Тропа Кайманова

В военное время не пренебрегали и таким, может быть устаревшим теперь, сооружением, как этот, похожий на крепость казачий пост.

По дороге сплошным потоком все шли и шли машины, и казалось, что больше уже невозможно увеличить плотность движения.

Толстый слой серой пыли лежал не только на самой дороге, но и на пограничной арке, сваренной из железа, окрашенной перемежающимися красными и зелеными полосами.

За аркой — сделанный из ствола арчи шлагбаум с большим камнем-противовесом на комлевом конце.

За проволокой — сложенная тоже из камня-песчаника казарма погранпоста соседей с прямоугольной наблюдательной вышкой для часового. В обе стороны от арки и шлагбаума по голому каменистому склону сопки протянулись два ряда колючей проволоки, между ними — полоска земли...

К тому времени, когда Кайманов и его коновод выехали на открытое место, к площадке таможни и КПП прибыла какая-то авторота.

На площадке таможни шел досмотр: солдаты и офицеры в пограничной форме проверяли машины. Вторая автоколонна поднималась по извилистому серпантину шоссе. Наблюдая, как медленно машины преодолевали повороты, Яков в который уже раз подумал, что не очень-то разгонишься по дауганским вилюшкам. А ведь эта дорога — одна из артерий, по которой идут через Иран по ленд-лизу военные грузы. Дальше она вливается в Транстуркестанскую магистраль.

Кайманов подождал, пока с ним поравняется Нуртаев, направил коня со склона сопки во двор таможни.

Еще издали он рассмотрел монументальную фигуру начальника КПП лейтенанта Степана Дзюбы.

Для Якова сейчас было очень важно, что есть рядом с ним старый товарищ, такой, как испытанный за многие годы Степан.

Но почему Дзюба так напряженно держится? С кем это он там говорит? Кто стоит за машиной рядом с командиром автороты?

Кайманов спешился и, разминая ноги, затекшие от долгой езды, направился к Дзюбе.

По непонятной для него самого причине перед Яковом возник образ давнишнего недруга Павловского, служившего заместителем коменданта еще в те времена, когда сам Кайманов руководил бригадой содействия.

Яков настолько четко представил себе его близко посаженные глаза, нос, похожий на равнобедренный треугольник, что невольно оглянулся, удивляясь, с чего это в памяти возник именно Павловский? Тот самый Павловский, который был виноват в гибели Шевченко и Бочарова, а позже сыграл роковую роль в судьбе самого Якова, оклеветав его в пору первых выборов в Верховный Совет, когда Яков возглавлял участковую избирательную комиссию.

Едва успел Яков удивиться, как увидел самого Павловского, стоявшего рядом с напряженным и скованным Дзюбой.

Кайманов даже вздрогнул; сколько раз уже так бывало: стоило подумать о ком-нибудь — и тут же встречал этого человека. То ли от близости границы, от готовности ответить ударом на удар развилась у Якова такая способность, но чувство это никогда его не обманывало...

Ошибки не было, перед Яковом стоял командир автороты капитан Павловский: это его узкое лицо с близко посаженными глазами, сдавленный с боков лоб, его «осадистая» — с узкими плечами и широким тазом — фигура.

Кайманов опустил глаза и увидел на земле характерные клиновидные с широкими каблуками и узкими носками следы сапог Павловского.

Эти следы видел он в давние времена у охотничьей тропы. Тогда они были прихвачены чуть сцементировавшейся корочкой, какая бывает после дождя, с обвалившимися кое-где краями, небольшой усадкой грунта. Там Павловский охотился на диких коз без разрешения начальника отряда, и Кайманов изобличил его. Возможно, именно за это разоблачение перед командованием Павловский тогда ему и отомстил...

Яков несколько смягчился, заметив на груди своего старого недруга узкую золотую нашивку, обозначавшую тяжелое ранение. Фронтовик!.. Тут же мелькнула мысль, в которой и самому не очень-то хотелось признаться: «Такой подлец и без ранения нашивку прицепит...»

— Ба! Кайманов! Смотри-ка, ты уж и старший лейтенант! — будто только что узнав Якова, воскликнул Павловский. — Сколько лет, сколько зим!..

Сделав вид, что не заметил протянутую руку, Яков подтвердил, что лет действительно прошло много.

— А вы уж и капитан, и на фронте побывали, — сдержанно сказал Яков.

— Пришлось повоевать... Сюда попал с госпиталем. В Ашхабаде только и выписали... Ладно, Яков Григорьевич, — отлично разобравшись в мыслях и чувствах Кайманова, сказал Павловский. — Давайте — кто старое вспомянет, тому глаз вон...

— А кто старое забудет, говорят, и оба вон, — в тон ему ответил Кайманов. — И правда, тесен мир. Россия вон какая, а мы с вами на старом месте встретились.

— Мир не такой уж тесный, — возразил Павловский. — Это после ранения меня назначили командовать авторотой в знакомых местах. На фронт пока не гожусь.

Кайманов не успел ничего сказать: лейтенант Дзюба, молча и внимательно слушавший их, вдруг с самым подозрительным видом повел носом, окинув придирчивым взглядом продефилировавшего мимо него маленького коренастого шофера в военной форме. То ли армянин, то ли грузин, он так лихо носил пилотку, что та едва держалась на его стриженой голове.

Поприветствовав командиров, прошла, направляясь к своим машинам, группа водителей. Только сейчас Яков понял, с чего это Дзюба тянул носом воздух: от кого-то из шоферов доносился устойчивый, неуловимо-тонкий аромат дорогих французских духов «Лориган-Коти».

— Прошу задержать отправку, товарищ капитан, — официально сказал Дзюба, обращаясь к Павловскому.

Тот и сам, видимо, учуял доносившийся по ветру нежный запах, поэтому, явно скрывая досаду, не возражал:

— Построить водителей?

— Да, пожалуйста...

Павловский подал команду строиться. Дзюба вызвал наряд, чтобы еще раз проверить шоферов и машины.

В это время мимо снова прошел маленький армянин. До Кайманова теперь уже совершенно отчетливо донесся запах французских духов. Скосив глаза и не поворачивая головы, Яков проводил взглядом лихо заломленную пилотку маленького водителя, уловил в его глазах то мальчишеское выражение, какое бывает у ребят, когда им удается поводить взрослых за нос. Уж очень ревностно он встал в строй, успев сменить свою пилотку на фуражку.

Пока наряд контрольно-пропускного поста досматривал личный состав и технику автороты, Кайманов обошел с другой стороны машину маленького водителя, взял с сиденья его пилотку. Пилотка испускала благоухание, словно целый букет самых прекрасных цветов.

Развернув ее и удостоверившись, что ни ампул с духами, ни тем более пузырьков в пилотке нет, Яков положил ее на место, незаметно прикрыл дверцу машины, отошел в сторону.

Проверявшие пограничники доложили Дзюбе, что ничего не обнаружили, да и сам он, пройдя перед строем, удостоверился, что ничего подозрительного нет. Павловский скомандовал «По машинам!» и уже спрятал было в полевую сумку отмеченные документы, как в это время маленький армянин пробежал мимо командиров в пилотке, с брезентовым ведром в руках, и на всех троих опять повеяло тонким, едва уловимым ароматом духов.

— Та шо ж воно такэ... — как всегда в минуту волнения переходя на украинский, в недоумении проронил Дзюба.

— Ладно, Степан, отправляй колонну, — вполголоса, так, чтобы слышал только он один, сказал Яков.

— Та ни, так отправлять неможно... — начал было Дзюба, но Кайманов остановил его:

— Я тебе говорю, можно. Отправишь, потом объясню...

Яков прошел вдоль строя машин, как бы невзначай остановился рядом со «студебеккером» маленького водителя.

— Товарищ боец, — окликнул его Кайманов. — Ладно, не выходи... Скажи мне свою фамилию и имя.

— Сетрак Астоян, товарищ старший лейтенант, — с готовностью отвечал тот. — А зачем вам, товарищ старший лейтенант?

— Так... Люблю шутников. Только учти, когда поливаешь пилотку духами, голова тоже пахнет. На пустяке погоришь... Ну... Бывай здоров, может, еще увидимся...

Кайманову и в самом деле пришелся по душе этот, видимо, не лишенный чувства юмора парень, не боявшийся угодить из-за своего пристрастия к шуткам в штрафную роту.

— Что ты ему говорил? — подозрительно спросил Дзюба, отлично зная, что не зря подошел к машине Кайманов.

— Так... Показалось, знакомого встретил...

Дзюба не поверил отговорке, но больше спрашивать не стал.

Павловский, взяв на прощание под козырек, словно бы между прочим сказал:

— Кстати, Яков Григорьевич, могу сообщить: заведует терапевтическим отделением в госпитале, где я лежал в Ашхабаде, старая ваша знакомая Светлана Николаевна Левчук...

Удар был рассчитан точно. Павловский, садясь в машину, оглянулся, чтобы проверить, какое впечатление произвело на Кайманова это известие, и Якову пришлось собрать всю свою волю, чтобы не выдать себя.

— Ты чего, Яшко? — оглянувшись на Кайманова, спросил Дзюба.

Яков уже справился с волнением и, слегка улыбаясь, провожал взглядом выезжавшую на шоссе автоколонну.

— Да вот этот... маленький водитель... шутником оказался...

— А чего ж ты от его шуток с лица сменился?

Кайманов не ответил, коротко рассказал историю с пилоткой.

— Да как же ты его отпустил? — возмутился Дзюба. — У него ж наверняка и духи есть! Чем же он пилотку попрыскал?!

— Духов у него нет, — успокоил его Яков. — Были бы на самом деле, не стал бы шутить. Духи — не терьяк, на них много не заработаешь.

— Все равно не надо было отпускать! Ишь, смелый какой нашелся — командиров разыгрывать!

— На то вы тут и поставлены, чтоб ушами не хлопать. Понравился он мне: посмеяться любит...

Кайманов говорил с Дзюбой о Сетраке Астояне, а у самого гвоздем сидела в голове мысль: «Светлана уже почти месяц, как в Ашхабаде, и до сих пор о себе ни слова... Приходила же она к нему в гавах, когда он, не надеясь уже отстоять свои права, ушел заготавливать дрова с бригадой в эти горы! Что он ей тогда ответил? Ничего. «В пещере встретились, в пещере расстаемся, — сказала ему Светлана. — Пещерный ты человек. Чужие судьбы ломаешь, своею распорядиться не можешь...»

— Яш, а что тебе Павловский сказал? — спросил Дзюба, от внимания которого не укрылась последняя сцена.

— Светлана в Ашхабаде, в госпитале... Фамилию девичью носит: Левчук...

Дзюба присвистнул:

— Ну и шо ж ты будешь делать?

— Не знаю. Жизнь покажет... Одно дело, когда молодые были... А сейчас... Война...

— А колы война, так люди не таки, чи шо? — сказал Дзюба. — Да и не старые вы оба... А як же ж Ольга?..

Дзюба хотел что-то еще сказать, но воздержался: на дороге показалась новая колонна машин.

— Извиняй, Яшко, служба, — проронил он и направился к головному «студебеккеру» встречать начальника автоколонны.

А Кайманов подумал, что даже верному Дзюбе ни слова не сказал о знакомых следах у родника и на кладбище возле могилы матери.

Мог ли он что-нибудь говорить, когда сам еще не убедился, чьи это следы? В глубине души Яков знал: все точно, проверять нечего, надо докладывать начальству и срочно принимать меры. Почему же он тянет, не объявляет, кто этот неизвестный, ради которого заставу Аверьянова подняли по тревоге, а весь отряд перевели на усиленную охрану. Надеется, что, может быть, ошибся? Померещилось? До сих пор ни разу не ошибался...

— Пройдусь-ка я от тебя пешком, — сказал он Дзюбе, — осмотрю еще раз участок за линией КСП. Коновода отправляю на заставу верхом, позвони Аверьянову, пусть покормят...

Якову хотелось побыть одному, обдумать свалившиеся на него сегодня новости.

Павловский не в счет. Какое Якову дело до Павловского? Катается он в Иран и обратно со своей авторотой, и на здоровье... Правда, одно сознание, что Павловский где-то неподалеку, уже портило настроение. А вот появление Светланы говорило Якову о многом. Вряд ли она попала сюда случайно. Хотя почему бы и нет? Фронт-то уже к Закавказью подходит... Если он захочет, то сможет не позже чем завтра встретить Светлану после совещания у начальника погранвойск.

Яков горько усмехнулся своим мыслям: ну встретятся они со Светланой, поговорят, а что дальше? Месяц она уже здесь, а он лишь случайно узнал об этом. Пройдет и еще полгода — так же могут не увидеться: оба заняты сверх всякой меры...

Раздумывая так, Яков прошел с полкилометра к тому месту, где, как он знал, был родник и можно было спокойно посидеть и привести в порядок чувства и мысли.

Светлана и Павловский вернулись из юности, словно принесли с собой то время, когда не было войны, а жизнь была вся впереди.

В мельчайших подробностях вспомнил Яков первую встречу со Светланой, когда в бурную грозовую ночь едва не съехал под откос ее санитарный возок, а потом они четверо: Яков с Ольгой, Степан Дзюба — в те времена еще рядовой солдат, Светлана — да еще в придачу задержанный с контрабандными спичками терьякеш[10] Каип Ияс сушились у костра в пещере, которую Светлана назвала по-местному — гавахом.

Вспомнил Яков и сенокос, белую палатку, надувшуюся парусом на ветру, рану, которую он нанес себе косой, спасая поздний перепелиный выводок. Зашив эту рану, Светлана сделала ему противостолбнячный укол, заставив лежать при всем честном народе вниз лицом с приспущенными штанами...

Вспомнил и радость ее по поводу его хозяйственных успехов на посту председателя поселкового Совета, и то, как она приходила к нему в барак в самый буран, когда он, вывихнув ногу, едва дотащился туда с помощью Дзюбы. Вспомнил ее приход в госпиталь, когда он лежал там с простреленной грудью.

Не так давно разменял Яков четвертый десяток, а уже столько прошло в его жизни событий, столько передумано и перечувствовано, такие у него были невозвратимые утраты, что всего этого кому-нибудь другому хватило бы и на три жизни...

Отшагав вдоль КСП по направлению к заставе, Яков остановился у ворот, оказавшихся уже запертыми, немного постоял, думая, что наблюдатель на вышке успел позвонить дежурному по заставе, а тот придет с ключом и откроет ворота: отсюда до заставы было каких-нибудь триста метров.

Но никто не приходил.

Тогда Кайманов взял камень и постучал в ворота. Лишь после этого показался на вышке часовой, что-то проговорил в телефонную трубку.

Открывать ворота пришел сам Аверьянов. Сухо доложив, что на заставе ничего не произошло, он ждал, что скажет замкоменданта.

— Дежурного, что ли, у тебя нет? — не очень приветливо спросил его Яков, — А в наряд тоже вместо солдата пойдешь?

— Уже ходил, — не сдержавшись, сказал Аверьянов.

— Если потребуется, и пойдешь! — вспылил Яков. — Не сумел солдат научить, сам будешь в наряды ходить!

— Подаете рапорт об отстранении меня от должности? — подчеркнуто спокойно спросил Аверьянов.

— А это зачем? — удивился Кайманов. — Заставой-то кто будет командовать? Получил урок, обдумай его. Ты вроде уже что-то понял, а с другим все сызнова начинать придется... Иди-ка инструктируй да отправляй очередной наряд.

Оставшись в канцелярии один, Кайманов снял трубку, попросил дежурного по штабу связать его с начальником отряда. Услышав в трубке: «Полковник Артамонов слушает», доложил:

— Товарищ полковник, участок Дауганской заставы проверил лично. Прорыва за кордон не было. След уходит в наш тыл, теряется на шоссе. Судя по характеру отпечатков, подозреваю, что женщину и ребенка в ауле Карахар убил мой бывший отчим — известный вам агент и оптовый перекупщик опия Флегонт Мордовцев... Или, — добавил он, — какой-то еще не выявленный нами его сообщник... Есть прибыть в штаб отряда, товарищ полковник, и доложить лично...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

АРТЕРИИ ВОЙНЫ

В каменном здании штаба войск пограничного округа было немного прохладнее, чем на улицах города, но и сюда проникала удушающая августовская жара.

Старшие офицеры: начальники отрядов, отдельных комендатур, политработники, — вызванные на совещание, парились, застегнутые на все пуговицы. Особенно доставалось тем, кто, как Андрей Самохин — замполит Дауганской комендатуры, — служил здесь недавно и еще не успел привыкнуть к жаркому климату Средней Азии.

Офицеры входили в приемную генерала Емельянова, здоровались с пришедшими раньше, обменивались двумя-тремя фразами и умолкали, встревоженные неизвестными пока причинами экстренного совещания, созванного командованием в период катастрофически тяжелого положения на фронтах.

После падения Ростова немцы наносили одновременно два удара, бросив силы к Сталинграду и на Кавказ. Тяжелые бои шли уже в районе Котельникова.

Не дав окружить себя в излучине Дона, но располагая гораздо меньшим количеством танков и самолетов, наши части, едва сдерживая натиск врага, откатывались к Волге.

Еще стремительнее продвигались немцы по кубанским степям на Кавказ.