Помоги проекту - поделись книгой:
Я забыла спросить у баронессы, была ли ты вчера на балу у Нины Карской. La baronne m'a dit, qu'en general c'etait tres brill ant[56]. Я собиралась ехать, но вдруг почувствовала себя хуже, да и, по правде сказать, у меня слишком тяжело на душе, чтобы таскаться по балам. Костя в свете теперь почти не говорит со мной, он уверяет, что не хочет меня компрометировать. Как странно, что прежде он вовсе не думал об этом, а теперь, когда мне все равно, что будут обо мне говорить, и когда я готова все отдать за каждое его ласковое слово, он начал заботиться о моей репутации. Да и ко мне он ездит все реже и реже. Ты говорила мне, что я сама в этом виновата, что я слишком надоедаю ему своими приставаниями, ревностью и шпионством, что я должна быть всегда спокойной и веселой, если хочу удержать его... Но откуда же мне взять это спокойствие, как мне притворяться веселой, когда кошки скребутся в сердце? Ты говоришь:
Твоя
Сейчас получила я, милая графиня, записку о переменах, которые Вы думаете сделать в Обществе, и очень ценю то, что Вы считаете нужным советоваться с такой глупой старухой, как я. Все, что Вы предлагаете, прекрасно, и я только жалею, что мне раньше это не пришло в голову. Впрочем, я и сама думала, что секретарь должен служить без жалованья и быть из нашего круга, но, на беду, тогда мне подвернулся этот Оптин с семью человеками детей, и я через жалость назначила ему полторы тысячи жалованья в год. Вот и показал он мне жалость!
Моя закадычная приятельница, графиня Анна Михайловна, к концу зимы непременно сойдет с ума, каждый день слышишь про нее что-нибудь новое. Вчера баронесса Визен заехала к ней утром и еще на лестнице услышала какие-то рыдания. Вбегает она по своему обычаю без доклада в гостиную и видит, что Анна Михайловна катается по ковру и в истерике воет. В это время входит Варя — тоже вся в слезах — и объясняет: «Представьте себе, что мы сегодня не приглашены на маленький бал. На маму это так подействовало оттого, что это случается с ней в первый раз в жизни». Но лучше всего то, что все эти слезы лились понапрасну. Просто вышла какая-то ошибка; перед самым обедом принесли приглашение, и через несколько часов этих всех скорбящих повезли на бал с опухшими глазами. Зная хорошо графиню Анну Михайловну, я вполне верю этой истории, но тоже не могу не сказать: какая счастливая эта баронесса! Ведь попадет же она всегда на такую сцену, о которой потом может трубить целую неделю. Отчего это со мной никогда не случается?
Ваша
Милая графиня. Сейчас, воротясь из театра, мы нашли у себя официальную бумагу, в которой Вы уведомляете жену об избрании ее в члены Вашего Общества и предлагаете мне исполнять «безвозмездно» должность секретаря. Жена моя в восторге, и завтра мы поедем вместе Вас благодарить, а пока не могу не выразить Вам моего восхищения перед гениальностью этой мысли. До сих пор я буквально не мог вырываться из дома, но теперь поневоле придется возить к председательнице всякие доклады и сметы. Обещаю служить хотя и безвозмездно, но очень усердно. Очень также хорошо, что Вы наняли помещение для Общества на Васильевском острову — подальше от нескромных взоров. Будем надеяться, что в эти частные заседания не проникнут даже всевидящие очи баронессы Визен.
Вы вчера спросили у жены, откуда у нее это жемчужное ожерелье, которое произвело такой фурор на большом балу, и она ответила, что получила его от бабки. Это неправда. Она купила его в Слободске почти даром (за 3500 р.) у Медяшкиной, приживалки Вашей покойной тетушки. Медяшкина уверяла, что только крайность заставляет ее расстаться с подарком ее благодетельницы, и обязала жену клятвой, что она никому не скажет об этой покупке. Но я не клялся, а потому могу сказать правду.
Как низкопоклонный секретарь, лобзаю подобострастно руку моего нового начальства.
P. S. Если бы мне теперь посчастливилось еще найти какого-нибудь египтолога, который согласился бы разбирать с женой иероглифы, тогда моя семейная жизнь устроилась бы совсем хорошо.
Вот уже почти две недели, что я тебя не видала, моя милая Китти. Я, конечно, не могу упрекать тебя, потому что знаю, как ты занята выездами и делами Общества, которое под твоим управлением начинает, кажется, приносить пользу. Но все-таки, если ты найдешь свободную минуту и приедешь навестить больную, то это будет настоящее доброе дело. Я все еще очень слаба.
Костю я почти не вижу. Я пробовала последовать твоему совету и в последний раз, что он был у меня, не расспрашивала его ни о чем, не сказала ни одного упрека, стараясь казаться веселой,— ну, и что же? Он уехал, с тех пор прошла неделя, и я не имею о нем никакого известия. Даже в полковом приказе не упоминалось ни разу его имя.
Нет, Китти, во всем этом никакой моей вины нет. Прежде я и приставала к нему, и ссорились мы до слез, и все-таки он приезжал на другой день. Тут произошло что-то такое, чего я не знаю и что постепенно каждый день уносит мое счастье. Я это почувствовала уже давно,— в первые дни после его возвращения из деревни. Ты будешь смеяться над моим поэтическим сравнением и опять назовешь меня русской madame Girardin[60], но мне это счастье представляется какой-то большой, очень красивой птицей, которая когда-то высоко летала над землей и у которой каждый день кто-то вырывает перо из крыльев. Она взлетает все ниже и ниже и скоро совсем перестанет летать.
Через два дня начнется масленица, у меня куча приглашений, но я никуда не поеду и буду беречь силы для folle-journee[61]. Надеюсь, что меня пригласят, как в прежние годы. Не знаю — отчего, но мне ужасно хочется быть на folle-journee. Может быть, оттого, что это последний бал сезона, а до следующего сезона мне дожить не суждено. В последний раз посмотрю на этот блеск, на эту суету, которую я так любила когда-то, а потом... Что будет потом? Как-то страшно и думать. Близкой смерти я не жду,— ведь никакой серьезной болезни у меня нет,— но все-таки у меня такое чувство, что вот-вот что-то оборвется и после ничего не будет. Может быть, жизнь моя тоже вроде той птицы, о которой я говорила; кажется, и у нее перьев остается немного.
Сегодня я проснулась здоровая и веселая, какою была год тому назад. Первая мысль, как всегда, о Косте, посмотрела на часы; десять часов,— значит, он приедет через два часа с четвертью. Это состояние длилось с минуту, потом я опомнилась, мне сделалось невыносимо горько, я упала опять на подушки и долго лежала с закрытыми глазами. Мне хотелось остаться так на целый день и никого не видеть, однако приехал доктор, пришлось встать, потом было еще несколько неинтересных гостей. Перед обедом заехала баронесса Визен и привезла целый короб всяких сплетен. Она очень смешно рассказывала, как наши дамы осаждают преосвященного Никодима, который не знает, куда от них спрятаться, как Анна Михайловна совещалась с ним о туалетах своих дочерей, а Катя Вараксина назвала его «преждеосвященный владыко», как княгиня Кривобокая спрашивала, нет ли у него особой молитвы о скорейшем замужестве дочери, как Нина Карская пригласила его на обед, за которым преосвященный ничего не ел, потому что все блюда были мясные, и т. д.— все в этом роде. Меня эти глупости немного развлекли; потом был обед, во время которого Ипполит Николаич несколько раз бросал на меня строгий, испытующий взгляд. Он не знает, в чем дело, но на всякий случай смотрит строго. Потом прошел долгий, томительный вечер. Я почему-то имела слабую надежду, что сегодня приедет Костя, но никто не приехал. Наконец, дети улеглись спать, Ипполит Николаич уехал в клуб, я осталась одна и нашла себе утешение — поболтать с тобой. Я бы еще долго писала тебе, но меня опять начинает знобить и вся голова в огне. Заезжай ко мне завтра, если можешь. Я не смею звать тебя обедать, но как бы я была этому рада. Ne m'abandonne pas, ma chere, ma bien bonne Kitty! Si tu savais a quel point je suis seule et miserable!
A toi comme toujours
Милая графиня. От большой радости я не могу спать; встала с постели, зажгла свечи и хочу этой радостью поделиться с Вами. Сейчас, возвращаясь с folle-journee, Наденька мне объявила, что она невеста Кости Неверова. Завтра в час он приедет ко мне делать предложение, а до тех пор я не засну от нетерпения. Еще сегодня, когда я Вам указала на них во время мазурки, Вы пожали плечами и сказали: «Ну, здесь ничего не выйдет». Вот видите, милая графиня, Вы гораздо умнее меня, а в иных случаях сердце бывает проницательнее ума, особливо сердце матери, изнывшее от долгого ожидания.
Конечно, если взглянуть на все это беспристрастно, нельзя сказать, чтобы партия для Наденьки вышла очень блестящая. Имя он несет хотя и старое дворянское, но совсем незнатное, родства тоже никакого нет. С его матерью я была знакома в молодости, она и тогда уже начинала пошаливать; но когда она бросила свой чепец через мельницу[63], я перестала ее видеть. Теперь она женщина благочестивая и почтенная, преосвященный Никодим знает ее хорошо. Состояние у нее очень большое, но неизвестно, что она даст сыну. Осенью она вызывала сыновей для раздела имения, но потом передумала и отложила. По правде сказать, я в своем зяте вижу два достоинства: сложение у Него богатырское и танцует отлично. Об остальном лучше не будем говорить, хотя Наденька и жужжала мне в карете: «Он очень, очень умен, только он от всех скрывает это нарочно, а мне открыл». Ну, и слава богу, что открыл! Будь Неверов постарше и начни он ухаживать за одной из моих первых дочерей, я бы затворила ему свою дверь, а для Наденьки и этот хорош: ведь ей — теперь можно сказать правду — не двадцать четвертый год, а двадцать шесть с хвостиком. Опять и то правда, что всякий брак — лотерея. Уж, кажется, завидные были женихи мои четыре зятя, а никак с ними ладить не могу: авось полажу с тем, который поплоше.
Хотя у нас уже начался пост, но откладывать объявление о такой радости я не в силах, а потому прошу Вас пожаловать ко мне вместе с графом во вторник, в 7 часов, на постный обед, чтобы выпить здоровье жениха и невесты. Ведь шампанское — не скоромное. За этим обедом вы увидите, до какой степени будет мил и обворожителен Петр Иванович, и, вероятно, удивитесь этой загадке, а разгадка в том, что я дала обещание заплатить все его долги (в третий раз), как только Наденька будет объявлена невестой.
Итак, до свиданья, моя милая графиня, искренно Вам преданная
P. S. Ваша приятельница Марья Ивановна будет, может быть, недовольна этой свадьбой, ну, да что делать: на всех не угодишь.
Многоуважаемая графиня Екатерина Александровна. Простите, что беспокою Вас в столь ранний час. Жена моя, не выезжавшая около месяца, вдруг собралась вчера на folle-journee, но когда она оделась, ее начала бить такая лихорадка, что я почти силой удержал ее дома. Вечером у нее был бред, но часам к пяти утра она успокоилась и заснула. Сегодня в десять часов приехала эта несносная баронесса Визен, ворвалась в спальню жены, разбудила ее и, вероятно, чем-нибудь расстроила, потому что после ее отъезда Мери пришла в такое ужасное нервное состояние, что я совсем потерял голову. Она решительно не желает видеть доктора и неотступно требует Вас. Ради бога, приезжайте сейчас. Вы одна можете ее успокоить. Для скорости посылаю Вам карету, которая была заложена для меня.
Глубоко Вам преданный
Милая графиня, теперь только первый час, а Вы уже ускакали из дома! Я заехала, чтобы сообщить Вам очень интересную новость: старший Неверов женится на Наденьке Кривобокой; это решилось вчера на folle-journee. Он в этом году непременно должен был на ком-нибудь жениться, потому что иначе его мать не соглашалась выделить ему курское имение. Il parait, que ce vieux renard de Никодим a aussi manigance dans cette affaire[64], недаром княгиня Кривобокая ездила к нему каждое воскресенье. Excusez mon griffonage:[65] пишу у Вас в швейцарской, на клочке бумаги, и очень тороплюсь, j'ai encore une masse de courses a faire.
Bien a Vous
P. S. Нина Карская после своей триумфальной зимы уезжает завтра за границу, но скрывает это от всех, чтобы избежать расспросов: куда, зачем и т. д. С графиней Анной Михайловной произошел опять смешной случай. На днях она написала князю Борису Ивановичу письмо, в котором просит представить ее зятя Вараксина в камер-юнкеры непременно к пасхе, но от сильного волнения ошиблась и вместо камер-юнкера написала: в камер-пажи. Князь, которому она смертельно надоела, ответил ей, что с этим прошением она должна обратиться в Пажеский корпус. Vous voyez d'ici sa fureur![67]
Многоуважаемая и добрейшая графиня Екатерина Александровна. Согласно моему обещанию, спешу написать Вам о нашей бедной больной. Ее душевное состояние в продолжение всей дороги внушало мне самые серьезные опасения. Она упорно молчала, а если ей случалось ответить на какой-нибудь обращенный к ней вопрос, то каждая ее ничтожная фраза переходила в истерическое рыдание. Отъезд наш произошел так внезапно, что я не успел послать нужные распоряжения в деревню, где мы не были пять лет. Управляющий получил мою депешу за несколько часов до нашего приезда и должен был уступить нам свой флигель, потому что остановиться в нетопленном доме было немыслимо. Первые три дня мы жили все с детьми, гувернанткой и учителем в четырех маленьких клетушках и очень бедствовали; теперь понемногу все пришло в порядок. По счастью, в десяти верстах от нас, в уездном городе живет наш старый друг доктор Флешер, которого Мери знает с детства и у которого согласилась лечиться. Главное лекарство, которое он прописал,— моцион на чистом воздухе, и Мери исполняет это охотно. Погода у нас чудесная: все время 2—3 градуса мороза без ветра. Сегодня ровно неделя, что мы здесь, и жене видимо лучше. У нее появился аппетит, спит она больше, разговаривает о разных предметах, и хотя все ее суждения отзываются крайним пессимизмом, но это легко объяснить долгим напряжением нервов. Примечательно, что с самого выезда из Петербурга у нее не было ни одного приступа лихорадки.
Теперь я не знаю, какими словами благодарить Вас, добрейшая графиня, за то горячее участие, которое Вы приняли в Мери, и за ту энергию, с которой Вы убедили и ее и меня немедленно уехать из Петербурга. Флешер говорит, что это ее спасло и что каждый лишний час, проведенный в Петербурге, мог повести к большим усложнениям. Жена сознает всю цену Вашей услуги и несколько раз порывалась Вам писать. Вчера она даже принялась за письмо, но, написав две-три фразы, не могла удержаться от рыданий, так что я уговорил отложить это до другого дня и принял на себя ответственность за ее молчание, которое при других обстоятельствах было бы непростительно.
По мнению Флешера, которое я вполне разделяю, болезнь Мери произошла оттого, что ее слабый организм не мог выдержать нелепого светского образа жизни и сопряженных с этою жизнью бессонных ночей. Надо надеяться, что с будущей зимы моя жена, умудренная горьким опытом, поведет свою жизнь иначе.
Если ее выздоровление будет идти такими же верными шагами вперед, я предполагаю дней через десять ехать в Петербург, куда меня призывают служебные обязанности, а в конце апреля взять отпуск и приехать сюда на все лето. Само собой разумеется, что в день приезда я явлюсь к Вам и сообщу Вам все подробности на словах.
Безмерно Вам преданный
Милая Китти, посылаю тебе ключ от моего письменного стола. Вынь, пожалуйста, две тысячи и пришли их мне в клуб. Я в большом проигрыше и не хочу оставаться должен. Но так как Григорий болен, а с другими людьми посылать опасно, то попроси Мишу Неверова — он, вероятно, торчит у тебя — свезти пакет в клуб и вызвать меня в швейцарскую. Деньги лежат налево, под большим синим конвертом.
Стеша, Маня, Пиша, Паша, весь хор и все чавалы, а в числе их и я, Митька, пьем здоровье нашей обожаемой графини и напоминаем ей обещание посетить опять нашу матушку-Москву белокаменную.
Любезнейшая сестра о господе и Сиятельная Графиня. Щедрый Ваш дар в пользу страждущих, попечению моему вверенных, я получил и шлю Вам мое усердное благодарение, хотя небезызвестно мне, что скромность Ваша чуждается благодарности... Что я говорю? Не только чуждается, но еще всемерно оную умаляет и отвергает.
Но если бы и довольно было скромности скрыть вовсе под своей завесой тьму тем благотворении Ваших, то самая Ваша жизнь к счастью и назиданию человечества под сим желаемым Вами спудом оставаться не может. Верная и добродетельная супруга, чадолюбивая и нежная мать, послушная и усердная дочь единой истинной церкви, Вы, как некий светильник, стоите на месте горнем, для всех взоров открытом, и мимо идущие люди недоумевают, чему более им дивиться надлежит: красоте ли внешней сего бесценного сосуда, или же его внутреннему негасимому свету.
О пожертвованной Вашим Сиятельством сумме будет завтра доложено мною известной Вам Высокой Особе.
Поделиться книгой: