашего Матвея, – буркнул док. – Даже более чем. Мне бы хотелось, чтобы у вас было так же после операции. Вы бы здорово поправили нам статистику. Выздоравливайте, и – добро пожаловать! Даю вам месяц.
– О’кей. Договорились. Если останется необходимость, буду через месяц как штык.
– Куда же она денется, ваша необходимость...
– И то правда, – вздохнул бизнесмен и вышел из кабинета.
Между небом и землей
Если ее удалять с помощью обычной техники, придется затронуть здоровые, выполняющие важные функции структуры мозга и больному случайно может быть нанесен вред, иногда даже несовместимый с жизнью.
Борис соскучился по работе, по своему офису, по телефонным переговорам, по кофейной чашке прозрачного китайского фарфора с изображением женского профиля на просвет. Он окунулся в дела так, как будто ему предстояло начать жизнь заново. Иронично-грустная улыбка не покидала его лица. Иной раз казалось, бизнесмен щепетильно готовится к новой жизни – жизни после операции. Он тщательно перебирал бумаги, анализировал счета, проверял договора, даже чистил телефонную книгу в памяти компьютера. Впрочем, этим процессом он занялся задолго до того, как лечь в больницу. За несколько лет в компьютере накопилось почти две тысячи телефонных номеров. Почему-то чистка телефонов казалась Боре неким символическим действом, которое означало прощание с огромным этапом жизни и вхождение в новый, совершенно другой отрезок пути. За последние три года Бо открывал список контактов с целью чистки сто или двести раз. Наверное, больше трети имен в книге по разным причинам можно было удалить. Всякий раз, добравшись до фамилии Волков, Борис прекращал попытку избавиться от хлама. Может быть, он был слишком малодушен, чтобы сосчитать, сколько фамилий пора вычеркнуть из памяти бездушной машины только потому, что эти номера телефонов больше никогда не будут набраны им. До Волкова, впрочем, список обновлялся регулярно. Были отправлены в мусорную корзину обаятельный мошенник Авакян, хитрец и жмот Айзенберг, беспросветно-нетрадиционный Бакин... Даже друг детства Вадик по кличке Барон был уложен в корзину для мусора, потому что однажды не рассчитал дозу героина... Но Сашка Волков – другое дело. Волков – благородный, преданный, порядочный, великодушный, проверенный друг. Он выручал Боряна из таких ситуаций, когда, казалось, выхода нет и не будет. Бо хорошо помнил, как они оба отказались ухаживать за красавицей Ленкой Катаевой, в которую были влюблены. Волков имел полное право не отказываться от любви – Ленка явно предпочитала его. Мужская солидарность и дружба победили – Саня отрекся от Катаевой, чтобы остаться лучшим другом Бори. Впрочем, Боря тоже отрекся... Они с Волковым могли бы дружить до самой смерти. Впрочем, так и получилось. Только слишком рано. Неожиданно рано не стало на свете Сани Волкова. Нелепая и странная смерть от заражения крови. Так что Борису телефон Волкова больше не пригодится, позвонить ему можно теперь только в рай или...
Рука Бориса снова дрогнула. Он закрыл компьютер и, как всегда при подобных обстоятельствах, подумал о Генрихе. Надоедливый звонок мобильного с мелодией «Нокиа» в конце концов успокоился. «Даже телефону понятно, когда хозяин не собирается отвечать», – подумал Борис. Однако в эту же секунду нудная музыка возобновилась. Мусорщик понял, что может избавиться от абонента только двумя способами: либо отключить звук, либо ответить. Третий способ – физически устранить самого абонента – требовал слишком больших усилий. Борис рывком выскочил из ортопедических объятий кресла руководителя и в два прыжка достиг библиотечной полки, на которой оставил мобильный. Озаренный голубоватым свечением экран потрепанной «Нокиа» беспристрастно демонстрировал имя звонившего. У Бори в телефонной книге это имя было записано под ником «Генрих мозг».
Это был он – Генрих из лаборатории мозга. Интересно, что понадобилось научному работнику от пациента нейрохирургического отделения? Может быть, захотелось проверить, жив ли странный посетитель? Или возникла новая гипотеза происхождения «очагов вины»? Или просто не с кем поговорить по душам?.. Мысли легко уместились в двухпрыжковое мгновение. Борис буквально заорал в трубку:
– Я слушаю!
– Приветствую вас, – обыденно поздоровался телефон голосом Генриха и замолчал, видимо ожидая ответного приветствия. Борис решил не сопротивляться.
– И я вас приветствую, профессор!
– Издеваетесь?! – то ли спросил, то ли констатировал ученый. – Никакой я не профессор, а если бы был им, то не сидел бы сейчас в такой захудалой комнатушке. Заведовал бы кафедрой, читал лекции студентам, получал зарплату и премию... Смешно. Нет, уважаемый, это не про меня.
Бориса распирало от нетерпения. Гений что-то не в меру разговорчив.
– Простите, если обидел, – формально извинился Мусорщик. – Я хотел спросить: вы соскучились или по делу?
Голос Генриха моментально стал жестким:
– Я вас жду. Появились кое-какие соображения. Судя по тому, что вы со мной разговариваете и даже пытаетесь шутить, операцию вам сделать не успели... Я прав?
– Да, хотя это может означать и удачный исход операции с мгновенной реабилитацией.
– Не может! – Пауза. – Почти не может. Вы уже в машине?
– Практически. Я буду через полчаса максимум.
– Жду! – Генрих отключился.
В душе Бориса вновь затеплилась проклятая надежда. Сколько раз он приказывал себе быть реалистом, сколько раз запрещал радоваться заранее, надеясь на положительный результат, какие титанические усилия прилагал, чтобы отвлечься от несбыточных желаний и нереализуемых мыслей... Нет! Снова и снова предательская мыслишка о том, что появился еще один шанс, закрадывалась в голову и, сколько бы ее ни гнали, сидела, притаившись до лучших времен. Стоило приоткрыться малюсенькой лазейке, мыслишка сразу же вырастала и крепла, пытаясь вырваться наружу, и никакими уговорами нельзя было ее угомонить. Она, настырная, все перла и перла, пока не превращалась в ощутимый, постоянно присутствующий радостный организм, живущий внутри, который вселяет уверенность: все будет хорошо. Бо точно знал, что до такой степени взращивать надежду непозволительно. Слишком больно каждый раз прощаться с ней. И чем она больше, крепче и старше, тем мучительнее и страшнее ее смерть. За плечами у Мусорщика давно образовалось приличного размера кладбище погребенных надежд. В отличие от реального на могильных плитах этого погоста было бы выгравировано одно и то же – «Надежда, которая не сбылась».
Об этом думал бизнесмен по пути в лабораторию. И ловил себя на мысли, что никак не может приказать маленькому радостному чудовищу спрятаться в свою норку. Надежда раскрывалась как бутон при ускоренной съемке. «Будь что будет», – подумал Боря, выходя из «авоськи» во дворе лаборатории мозга.
Приговор
Эмоции, даже у здорового человека, в форме физиолого-химических или преимущественно химических перестроек изменяют состояние мозга и организма. Отсюда, в зависимости от множества факторов (знак, сила эмоции, индивидуальная реактивность и т.д.), меняется все или очень многое, в том числе и двигательная активность.
Бизнесмен ожидал более теплого приема. Ведь на сей раз его пригласили персонально, он не был непрошеным гостем, как тогда, три месяца назад. Сам гений позвонил и захотел его видеть. Увы, гения не было на месте. По-прежнему подтянутая пожилая женщина – кажется, Арина, – с уборочным инвентарем хозяйничала и принимала гостей. По-прежнему пришлось ждать минут сорок и механически помешивать остывший чай, листать какие-то мозговые журналы и надеяться. Это было самое плохое. Борис не испытывал раздражения от ожидания, потому что надежда выросла до критического размера. Если она рухнет – а это было неизбежно, – Боря, пожалуй, больше не сможет бороться. Точнее, не захочет. На этот случай тоже было все продумано. Четыре маленьких таблеточки – и все. Нет человека – нет проблемы. Бо относил себя к последовательным реалистам, из безграничного количества способов самоубийств он отдал предпочтение таблеточному и выбрал самое эффективное их сочетание. По большому счету, его и оплакивать-то некому. А все потому, что проклятая надежда всегда говорила: «Не спеши, дорогой, выздоровеешь, женишься – дети, семья, уход, положительные эмоции...» Внезапно Бориса пронзила мысль о том, что, даже если он дотянет без операции до болееменее зрелого возраста, все равно его жизнь будет куцей, неполноценной, что ли. И все из-за того, что он не может себе позволить нормальных отношений со среднестатистической женщиной, рассчитывающей на полноценную семью и здоровое потомство. В глубине души Мусорщик был уверен: даже самая преданная и любящая баба отвернется от него, узнав о болезни. Поэтому в отношениях с женщинами с годами был выстроен жесткий и принципиальный алгоритм. Предельный временной максимум – два месяца. Дальше – смена паролей, явок и аннигиляция, потому он и хранил в компьютере всю телефонную базу – по собственному кодексу Борис менял телефон каждые восемь-десять недель.
Поделиться книгой: