Упирающаяся натура

Если же у Человека с Возможностями есть о чём попросить, он наверняка (для повышения действенности своей просьбы) сначала отстоит очередь, а свой Пропуск отдаст кому-нибудь больному и немощному (у таких и с Пропусками просьбы засчитываются).

Уверен, именно так и поступили Лидеры нашего государства, а также представители Национальной Элиты, молившие Богородицу о спасении России, и если мы об этом не знаем, так это лишь потому, что сделали они это тайно, о таких вещах для Рейтинга не рассказывают.

А если какой-нибудь важный Государственный Человек (или представитель Элиты) так не поступил, то единственно потому, что следовал поговорке «На Бога надейся, а сам не плошай»: наверняка за те 12 часов, что надо отстоять в очереди, он успевает сделать столько добрых и полезных дел, что ему и так все молитвы засчитываются.

* * *

Поклонение демократии — разновидность религии. Люди ходят на выборы (если ходят) не потому, что «надеются что-то изменить», а потому, что это положено. «Делай что должен, и будь что будет».

Нельзя рационально обосновать участие или неучастие в выборах. Рано или поздно упрёшься в дилемму: «Выборы — фикция, но участие в них — долг». Потому что выборы действительно фикция. И участие в них — действительно долг.

Парадокс в том, что чем больше здравомыслящих, интеллектуально-эмансипированных, нестадных людей отказываются участвовать в этой фикции, тем большей фикцией она становится. Легче нарисовать требуемый результат (и труднее доказать его нарисованность), когда явка тридцать процентов. Бери чистый бюллетень и рисуй. Так что демократию отменяет не только злонамеренность правительств, но и коллективная энергия неверия в демократию.

К счастью для демократии, рассудительность (штука редкая) больше нужна её противникам, чем сторонникам. Объяснять себе, почему в день выборов я иду на выборы, не нужно (иду, потому что дурак, у нас, дураков, так принято). Нужно объяснять — почему не иду. Поэтому противники демократии — штучны, а сторонники — массовы, и порядок пока ещё бьёт класс.

Живучесть любой религии прямо пропорциональна её сводимости к ритуалу. Мало кто горазд в теологии, зато все горазды святить куличи или резать баранов. Любая общественная институция сильна нерассуждающей массой, — это и есть тот самый «порядок», который «бьёт».

Теперь подумаем: за кого проголосует нерассуждающий человек на предстоящих выборах, о которых он узнал из объявления у подъезда и рекламы по телевизору?..

Вот и получается, что демократия у нас существует для «Единой России». (Или «Единая Россия» для демократии, — с логикой у меня не очень.)

Есть, правда, один момент. Многие из тех, кто пойдёт на выборы, сделают это в знак протеста, чтобы проголосовать за кого угодно, лишь бы не за «Едро». Многие из моих знакомых, например, собираются из протестных соображений голосовать за коммунистов. Скажи им кто такое лет двадцать назад, они бы не поверили. А теперь пойдут и проголосуют. Потому что «лучше коммунисты, чем эти».

Я не предлагаю всем им вернуться лет на тридцать назад и проголосовать за коммунистов заранее. Напротив, я предлагаю подумать на ход вперёд. Мысленно перенеситесь в будущее и подумайте: а кто тогда будет «лучше, чем эти»?..

Да «Единая Россия» и будет.

Так что можете уже сейчас смело голосовать за неё. Из тех же самых протестных соображений. Или вы такие мудрые, что думаете, что в будущем жизнь наладится?..

* * *

А хотя, кстати, кто её знает…

Есть одна немаловажная штука, которая произошла в России, и причиной которой стала путинская «стабильность». Раньше «партия власти» и народ в ситуации выборов находились в конфликте. Голосовать надо было за Ельцина, а народ представлял собой «красный пояс» (помните ещё такой термин?), то есть неразумное реакционное быдло, и голосовал против. Сегодня этот «пояс» голосует за власть.

Я не очень хорошо понимаю, что это, но это уже случилось.

Президент M.D

Пройдёт немного дней, два или три, и большинство пациентов согласится с тем, что, вообще-то, Прохоров… в нём что-то есть. И будут, горячась, пересказывать друг другу притчу о Савле и Павле или уж не знаю, о чём, — ум пациента гибок.

Фактически они будут поставлены в то же положение, что и персонал психбольницы, голосующий согласно популярной песне протеста. Если для того, чтобы остаться персоналом, а не быть переведённым в разряд пациентов, нужна такая малость, как выбирать Путина…

Ведь если в фильме про кусачих зомби нужно съесть ложечку кала, чтобы оказаться не подверженным вирусу, мы быстро смиряемся с этим неприятным условием и вот уже злимся на тормознутую деваху с принципами, которая в самый ответственный момент кочевряжится, не хочет есть ложечку. Мы уже презираем её за тупость и немножечко ненавидим, и от всей души считаем блондинкой… а она всего лишь-навсего не хочет глотать говно.

Так вот и тут то же самое. Если никаких других способов не быть дальше кусачим зомби, кроме как съесть ложечку говна не отыщется, значит, у Прохорова отыщется масса доселе нам неведомых достоинств и черт.

Но вообще, конечно, обидно жить в столь несовершенном мире. Вот если бы кандидатом в президенты РФ был доктор Хаус!.. Что только на первый взгляд абсурд.

Ну и что с того, что он телевизионный персонаж? А кто не телевизионный персонаж?

Ещё раз — кто?

Всего через неделю, а тем более через месяц это не покажется таким уж… непривычным. Привыкнем! Зато какой кандидатище не пропадёт. Он же попадает в электорат, как сперматозоид в яйцеклетку! Middle Class Superhero!

Кто популярнее, чем Иисус Христос?

Тот, кто ныне исполняет его обязанности.

Популярности доктора Хауса складывается из трёх слагаемых и все они работают на уровне подсознания. Во-первых, он изумительно похож на похудевшего Гомера Симпсона, — срабатывает идеологема «добейся» (а точнее, идеологема «можно»). Стоит только захотеть, и можно похудеть, как доктор Хаус, поумнеть, как доктор Хаус, поприятнеть, как он… А если можно, если точно знаешь, что можно, то уже и не нужно. А когда не нужно — это свобода.

Перефразируя «Большого Лебовски», Хаус парится за всех нас. Типа как за наши грехи (зачёркнуто) за нашу свободу.

Во-вторых, он воплощает представления о Боге для тех, кто и не подозревает о том, что имеет таковые: парадоксален, настойчив, раздражающе необъясним, кажется, что эгоистичен и жесток, а на самом деле терпелив, мудр, добр и по-отечески силён. Иногда слаб и терпит личные поражения (ср. «Моление о Чаше»), но никогда не терпит их в деле, то есть там, где, собственно, богом и работает. Как и Бог, он очень педагогичен. Любит говорить полузагадками, притчами и коанами. Часто исцеляет и порою воскрешает из мёртвых.

В-третьих, это солидный Господь для солидных господ: иногда в поле гения доктора Хауса оказываются какие-нибудь нищеброды (по социально-нравственной разнарядке), но чаще к нему попадают с поля гольф-клуба или с борта собственной яхты. Это естественно. Высококлассный специалист, многого добившийся в профессии, притягивает других высококлассных многого добившихся специалистов, ничего ужасного в этом нет. Это называется естественный отбор, его открыл Дарвин.

По сути, доктор Хаус является тем, карикатурой на что является Прохоров, а так же и любой другой кандидат-человек, произошедший от обезьяны, включая (сейчас, наверное, меня убьёт молнией) М.Б. Х-ского. Housе M.D. — это божественное начало. Middle Class Christ. Так пусть же в белом венчике седины он озарит путь дюжине апостолов Революции!

Да, трудно. Да, сломить косность миллиона воспрепятствующих этому идиотов и самого доктора, который наверняка удивится, будет нелегко. А кому было легко?

Рэндлу Патрику Макмэрфи?

Вождю, когда он поднимал питьевой фонтанчик?

По крайней мере, надо попробовать. Доктор без перчаток и маски входил в оспяной блок, чтоб спасти жизнь одной-единственной пациентки, а тут можно спасти целую страну. Пусть не самую выдающуюся и заслуживающую того, но, помилуйте, ведь у нас есть Упячка!..

Упирающаяся натура

Потрясающий фоторепортаж Екатерины Соловьёвой из сельской библиотеки (http://katias.livejournal.com/324344.htm)l. Нет там никаких ужасов, типа обвалившихся потолков и плесневеющих книжных груд, — напротив, всё очень пристойно, но это-то как раз и выворачивает душу. «Достойная бедность», или как её там.

Так иногда бывает: вид потухшего больного ребёнка ранит меньше, чем вид ребёнка-калеки, пытающегося радоваться жизни. Может быть, это слабость. От непомерного, непосильного для души горя можно попросту уйти, закрыться, а когда ток слабее, и предохранители выдерживают, — приходится пропускать сквозь себя. А может быть, это сила. В первом случае нельзя предаваться созерцанию, надо действовать (пусть даже и без надежды), а тут — есть время прослезиться, порассуждать.

Библиотека — оплот культуры; в деревне Фабрика она ещё и местный музей. С книгами соседствуют патефон, самоварная труба, вальки, чугунки… Музейными экспонатами становится то, чем мы перестаём пользоваться. Коса, ухват, угольные утюги, книги. Стенд «Опалённые войной» и стенд «Служу Отечеству».

Кабы это был взаправду музей, тогда ладно, тогда не больно. Больно оттого, что эти слова и вещи (идеологемы, ценности и понятия) пока ещё упираются. Ещё не согласны с тем, что умерли. Что их уже забрасывают землёй.

Конечно, бывают и другие библиотеки. Суперсовременный дизайн, как в офисе «Гугля», бесплатный вай-фай, гамбургеры, даже посетители — продвинутые городские мамы с детьми, получающими «развитие». В такой библиотеке вполне можно представить себе и воспитательные стенды, почему нет. Только вместо «Опалённых войной» — «История великих войн и сражений», а вместо «Служу Отечеству» — какой-нибудь «Универсальный солдат» или, там, «Зажги не по-детски». Старомодная безнадёга (в деревне Фабрика) — и перспективный жовиальный апгрейд.

Но у разных людей разные представления о достоинстве. Вспоминается сценка из фильма «Большой Лебовски»: когда Уолтеру в офисе погребальной конторы впаривают навороченную урну для праха, а тот резонно замечает: «Мы скорбящие, но не лохи!». И ссыпает милый прах в банку из-под растворимого кофе.

А тут, глядите, — сито и берестяной короб.

* * *

Проще без доказательств согласиться с тем, что книжный шкаф — это «уходящая натура», чем доказать обратное, по крохам собирая нудные аргументы. И дело вовсе не в том, что «скоро ничего не будет: ни театра, ни кино, ни книжек — одни ай-пады». Читать перестают не те, кто при первой возможности предпочитает этому занятию гейминг, шопинг, петинг и прочую реальную жизнь (хотя статистика и книжная индустрия ориентируются именно на таких людей). Эти-то как раз понемногу читают (и поддерживают отрасль наплаву, ибо много их). По-настоящему тревожный симптом заключается в том, что читать перестают становые, окончательные читатели, фундаменталисты, бетон. Те, кого от чтения отвращает никакой не ай-пад, а само чтение.

Не реальная жизнь с шейпингом захватила их, а просто читать стало… ну, не то чтобы нечего. Читать стало невозможно. Неинтересно. «Как-то странно». Тупое это дело — читать.

То, что раньше осознавали единицы: Гоголь, Толстой, Розанов (что занятие литературой — дело понарошечное, несерьёзное и немного стыдное), — что потом осознали деконструктивисты (литература с жизнью находятся в ревнивом конфликте: грубо говоря, что опишешь в литературе, то исчезает из жизни) и творчески развили постмодернисты (…а стало быть нельзя писать литературу всерьёз, про серьёзное), — всё это теперь вдруг стало достоянием массовой читательской интуиции.

Идея овладела массами. Овладела, как обычно, во сне, незаметно. Массы пока думают, что они так не думают. Тем, кто каждый день, как на работу (и как на праздник) ходит на «ярмарку интеллектуальной литературы», вышеприведённые рассуждения покажутся вздором. Не исключено, что именно потому, что настоящий-то интеллектуал теперь на ярмарку интеллектуальных книг не ходит. Не интересуется, кому там в очередной раз вручили «Большую книгу». И обходит стороной большинство книжных магазинов как места заведомо нехорошие и бессмысленные.

Чтение художественной литературы во взрослом возрасте характеризует либо баловня (такое уж у него хобби: шейпинг, каякинг), либо человека не очень зрелого. Художественная литература как почтенное, уважаемое занятие уходит в прошлое. Невозможна она после Гоголя, Толстого, Розанова и деконструктивистов-постмодернистов, как поэзия после Освенцима. То есть возможна, но лишь для тех дураков, которые не понимают, что невозможна. И дело это теперь дурацкое.

Скажем, в этом году «Большая книга» не смогла выбрать ни одного «серьёзного» (в традициях благословенного XIX века) романа. Наградили Шишкина (трогательная изящная девичья поделка), Сорокина (настольная игра для кидалтов) и Быкова, чей «Остромов…» на фоне первых двух и впрямь Лев Толстой, а на фоне Толстого — «Мастер и Маргарита». А такого, чтобы не на потеху и не на возбуждение эстетского нерва, а чтобы ахнуть — «вот как в жизни бывает», и задуматься, и долго мрачным ходить, — такого не нашли, нет.

Такого всё меньше издают и меньше пишут — чтоб не «зашквариться». Читатель, способный соединять опыт чтения с опытом жизни, считается теперь «наивным». (Он и впрямь наивен — после постмодернистов.) Выгоднее штамповать масскульт, престижнее — лелеять «эстетов» с их филологическим театром Брехта, а «наивного» читателя никто целенаправленно не обслуживает. Потухшее предложение глушит спрос, а заглохший спрос отменяет надежды на то, что ситуация как-нибудь переменится. «Наивному» традиционному читателю читать нечего, вот он это делать и перестаёт.

И при этом хнычем про кризис.

Книжная индустрия ориентируется на «спящего потребителя», который реагирует лишь на «суперхиты» (и то ещё подумает — потратиться ли ему на суперхит или, может, лучше на какую-нибудь другую приблуду), и при этом сама же жалуется, что публика-де избалованной стала, ничего, кроме суперхитов не читает.

Ни на кого другого, кроме как на читателя суперхитов, книжная индустрия ориентироваться не может «по объективным причинам», связанным с особенностями книжного распространения: легче и дешевле донести до публики два суперхита, чем двадцать две «просто книги». Однако некоторое количество «просто книг» нужно книжной индустрии «для ассортимента», то есть для того, чтобы содержать собственную сеть распространения: два хита можно и в супермаркетах продать, а вот для книжных магазинов нужно много книг. Вовсе отказаться от книжных магазинов (то есть от своей сети) тоже нельзя — будешь тогда перед супермаркетами на коленях ползать, в задницу их целовать: такие условия выкатят, что хоть закрывай лавочку.

Вот в этот ассортиментный, чёрт те для чего предназначенный тираж и умещается почти вся современная художественная литература. Там, вдали от шумных дорог, резвится весь нынешний «литературный процесс»: критики, вручатели премий, живые классики и так далее. Там же кормится и «не спящий» читатель. Получается, живые книги — для спящего читателя, а для живого читателя — спящие книги.

Тот, кто придумает, как разорвать этот порочный круг, немедленно получит Нобелевскую премию мира наличными.

Иначе ситуация будет развиваться только в одну сторону. Даже если вдруг закончится глобальный экономический кризис, и у людей появятся деньги, — появятся они всё равно в первую (и вторую тоже) очередь у жлобья, то есть у того же «спящего потребителя», которому никакой литературы не нужно (если без вай-фая и голых жоп). И всё будет по-прежнему: ночь, ледяная рябь канала, аптека и все дела.

Словом, прогноз пессимистичный. Не вижу, откуда взяться другому. Значит, скоро все там будем — в деревне Фабрика, давайте уж заранее привыкать. Это только кажется, что там плохо. Там хорошо, посмотрите ещё раз.

Об изрядной порядочности

Лев Толстой в предисловии к фильму Бондарчука «Война и мир» сказал: «Если плохие люди с лёгкостью объединяются для свершения своих отвратных делишек, то почему бы хорошим людям тоже не объединиться, чтоб заштырить этих плохих?»

Действительно, почему? Может быть, потому, что как только хороший человек объединяется с кем-нибудь на платформе хорошести, так сразу хорошим быть и перестаёт?

Ну, например. Одно из фундаментальных хороших человеческих качеств — порядочность. Стоит кому-нибудь с кем-нибудь на этом основании объединиться, как порядочность становится «изрядной».

Когда хочешь мобилизовать в себе всё, с твоей точки зрения, лучшее, наружу лезет всё худшее. И наоборот. Когда Мимино курит сигару в заграничном такси по пути в «Европа-центр, вид у него дурацкий, а когда хочет выпрыгнуть из самолёта от тоски, — нормальный вид. Выходит, когда «жизнь удалась», это значит, что она не удалась, а когда не удалась, значит, что удалась, блин? И как с этим жить?

Ответ: «тяжело». Жить с этим — трудно и непонятно. Следование принципам должно усложнять жизнь, а не облегчать её. Как только мы почувствовали, что от соблюдения того или иного принципа жизнь наша стала чуточку легче, так мы сразу и облажались.

Это универсальный закон. Но мы, конечно, слишком глупы, ленивы, трусливы и довольны собой, чтобы принимать его во внимание, а потому сделаем вид, что речь идёт не о нас, а вот, например, о порядочности. Об этих козлах — порядочных.

У порядочности холодная голова, чистые руки и тёплые ноги. Последнее особо способствует комфорту её носителей. Они редко в чём-либо раскаиваются, потому что раскаиваться им, как правило, не в чем. Редко имеют бледный вид, потому что обычно имеют глупый. А какой ещё вид может иметь совершенный человек в несовершенном мире? Или бледный — или самодовольный. Чаще наблюдаем второе.

Таким людям нравится думать, что порядочность — это совсем-совсем рядом с честью. Оно и правда так, но разница есть.

Честь связана с готовностью жертвовать. Чем? Всем. Легко пожертвовать (в уме) своей жизнью — а вот чужими жизнями? Легко пожертвовать (в уме) достатком — а как насчёт того, чтобы достоинством? Честь — это же инструмент по сохраненью достоинства. Не всегда «дело чести» — твоё личное дело. Нередко оно совсем не твоё.

«Порядочный» готов пожертвовать собственным благом, но не собственными представлениями о благе, поэтому он не станет военачальником (посылающим на смерть), разведчиком (перманентно лгущим и предающим), правителем (заготавливающим лес, а не щепки), да и просто «служилым человеком» (тем самым треклятым «винтиком», быть которым якобы стыдно — непременно нужно тетешкать свои рефлексии). А если всё-таки станет — пользы делу не принесёт и хорошо ещё, если не навредит.

Поэтому в извечной российской борьбе двух зол: врагов внутренних (будь то лень, пьянство, мздоимство, дураки, дороги и Путин) и врагов внешних (будь то поляки, американцы, инопланетяне и мировой сионизм), — порядочные раз за разом оказываются на стороне внешних. Что объединяет человека эталонной порядочности Григория Шалвовича Чхартишвили с человеком эталонной гражданской совести Виктором Анатольевичем Шендеровичем? Ну не порядочность же… Объединились против внутреннего врага-с.

Не удивительно, что патриотизм в список порядочных добродетелей не входит. Считаете ли вы себя порядочным человеком? А употребляете ли вы слово «патриотизм» без кавычек?

Легко быть за справедливость, когда никаких тебе моральных убытков от этого — доходы одни. Никакого мужества не нужно для этого. А когда мужества не надо, сразу как-то легче и приятнее становится жить. А ради того, чтоб жить было легче и приятнее, человек способен горы свернуть. Так все «перемены к лучшему» и обтяпываются, и кому какое дело, что оказываются они переменами к худшему, если это происходит ПОТОМ?

И хотя Новое счастье, как новый друг, — всегда оказывается хуже одной второй старого, я ни о чём не жалею. Ведь высшая мудрость в том, что потом, когда жизнь не заладится, она как раз и заладится (в соответствии с Универсальным законом), так что ни на кого из павших жертвой жажды порядочности со стороны заведомо непорядочных лиц и государственных институций я зла не держу, а выражаю, наоборот, чувство глубочайшей признательности за то, что не поленились, вышли на площадь и честно сказали там от моего лица, всё, что я об этом думаю.

Я сурковская пропаганда

Чем интеллигенция отличается от народа? Тем, что интеллигенция думает о народе (не важно, что), а народ об интеллигенции — нет.

Интеллигенция может, например, думать: «Ах, народ, там у него такая соломка! Хорошо с утречка, отряхивая плечиком молодецким…» А может, например, думать: «У-у-у, тёмное, стихийное, с вилами, с бычками в томате… Охотный Ряд, Черкизон!» И быть при этом хоть кем — хоть дворником, хоть истопником, хоть работником сельского хозяйства (бывает и «народная интеллигенция»). Критерий на всех один. Думаешь о народе, сволочь, значит, ты интеллигенция. Не думаешь, гад, — значит, народ.

Ещё интеллигенция думает о себе: «Чем интеллигенция отличается от народа?..» А народ о себе не думает. Поэтому у него выходит ходить. Принцип сороконожки. Думающий о себе народ перестаёт быть народом.

Недаром в народе говорят с осуждением: «Слишком много думает о себе…» Или: «Воображала!» Или с оттенком пренебрежения: «Подумаешь!..» И когда советуют: «Не думай о себе — думай о людях», — это не значит, что надо думать, а значит, что нужно думать о том, что люди СКАЖУТ. Сказать — это очень часто уже поступок, а думать — никогда не поступок, нет…

Известно: что показывают по телевизору, то исчезает из жизни. При социализме показывали надои, при капитализме — веселье. Книжки пользуются популярностью тоже такие, в которых описано то, что из жизни уже исчезло, потому что, если описывается то, что ещё не исчезло, нам это кажется либо неважным, либо неправдоподобным (такой эффект восприятия называется «аберрация близости»).

Всё это происходит оттого, что между рефлексией и поступком пролегает пропасть. Помните статью И.С. Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот»? Гамлет много размышлял и ничего не мог поделать; делать что-либо ему было тошно, скучно. Дон-Кихот не раздумывая бросался в бой, но результаты его поступков оказывались плачевны, потому что голову включать он обычая не имеет.

Из обдумывания пропасти между бытием и обдумыванием выросли со временем такие штуки, как постструктурализм, деконструктивизм и постмодернизм. И хотя считаются они изобретениями преимущественно французскими, начало им положили русские писатели. Кроме Тургенева, вспомним Лермонтова, чей Печорин говорил: «Жизнь свою я прожил в уме, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание хорошо известной ему книги» (цитирую по памяти, извините).

А ещё были Гоголь, Толстой, Розанов… Не даром же интеллигенция, как и водка, по умолчанию — русская.

Вот революция — та французская, да. На её примере (как и на примере любой из русских) можно проследить следующую закономерность: «Учредительное собрание — Якобинская диктатура — Термидорианский Конвент». Или: «Февральская — Октябрьская — Проклятый Сталин». Или: «Перестройка — Реформы — Стабильность».

Когда революция начинается, интеллигенция играет главную роль. И поскольку она умная, рефлексирующая и совестливая, всё происходящее кажется поначалу очень лучезарным и правильным. Но между проектом и воплощением, как между означаемым и означающим в постструктурализме, оказывается пропасть. То, что начиналось хорошо, продолжается очень плохо, а заканчивается — попытками разгрести обломки и сохранить хоть что-то.

Причём, интеллигенция этими попытками, как правило, недовольна. Она-то помнит, как задумано было! И, по обычаю своему выдавать то, что происходит у неё в голове, за то, что происходит на самом деле, сначала (когда всё уже очень плохо — нет хлеба и мебель жгут), считает, что это вот так неожиданно, но исторически справедливо осуществляется её задумка, а потом — оплакивает «предательство идеалов».

И всё же исторический опыт накапливается. Колесо сансары вертится неизменно, но что-то там наматывается на него. Смотрите:

Постструктурализм: «Адекватно реализовать задуманное невозможно». (Ленин и крах Мировой революции.)

Деконструктивизм: «Реализация зависит не от объективных законов, а от субъективного произвола делателя». (Сталин и Предательство Идеалов.)

Постмодернизм: «Надо не делать, а делать вид». (В. Ю. Сурков.)

Последний тезис снимает актуальность первых двух. Как уже неоднократно (надеюсь) было замечено, сурковская эпоха в российской общественной жизни была полным и, хочется надеяться, окончательным (в том смысле, что продолжения не будет) торжеством постмодерна в отдельно взятой стране. Вместо общественной жизни — симулякр общественной жизни. Означающее, которое со всем усердием означает то, чего нет. Нет никаких «наших», нет никаких «правых сил», никакого «парламента», никакого «президента», в конце концов. Но они обозначены, а значит, как бы есть, и душа спокойна.

Неприятность заключается в том, что постмодернизм (как и коммунзим, как и «Конец истории») — явление из разряда «вершинных». Он ни к чему не ведёт, потому что им всё заканчивается. По самой природе своей постмодернизм не может ответить на вопрос «что будет дальше». Ну что, в самом деле, может быть после Суркова? Только назад в пещеры, обратно к политической борьбе с непредсказуемым результатом и Нестабильности… А значит, предусмотреть это самое «дальше» и принять против него предупредительные меры постмодернизм тоже не может. Поэтому так быстро заканчивается.

Глобальный постмодернизм отменён мировым кризисом и готовностью к новой мировой войне. Тотального Суркова отменили кризис и мировая война, а вовсе не Болотная площадь. Его отменило «всё плохое», а вовсе не «всё хорошее».

«Всё хорошее» никогда не добивается своего. И тем, кто сегодня обуян революционными настроениями, хорошо бы отдавать себе в этом отчёт. Вы не часть той силы, что вечно хочет добра. Вы составная часть кризиса и мировой войны.

С понимания этого банального факта я и предлагаю всем начинать обдумывание своего участия в происходящих событиях.

Продолжение ряда

Удивительное существо — человек. На улицу из подъезда выйдешь, — вроде все нормальные, все куда-то идут, лица озабоченные, у всех дела, дети. Не забыть лекарство зайти купить…