Помоги проекту - поделись книгой:
Я не виноват, если даже солидные французские путеводители рекомендуют начинать прогулку по замку со сцены, разыгранной великим соблазнителем во Дворе Белой Лошади, и с мудрой мысли императора (надиктованной им уже на досуге в ссылке) о том, что Фонтенбло – это «истинное обиталище королей, дом веков». На сей раз император не солгал: короли и впрямь обитали в Фонтенбло издавна. Строительство укрепленного замка велось при Людовике VI, и замок уже существовал к середине XII века, при Людовике VII. Реконструкцией и расширением замка в 1528 году занимался по приказу короля Франциска I парижский мастер Жиль ле Бретон. Новый, ренессансный замок строился на фундаменте старого, но все в его декоре было новым для этих мест. Большой знаток искусств, король пригласил из Италии знатных мастеров, вроде испытавшего влияние Микеланджело флорентийца Россо, вроде Приматиче из Болоньи, работавшего ранее у Джулио Романо в Мантуе. Уже при Франциске I замок Фонтенбло становится истинной сокровищницей произведений искусства и рукописных коллекций, становится, по выражению Вазари, «новым Римом».
Замок разрастается при последних королях династии Валуа и приближается к нынешним своим очертаниям при короле Генрихе IV. Новая плеяда художников (называемая иногда Второй школой Фонтенбло) без устали трудится над украшением замка.
До самой Французской революции (и конца, как тут выражаются, Старого режима) двор ежегодно выезжает в Фонтенбло на сезон охоты. Свита и королевская администрация становятся здесь все более многолюдными, однако расширение и умножение помещений (даже при Людовике XV) не ведет к обновлению замка и к перестройкам, на которые решается только Мария-Антуанетта.
Понятно, что в пору Революции замок был разграблен, так что при Наполеоне I было потрачено немало усилий для его восстановления, а также для устройства так называемых Малых апартаментов. Восстановление продолжалось и при Луи-Филиппе, и при Наполеоне III. Так что нынешнему посетителю замка есть на что посмотреть. И он глядит ошалело, слушая скороговорку гидов:
– Обратите внимание: со стороны сада Дианы – галерея Дианы, малый салон королевы или салон фрейлин, живопись XVII века, резьба по дереву, салон Марии-Антуанетты, комната королевы – сперва Марии Медичи, потом Марии-Антуанетты, комната Марии Лещинской… На этой кровати Мария-Антуанетта никогда не спала, высочайшие особы пользовались ею только с XIX века, а вот еще одна спальная – отметьте, помпейский стиль, архитектор Марии-Антуанетты, маленький кабинет с потолком работы Буше, стенопись Менша… Вот здесь Наполеон снова пытался себя отравить после отречения, в ночь с 12 на 13 апреля (бедняжка, все его попытки отравиться отчего-то кончались неудачей. –
По соседству гид-конкурент столь же энергично и монотонно повествует о великолепных празднествах Людовика XIV, украсившего замковый сад фонтанами и водопадами, и о дворцовых событиях:
– Во время веселой королевской охоты 1683 года, происходившей всего через несколько дней после грустной кончины Ее Величества королевы, случилось новое несчастье: Его Величество король упали с лошади и сломали руку. Зато Его Величество нашли весьма умелую и нежную сиделку в лице мадам де Ментенон, вдовы сочинителя Скаррона. Для мадам де Ментенон были оборудованы особые покои… А это Генрих II. Он неустанно на протяжении 12 лет украшал замок, посвящая сады, дворы и гостиные богине Диане, понятное дело – во славу своей божественной возлюбленной Дианы де Пуатье. Впрочем, после смерти короля Диану сильно потеснила королева Екатерина Медичи, заменившая архитектора Дианы Филибера Делорма своим соотечественником-итальянцем… Да, кстати, вы, наверно, заметили, что при короле Генрихе IV итальянские влияния в Фонтенбло уступают место фламандским…
Ошалелый экскурсант пытается запомнить эти бесконечные перечни архитекторов, художников, скульпторов, названия шедевров и, отчаявшись, восклицает: «Боже, что за огромный музей этот замок Фонтенбло!»
Вместе с группой мы выходим в сад, минуем партер Ле Нотра, стоим над бассейном Тибра… Как вода, утекает время нашей бесценной жизни. Но веками стоит прекрасный замок Фонтенбло.
Близ огромного замка, требовавшего обслуги, с неизбежностью разрасталась среди леса деревенька Фонтенбло, которая достигла размеров вполне приличного (по здешним скромным масштабам) города. Знать тянулась к королевскому замку. Уже и триста, и четыреста лет назад в городке появились свои дворцы и виллы, в которых жили французская знать и высокие гости Франции – скажем, датский король, польский король, русский император Петр Великий, английский король и шведская королева, папа римский. С течением времени иные из дворцов стали обыкновенными гостиницами. Во второй половине XX века в городке Фонтенбло разместились многие международные институты и научные центры, штаб НАТО, международные коллежи и школы. Несколько старинных особняков можно и ныне увидеть на знаменитой улице Сент-Оноре, а также на бульваре Мажента. Кроме необъятного замкового музея в городе есть еще Наполеоновский музей искусств и военной истории, Музей фигуративного искусства, а также знаменитый Ипподром, где проходят скаковые соревнования на Большой приз Фонтенбло и еще не меньше дюжины других состязаний ежегодно. Скачки здесь проходят аж с 1776 года. В Фонтенбло есть чем занять самого ненасытного туриста…
На восточной и южной окраине леса Фонтенбло – прогулка по берегу реки Луэн
Если пойти пешком через парк к востоку от Фонтенбло, то очень скоро войдешь в деревню Авон (Avon), с которой связано много старинных историй и легенд (в том числе и легенда о норманнском нашествии VII века). Авонская церковь Сен-Пьер до 1663 года была приходской церковью королевского замка. Ныне в этой церкви близ алтаря, как и на местном кладбище, можно отыскать на старинных надгробных плитах весьма известные имена. Скажем, имя маркиза Мональдески, фаворита прославленной королевы Кристины Шведской, убитого в 1657 году в Оленьей галерее замка. Или имя художника Амбруаза Дюбуа, который умер в 1615 году.
Авон на протяжении веков снабжал замок овощами и прочей провизией. В Авоне размещалась фарфоровая фабрика, на которой трудились художники Второй, барбизонской, школы Фонтенбло. К Авону относятся и две знаменитые усадьбы, о которых следует сказать несколько слов. В имении «Парк Бель-Эба» некогда была обширная псарня короля Генриха IV. В конце XIX века, когда псовой охоты здесь больше не было, имение принадлежало известному издателю музыкальных произведений Огюсту Дюрану, у которого перебывали в гостях многие музыкальные знаменитости. Сын Дюрана, продолжая отцовские традиции, открыл здесь «Американскую музыкальную консерваторию Фонтенбло».
Второе знаменитое имение – «Аббатство Бас-Лож». В Средние века здесь был монастырь кармелитов. Одним из поздних владельцев имения стал некто месье Карреар, который был знаменит тем, что спасся на плоту (он был одним из пятнадцати счастливцев) после гибели французского судна «Медуза» в 1816 году. А в начале 20-х годов XX века в поместье водворился со своими поклонниками и, главным образом, поклонницами таинственный «русский маг», армянин с Кавказа Георгий Гурджиев. Это знаменитое имя встречается в справочниках и энциклопедиях, где Гурджиева называют то философом, то эзотеристом, имевшим во Франции и в других странах много последователей. Мне довелось читать разрекламированное произведение позднего Гурджиева «Вестник грядущего добра», и чтение этого неудобоваримого и безграмотного текста напомнило мне мемуарные записки вдовы Н.Н. Евреинова, которая писала (со ссылками на мнение своего знаменитого мужа), что тифлисский маг был просто гипнотизер, шарлатан и бабник. Но может, чтобы постигнуть величие Гурджиева и его невыразимых теорий (как постигли их его взрослые, богатые и весьма влиятельные ученики-иностранцы), мне, как и А. Кашиной-Евреиновой, не хватило веры в магов и в магию. Как и прочие маги, Гурджиев брался за исцеление всех болезней. Новозеландская писательница Кэтрин Мэнсфилд, страдавшая от туберкулеза, приехала в надежде на исцеление в гурджиевское поместье близ Авона в 1923 году и очень скоро там умерла. (Возможно, именно тот факт, что писательница жила в этом имении, и навел автора одного солидного французского путеводителя на мысль, что Кэтрин Мэнсфилд его купила. Сдается мне, что у писательницы уже давно не было денег, так что имение, скорее всего, купил сам Гурджиев или кто-нибудь из его богатых адептов.) Георгий Гурджиев умер в 1949 году и был похоронен на местном кладбище в Авоне.
Продвигаясь от Авона на восток, мы вскоре выйдем на берег реки Луэн неподалеку от ее впадения в Сену. Здесь, у края леса Фонтенбло, у берега Луэна стоит Море́-сюр-Луэн (Moret-sur-Loing), прелестный городок, который обожают истинные ценители Франции. Крошечный городок-крепость, многократно увековеченный на полотнах художника Сислея, похороненного на здешнем кладбище. Впрочем, городок этот известен был еще и до Сислея, и до развития туризма. И главным образом (как это ни смешно нынче) благодаря своему важному стратегическому положению. Ибо здесь как раз и проходила граница между владениями французских королей и владениями герцога Бургундского. Городок, который в XV веке звался еще Море́-сюр-Гастинуа, был окружен почти полуторакилометровой длины крепостной стеной, укрепленной вдобавок двадцатью массивными сторожевыми башнями. Со стороны Парижа и сегодня в город входишь (самые ленивые въезжают) через великолепные крепостные Парижские ворота XII века, которые называют также воротами Самуа (Самуа, если помните, та самая деревушка на Сене, где похоронены князь Трубецкой и князь Орлов). Неленивый турист непременно остановится перед редкостными средневековыми воротами и полюбуется на Божью Матерь с младенцем (1550 год), разберет, хотя бы по слогам, старинную латинскую надпись – «Уни стат спес беати…», что значит: «Вся надежда на небесную благодать». На нее одну и уповаем, на что еще уповать – не на крепостные же ворота…
ЦЕРКОВЬ В АВОНЕ
Фото Б. Гесселя
Слева от ворот лежит пушечное ядро, безобидный свидетель каких-то былых небезобидных баталий. Кого уж оно лишило бесценной жизни, почтенное это ядро, и за что? Может, великий Наполеон хотел приумножить свою славу? Может, король с герцогом дрались за приумножение своих земель и доходов? Боевой был город Море́. После сражений 1430 года король Карл VII добавил к гордому гербу города еще и каменный щит.
Сообщают, что, одержав победу над австрияками, гордость французской нации Наполеон Бонапарт двинулся к северу, но вскоре напоролся на Море́-сюр-Луэн, за стенами которого засел четырехтысячный австрийский гарнизон. Бравый артиллерийский генерал выпустил по городку пятьдесят ядер. Утверждают, что ядро, которое валяется ныне у Парижских ворот городка, как раз и есть одно из тех смертоносных (и довольно ныне смехотворных) пятидесяти ядер.
На Главной, или Большой, улице (рю Гранд, какая есть во всякой старинной деревне) сохранился даже дом (№ 26), в котором ночевал великий Наполеон, когда, сбежав с Эльбы, он победоносно приближался к Парижу (чтоб привести его к новым жертвам и поражениям). Вообще, старинных, даже и средневековых, домов найдется немало на этой прямой улице, что вела от одних крепостных ворот к другим. Многие из них окутаны легендами. Рассказывают, что в бенедиктинском монастыре, в одном из зданий которого разместилась нынче мэрия Море́-сюр-Луэн, жила в XVIII веке некая темнокожая монашка, прозванная «мавританкой». Утверждают, что она была внебрачной дочерью самого Людовика XIV и что король часто навещал ее, приезжая сюда в обществе мадам де Ментенон. Во дворе той же мэрии можно увидеть (выходящий также на Большую улицу) поразительно изукрашенный всякой лепниной, колоннами, гербами и держащими их ангелочками, а также изображением многочисленных подвигов Геракла фасад некоего старинного дома, всего полвека назад (и не без потерь) возвращенного из Парижа в родной Море́. Иные называют дом по имени его первого владельца (за века их сменилось немало) домом месье Шабуйе, который в 1527 году был здешним контролером общественных доходов, другие зовут его «домом Франциска I». Кроме разнообразных старинных легенд, история этого дома приправлена одной вполне свежей (чуть более полуторавековой давности) любовной историей. В первой четверти XIX века этот невероятный дом (уже переживший к тому времени немало надругательств со стороны местных торговцев и бондарей) увидел некий полковник де Брак, который был без памяти влюблен в тогдашнюю театральную диву мадемуазель Марс, и решил, что вот он, достойный подарок для несравненной мамзели-актрисы. Полковник не просто купил этот дом, он совершил строительный подвиг, разобрав его по частям, сплавив по Луэну и Сене в Париж и собрав его там заново, чтобы наконец предаться в нем… Трезвые хроникеры уточняют, что перенос дома был также операцией маркетинга со стороны лихого полковника, распродававшего новый парижский квартал, и что попользоваться новым помещением для любовных утех полковнику и мадемуазели не удалось, так как нагрянули всякие невзгоды. Что до этого знаменитого «дома Франциска I», то он был в 1956 году (с известными потерями) возвращен на родину, в Луэн, и уцелевший фасад его галереи был установлен во дворе мэрии…
Если свернуть с Большой улицы городка Луэн на Амбарную (рю де Гранж), то можно увидеть здесь, среди прочих курьезов и древностей, солнечные часы с простенькой надписью на латыни – «Утере дум нумера», то есть «Пока жив, считай часы». Это вовсе не синоним нынешнему «время – деньги», а напротив, означает, что не надо ни спешить, ни суетиться. Вняв наставлению, постоим мирно во дворе этого старинного бенедиктинского аббатства, основанного королем Генрихом IV, – постоим и подумаем о себе и ближних, о тщете и мелочности всякой суеты и земной славы. Кстати, о славе. Монастырь прославился в веках не строгостью монашеской жизни, не старинным пением или особой задушевностью молитвы, а знаменитыми леденцами (сюкр д’орж), которые изготовляли на продажу здешние монахини. Леденцы эти и в наши дни продают в местных лавочках, и иные из моих просвещенных друзей-французов при упоминании о Море́-сюр-Луэн говорят: «А, это где леденцы». Впрочем, еще более просвещенные друзья-французы добавляют: «Как же, как же, это где церковь, которую писал Сислей». Что до самых просвещенных из моих французских друзей, то они считают, что церковь Нотр-Дам (по преданию, освященная былым архиепископом Кентерберийским Томасом Беккетом, отбывавшим в то время ссылку в Сансе), строительство которой было начато в XII веке, и безо всякого Сислея заслуживает нашего внимания как удивительный образец «пламенеющей» готики. Внимательный путник отметит, конечно, и ее портал XV века, и статую Богородицы с младенцем над входом, и статуи святой Анны и святого Себастьяна слева и справа от входа, и изображения лягушки, орла, шута и всякой нечисти на изгибе арки. Внутри церкви ценитель непременно отметит красоту хоров (XIII век), и множество архитектурных деталей чистой готики (и высокие окна, и колонны, и фрески), и ренессансный орган (в нем чуть ли не полторы тысячи труб). Самые внимательные заметят также среди имен на надгробьях имя графини Жаклин де Бюёй, которая была возлюбленной короля Генриха IV. (Это их сын Антуан Бурбонский и был первым графом Море́. Позднее он принял участие в мятеже Гастона Орлеанского и погиб в битве при Кастельнодари.)
Если вам будет лень знакомиться с редкостным интерьером церкви Нотр-Дам, можете сослаться на высокие авторитеты: вот, мол, поэтесса Марина Цветаева осталась недовольна интерьером и высказала пожелание видеть церковь пустою – «без никого и ничего». Летом 1936 года Марина Цветаева с сыном (а может, какое-то время также и с мужем) жила в угловом доме, что стоит и нынче слева от церкви, выходя фасадом на улицу Кожевников (рю де ла Таннери, 18). В письме из Море́ (10 июля 1936 года), адресованном пражской подруге Анне Антоновне Тесковой и содержавшем, видимо, открытку с видом на мост через Луэн, Марина Ивановна оставила описание пейзажа и своей дачной жизни:
«Этими воротами выходили на реку, собственно – речку, с чудным названием Loing (loin[1]). Речка – вроде той, где купалась в Тульской губ., 15-ти лет, в бывшем имении Тургенева, – там, где Бежин луг. Но – там не было ни души (только пес сидел и стерег), а здесь сплошные «души»: дачи, удильщики, барки, – ни одного пустынного места.
Приехали – мы с Муром – 7-го, сразу устроились и разложились – и расходились: в первый же день – три длинных прогулки: и на реку, и на холм, и в лес. Мур – отличный ходок. Moret – средневековый городок под Фонтенбло, улички (кроме главной, торговой) точно вымерли, людей нет, зато множество кошек. И древнейших старух. Мы живем на 2-м этаже, две отдельных комнаты (потом приедет С. Я.), выходящих прямо в церковную спину. Живем под химерами.
Наша церковь (эта) основана в 1166 г., т. е. ей 770 лет. (И сколько таких церквей во Франции! Лучшие – не в Париже.) Но внутри хуже, чем снаружи… Церковь люблю пустую – без никого и ничего. Хорошо бы пустую – с органом. Но этого не бывает».
Дальше идет описание 75-летней бедной хозяйки мадам Тьери («с усами») и ее 45-летней парализованной дочери. Французы и их религия (их «католическая ложь» и их «орлиные носы») не внушают симпатии русской эмигрантке (так, кстати, было и в Вандее, и во всех прочих местах Франции), интересуют ее только жизнь русской колонии и, конечно, собственные проблемы, а проблем этих множество, притом самых тяжких. Упомянутый в письме С. Я., муж Цветаевой, бывший «белый рыцарь» Сергей Яковлевич Эфрон, уже несколько лет назад до этого стал агентом НКВД (платным агентом, отчего появились наконец деньги на семейные летние поездки) и привлек к своей работе дочку Ариадну. И Эфрон, и Ариадна (да и сын-подросток) рвутся в сталинскую Россию, которая представляется им в розовом свете. Марина Ивановна боится отъезда, но выбора у нее, похоже, не остается. Именно в это время она пишет прекрасные стихи о навязшей в зубах патриотической «ностальгии»:
Последние две строки стихотворения – о рябине, об уколе воспоминания – никак все же не перевешивают тех прозрений, которые содержатся в этом произведении. Цветаева угадала по советским изданиям, которыми завален был ее дом, и ложь безудержно-подобострастных прославлений Сталина, и ужас насильственного «коллективизма». Но конечно, даже она, поэтесса, не могла представить себе всю степень страха, в котором жили тогдашние русские, не смогла ни понять, ни почувствовать, до какой степени был запуган присланный в Париж Пастернак, когда в компании стукачей и провокаторов был вынужден унизительно восхвалять «колхозы», когда его вывозили в той же компании на «экскурсии». И даже когда он, бедняга, уединялся у себя в номере гостиницы, в ногах у него неотступно сидела молодая энергичная «разведчица» (так она себя называет в более позднем, вполне интимном письме в КГБ, где об отце сообщает, что он «использовался как групповод и наводчик-вербовщик») Ариадна Эфрон. 1936–1937 годы были для «наводчика-вербовщика» Эфрона особенно хлопотными: охота за сыном Троцкого Седовым, потом за перебежчиком Рейсом, вербовка агентов для истребления троцкистов в Испании, а может, и охота за генералом Миллером из Общевоинского союза. И если благожелательная критика считает, что С. Эфрон никого не убил своими руками, то все будущие шпионы и террористы, толпившиеся у него дома и в конторе на рю Бюси, были все же завербованы им. Сбежав через год в Россию, Эфрон сдал жену на попечение своих кураторов из органов. Она была обречена на гибель, но пока, в июле 1936 года, не террористические планы Иностранного отдела НКВД, так «весомо, грубо, зримо» утвердившегося в ее семье, терзали душу молодой (ей было только 44 года), заброшенной, темпераментной женщины – сердце ее томилось без любви, она была никому не нужна, ей некого было любить. Но вот в самом разгаре ее пребывания на романтических берегах Луэна эта любовь пришла: Марина Ивановна получила жалобное письмо из швейцарского туберкулезного санатория, где маялся брошенный другом-любовником молодой чахоточный поэт-аристократ (он был барон) Анатолий Штейгер. И душа тоскующей женщины рванулась навстречу молодому страдальцу-собрату.
Она готова «в огонь» за эту новую любовь, но, увы, эта новая любовь была обречена на провал, хотя бы потому, что Анатолий Штейгер (как и многие другие объекты платонической, пылкой любви Марины Ивановны до и после Штейгера – и Волконский, и Иваск, и, вероятно, Бахрах, и даже ее враг Адамович) не мог любить женщину, а любил только мужчин…
А что же обойденный любовью поэтессы и даже досрочно ею покинутый городок Море́-сюр-Луэн? Ничего страшного. Он не пропал в безвестности. Он по-прежнему окружен любовью французов и иностранцев…
От дома, где жила Цветаева, новые странники спускаются к реке, чтобы, пройдя мимо былых домов кожевников и причала прачек, выйти к Приречным (или Бургундским) воротам, построенным в XII веке. Здесь можно увидеть деревянную клетку, в которой держали преступников, но еще лучше обратить взгляд к зеркалу вод, к лебедям, скользящим по его поверхности, старинным мельницам… Конечно, эрудиты уже видели эти мирные пейзажи на картинах влюбленного в этот городок художника Альфреда Сислея. Он родился в Париже в 1839 году, и его отец-англичанин (мистер Сизли) послал его восемнадцати лет от роду в Лондон изучать благородный английский язык и благородное торговое дело. А юный Альфред увидел там полотна Констебла и Тернера и решил, что будет заниматься только живописью. Вернувшись в Париж, он начал учиться, подружился с Моне и Ренуаром и вообще с целым светом – в деньгах ему отец тогда не отказывал, и дом его был всегда открыт для гостей. В 1877 году Сислей участвовал в выставке импрессионистов. Тем временем отец его разорился, а годам к сорока Сислей поселился уединенно в Море́-сюр-Луэн и писал без устали здешние пейзажи. Как и его друга Моне, его волновали отблески на воде, кувшинки, прозрачность речной струи. Поклонники Сислея высоко ценят гармонию, композицию его полотен… В Море́-сюр-Луэн эти поклонники непременно навещают дом на Башенной улице, где жил и умер мастер.
Как и его друзья-импрессионисты, Сислей любил бродить по берегу Луэна, удил здесь рыбу, плавал в лодке. Отправимся же и мы по берегу прославленной речки. Первым на дороге, ведущей вдоль реки от Море́-сюр-Луэн к югу, нам попадется идиллический Монтиньи-сюр-Луэн (Montigny-sur-Loing). Встав здесь на мосту через Луэн, мы можем полюбоваться старинной церковью, островками, зелеными берегами, представить себе, что там, в прибрежной тени, все еще трудятся Ренуар, Моне, Писсарро, Сислей, так любившие район Гатинэ… Кстати, о Гатинэ. Это еще и сегодня бытующее старинное название края довольно смутно знакомо французам, ибо даже нет согласия в том, что́ ныне считать районом Гатинэ и на какие части его делить – на парижскую (к востоку от Луэна) и орлеанскую (к западу от Луэна) или на лесную (к востоку от реки) и босскую (принадлежащую провинции Бос) – к западу от реки Луэн. Или, может, вообще называть Гатинэ лишь плато, что уходит к западу от города Монтрёя. Куда легче было определить границы Гатинэ в X веке (точнее, в 993 году), когда возникло графство Гатинэ, но оно, увы, уже в 1069 году перешло к Парижу. Одно очевидно – то, что Луэн протекает по Гатинэ и Гатинэ является южной оконечностью Французского Острова, и то, что край этот занимает особое место в произведениях французской живописи и литературы. До середины 40-х годов XX века Гатинэ оставался тихим сельскохозяйственным районом (в частности, славился своим медом) и сохранял свое особое лицо. Потом жители здешних деревень разъехались по городам, на их место приехали парижане, деревенские дома стали дачами и виллами.
Южнее Монтиньи лежат неподалеку от берега реки Луэн былые Бурон (Bourron) и Марлот (Marlotte): нынче это одна коммуна Бурон-Марлот. Во второй половине XIX века всякий уважающий себя художник считал своим долгом пожить и поработать в этом местечке, которое называли «маленьким Барбизоном». Камиль Коро прожил тут чуть не сорок лет. Огюст Ренуар увековечил эти места на картине «Трактир мамаши Антони» (1866 год). Его сын Жан, ставший (под влиянием русско-французского кино 20-х годов) кинорежиссером, снимал на этих живописных улочках и возле замка времен Людовика XIII свою первую картину. Здесь жили и Сезанн, и Сислей, и многие другие славные живописцы. Не обошли эти места своим вниманием и знаменитые писатели – Жорж Занд, Альфред де Мюссе, Эмиль Золя, Мореас и Клодель. Что до великого Бальзака, то у него эти места оживают во многих книгах. Именно в Бурон отправляется пешком из Фонтенбло герой его романа «Блеск и нищета куртизанок» (исторические картины и возвышенные мысли приводят ему на память – кого? Угадали – Наполеона).
Неподалеку от Бурон-Марлота расположен не менее знаменитый Гре-сюр-Луэн (Grez-sur-Loing), где среди руин замка XII века высится башня Ганн, в которой, если верить легенде, умерла Луиза Савойская, мать короля Франциска I. Башню эту называют также Башней королевы Бланш. Согласно преданию, в этом замке королева Бланш Кастильская ждала возвращения сына из крестового похода.
Близ Гре-сюр-Луэн в замке Булоньер (что лежит на Немурской дороге) прожила больше семи лет (с 1828 года) возлюбленная, вдохновительница и покровительница молодого Бальзака мадам де Берни. Они познакомились в 1821 году, когда Бальзаку было 22 года. Мадам де Берни была в два раза его старше. В последние годы жизни она болела, и Бальзак не раз навещал свою благодетельницу в замке Булоньер. С ужасом глядя на эту седую и дряхлую женщину, еще так недавно бывшую его возлюбленной, Бальзак писал:
«Даже если бы она выздоровела – а я надеюсь на это, – мне все-таки было бы больно смотреть на печальную перемену, произошедшую в ней с годами. Так, словно жизнь сразу, одним ударом, отомстила за длительное неповиновение, которое эта женщина оказывала законам природы и времени».
Бальзак поспешил в замок Булоньер и после свидания с Евой Ганской в Женеве, чтобы после очередной измены засвидетельствовать свою верность постаревшей возлюбленной. А в 1836 году, вернувшись из Италии, куда ему посоветовала поехать (спасая от парижских кредиторов) его новая самоотверженная возлюбленная Сара Гвидобони-Висконти, Бальзак с грустью узнал, что его «Дилекта» уже умерла и похоронена на старом (ныне не существующем) кладбище Гре-сюр-Луэн.
Действие бальзаковской повести «Урсула Мируэ» разворачивается в городке, что лежит к югу от Гре, на берегу того же Луэна, на южной окраине леса Фонтенбло. Городок этот называется Немур (Nemours), и самое его название идет от латинского «немора», что значит «леса». Уже во времена Бальзака в этом некогда тихом лесном городке наблюдался бурный приток населения. Теперь эту столицу Гатинэ вряд ли можно назвать тихой (хотя путеводители еще настаивают на этой былой идиллии). Впрочем, старая часть города, зажатая между двумя каналами, мало меняется, и ощущение близости леса, которое появляется у бальзаковского рассказчика при въезде в город, здесь все еще можно испытать:
«Именно такое чувство возникает у вас, когда Немур внезапно является взгляду при выезде из Бургундии. Вы видите его в кольце обнаженных скал, серых, белых, черных, имеющих странную форму, какие так часто видишь в лесу Фонтенбло, а среди них там и сям взмывают к небу деревья, которые так четко вырисовываются на его фоне и сообщают этому подобию обрушившейся стены физиогномию дикости. Здесь кончается длинный склон лесистого холма, отделяющего Немур от Бурона и огибающего дорогу. У подножия этого изгиба открывается луг, по которому течет Луэн, образуя на поворотах скатерти водопадов».
В самой гуще этого лесного поселения и ныне, как прежде, выделяются два знаменитых памятника Немура: феодальный замок и храм Иоанна Крестителя, ради которых туристы чаще всего и пускаются в путешествие по живописной долине Луэна к былой столице Гатинэ.
Средневековый замок-гигант, украшенный по углам башнями, узким переходом соединенный с донжоном XII века, и сегодня напоминает о былых битвах, торжествах и тризнах. Немур – селение не просто старинное, но воистину древнее. Археологи утверждают, что уже и за 35 веков до нашей эры здесь существовало поселение эпохи неолита (недаром устроен ныне в городе богатейший Доисторический музей Французского Острова). В западной части городка, близ нынешней церкви Сен-Пьер-ле-Немур, были найдены при раскопках и более поздние следы жизни и смерти – саркофаги времен династии Меровингов. В конце XIX века были найдены здесь же монеты галло-римской эпохи. Впрочем, по-настоящему заметную роль город начал играть только в XI веке нашей эры, когда в нем правили аристократы, близкие к королевской семье. Известно, что в 1168 году владелец Немура Готье принимал крестоносцев, возвращавшихся из похода. Они везли с собой бесценные реликвии Иоанна Крестителя. В связи с этим была отремонтирована церковь Иоанна Крестителя и построена больница (Дом Божий, или Hôtel-Dieu). Тот же богобоязненный сеньор Готье основал в городе женский бенедиктинский монастырь и лепрозорий. Священные реликвии хранились в здешнем аббатстве, и это вызывало приток паломников. Позднее здесь было построено еще и бернардинское аббатство.
После того как владельцы Немура разорились, город надолго перешел в веденье короны, а в пору Столетней войны (точнее, в 1358 году) был частично истреблен пожаром, но, конечно, снова отстроен. В 1585 году в большом замковом зале собрались в Немуре вожди Лиги, и был принят Немурский эдикт, больше чем на десятилетие опередивший принятие Нантского эдикта, провозгласившего во Франции религиозную терпимость. Немурский эдикт был подписан Екатериной Медичи, Генрихом III, герцогом де Гизом и вождями Лиги. В XVII веке Немур, где было уже несколько монастырей (в одном из которых была монастырская школа для девочек), служил местом сбора духовенства восьмидесяти приходов Франции…
Упадок Немура начался после Французской революции, когда центром района стал Фонтенбло. В 1804 году Немур посетил папа Пий VII, приезжавший благословлять на царство злодея Наполеона, а еще десятью годами позже в город вошли победоносные русские казаки. В XIX веке древний Немур, сохранивший памятники старины, стал притягивать к себе художников и писателей. Недаром же в своем очерке «Франция и Бельгия» (1844 год) Виктор Гюго посвятил Немуру восторженные страницы, выявляющие, кстати, очевидное знакомство классика и с Французским Островом, и с прочей Европой:
«Немур не лежит среди гор, но здесь есть и холмы и овраги.
Немур не лежит на равнине, но линии его горизонта плавны и спокойны.
Немур не лежит в чаще леса, но деревья здесь есть.
Немур не лежит на берегу моря и озера, но воды здесь достаточно.
В Немуре нет дворцовых развалин, как в Гейдельберге или Танкарвиле, но здесь есть старинная крепость XII века с квадратной башней и замком, подпертым с четырех сторон круглыми башенками, где нынче живет земледелец, куры бултыхаются в замковом рву, а голуби гнездятся в бойницах, так что если солдат стал земледельцем, то боевая башня стала голубятней, что вполне законно и притом звучит утешительно.
В Немуре нет кафедрального собора, как в Амьене и Шартре, но здешний приход располагает одной из самых великолепных деревенских церквей, которая при этом так редкостно выдержана в своем жанре и пропорциях, что ни в чем, можно сказать, не уступает красотой кафедральным соборам.
В Немуре нет старинных улочек с домами старинной лепки, как в Нюрнберге, Руане, Витре, нет пленительных площадей с готическими арками, как во Франкфурте или Брюсселе, однако и площади, и дома Немура, какая бы кисть ни прошлась по ним позже, сохраняют те расположение, и размеры, и порядок, и веселость, какие имели они в Средние века.
И Луэн, что течет через Немур, сочетает сонность пруда и живость речушки.
Форели плещутся в ней, тростники тянутся к небу, и вода блещет у берегов. И нет моторных судов, что убивали бы рыб, срезали тростник и будоражили зеркало вод.
В Немуре есть скалы, как в Фонтенбло, и тенистые аллеи, как в Монморанси, и руины, как в Монфор-л’Амори, шпиль, как в Сен-Дени, мельницы, как в Шофонтене, кожевенники, как в Лувье, и прибрежные дома над водой, как в Сен-Горе.
Все, что разбросано по свету, соединилось в Немуре, только это все вещи скромные и мирные, старинные и привычные, которые никого не удивляют и никому не надоедают.
Ничего возвышенного, но все прелестно. В наш век высоких амбиций, деловых забот и тревог Немур ничем вас не поразит, ибо все здесь слишком мягко, спокойно, слишком захолустно и одиноко. В Немур нужно попасть молодым и влюбленным и носиться с сердцем, переполненным радостью, по этим прекрасным лужайкам с их цветами и бабочками или попасть сюда старым и задумчивым и греться на солнышке у порога этих скромных домишек, омываемых сонной рекой.
Немур – это и сияние ранних лет, и мир последних дней.
О таком уголке можно только мечтать, чтобы начать здесь дни своей жизни или их закончить».
Что добавить к этой краеведческой поэме Гюго? Что в замке XII века (перестроенном в XV и в XVII веках) ныне музей, объединивший исторические экспонаты и предметы искусства в своих огромных залах с балками на потолке? Что в одной из башен еще можно видеть часовню XII века? Что в старинной церкви Святого Иоанна Крестителя вы увидите все черты «пламенеющей» готики? Что вокруг Немура – парки и скалы, вроде парка Грео, вроде скал Шонтревиля, вроде скал Немура и скал Суле? Что в Доисторическом музее есть залы палеолита и залы неолита, есть изделия железного века…
Американцы удивятся, узнав, что их прославленный миллионер Дюпон родом из Немура. В 1789 году (пятидесяти лет от роду) Пьер Самюэль Дю Пон был избран депутатом от Немура и с тех пор стал звать себя Дю Пон из Немура. Он был арестован за то, что поддержал короля, выпущен на волю после падения Робеспьера, а еще через несколько лет уплыл в Соединенные Штаты, которые всегда манили его духом созидания. Это его внук Дюпон стал в США магнатом химической индустрии – поди знай, выходец из тихого, идиллического Гатинэ, при чем тут химия?
Итак, мы добрались с вами до южной оконечности леса Фонтенбло и вдобавок до южной оконечности Французского Острова, так что впору поворачивать назад, к северу, по западной оконечности леса Фонтенбло, с которой мы уже отчасти знакомы, и только еще один соблазн возникает на этом пути к северо-западу: всего в каких-нибудь восьми километрах от Немура (а от знакомой нам церкви Сен-Пьер-де-Немур и того ближе) находится деревня Ларшан (Larchant), которую жаль было бы не посетить, ибо этот старинный укрепленный городок в низине среди леса удостаивали посещением и Карл IV, и Генрих II, и другие монархи. Местный постоялый двор до наших дней сохранил название «Три короля». Сохранился здесь и «Дом паломников», а паломников приходило сюда множество (и надо сказать, на Троицу и сейчас приходят, как некогда в старину). Своей известностью этот городок в глуши Гатинэ обязан святому Матюрену, который родился здесь в 250 году н. э. Он исцелил от безумия Теодору, дочь императора Максимьена. С тех пор жил в Риме, но после смерти прах его был перенесен на родину. В 1153 году папа Александр III заложил здесь первый камень новой церкви, которую сооружали под наблюдением того самого архитектора, что строил собор Парижский Богоматери (Нотр-Дам де Пари), и грамотный парижанин (а еще с большей вероятностью, дотошный турист или знаток искусства) без труда заметит в здешнем уцелевшем портале церкви Святого Матюрена поразительное сходство с порталом парижского собора: Христос во славе, окруженный Богородицей и святым Иоанном с ангелами, а под ними – сцены Воскресения из мертвых. Церковь огромная: она была рассчитана на массы паломников и толпы жаждущих исцеления. Сохранились достроенные в XIII веке часовня Святой Девы и одна из башен. К сожалению, церковь эта, приписанная к парижской Нотр-Дам, была некогда разграблена фанатиками-гугенотами.
НЕМУРСКИЙ ЗАМОК НА БЕРЕГУ РЕКИ ЛУЭН
Лучший вид на деревню Ларшан открывается от старинной фермы (на ней сохранился колодец XV века) и, главное, – от скалистого массива Дам-Жеанн, одного из самых впечатляющих во всем лесу Фонтенбло (и понятное дело, привлекающего завзятых альпинистов, скалолазов или, как выразился Набоков, «ползунов по горам»).
Здесь, в этой живописной местности, среди скал и песчаников, откуда открывается чудесный вид на старинную деревню в лесистой низине, на ее огромную таинственную церковь, на постоялые дворы королей и древнюю дорогу, мы и расстанемся с лесом Фонтенбло, уходящим отсюда к северу, к Парижу, далеко за пределы Гатинэ…
К зеленым долинам, жирафам, бизонам, уцелевшим замкам и соборам
Не раз в течение тех двух десятков лет, когда мы добирались с семьей на дачный хутор по Шестой («Солнечной») автостраде, ведущей от Парижа на юг, и на полпути к Фонтенбло появлялась при дороге надпись «Эссон», а кудрявый узкий коридор речной долины уводил куда-то в неведомую тишь и глушь, – вот тогда-то не раз испытывал я соблазн свернуть туда, к юго-западу, в незнакомый мне уголок Французского Острова…
Да как свернешь, если на спидометре 140 километров в час, если уже все по минутам рассчитано: когда доберемся до хутора, когда дом проветрим, когда что? Как свернуть, если вдобавок не я за рулем, да и где мне найти попутчиков столь же сговорчивых, как вы, мой читатель?
Но уж сейчас-то (хозяин-барин) непременно сверну… Можно по 191-й госдороге на запад, а то еще лучше – по 17-й департаментской: меньше движения и еще ближе к берегу реки.
Ну вот, свернули – и чует сердце, не пожалеем: тишина, зеленые берега, то лесная опушка, то фруктовый сад, несуетливые рыболовы… Еще и неподалеку от автострады – селение Менеси (Mennecy), которое сразу уводит нас в глубь истории, потому что простенькая, почти суровая деревенская церковь Святого Петра на площади построена в XII веке. Правда, богатства ее интерьера – и резные скамьи, и алтарь XVIII века, и музыкальные инструменты – скорее всего, перенесены сюда из разоренного замка, что по соседству, и из замковой часовни…
А в деревенской мэрии (в каком еще сельсовете такое найдешь?) – небольшая, но изысканная коллекция расписного местного фарфора, цветы-цветочки – и видна рука незаурядных мастеров. Откуда цветочки? Судя по буковкам D.V., продукция местная, «дюк Вильруа», то есть герцог Вильруа. Здешнее фарфоровое производство, знатокам известное, завершилось в 1762 году со смертью его основателя Луи Барбена и с последующей смертью герцога Луи-Франсуа де Вильруа. Кстати, здешнее не до конца заглохшее производство переведено было в Бур-ла-Рен, попало в руки графа д’О, и надо сказать, местных таких «ателье» и «лабораторий» было в те времена по всему Французскому Острову несколько. Китайский фарфор проник в Западную Европу в XV веке, всех привел в восхищение, а многих подвигнул на поиски «китайского секрета» его производства. В некоторых богатых домах появились свои лаборатории, где усердно искали тайну фарфора. Была такая в XVIII веке и в Париже у герцога Вильруа, но, когда владелец замка Венсен (в 1745 году) получил от короля привилегию для производства фарфора в Париже, герцог Вильруа перенес свои опыты поближе к поместью и замку, в Менеси. Мастера искали в своих «лаб» состав массы, которая обладала бы особой мягкостью, позволяя творить скульптурные чудеса, искали подходящие ингредиенты и особого качества местную глину. Так вот, похоже, мастера из Менеси достигли в этих поисках большого успеха. Здешняя продукция с ее двумя герцогскими буковками и чудными цветочками сумела прославиться во всей Франции. Так что непременно зайдите в здешнюю мэрию, полюбуйтесь… Ну а что не вечными оказались ни ателье, ни замок, ни герцоги, то даже ведь память не вечна и ничему никого научить не может. История здешнего поместья тому грустный пример.
Неподалеку от Менеси напротив новостроечного поселочка тянется каменная стена, ограждающая то, что было некогда поместьем и замком герцогов Вильруа. Собственно, до XVI века талантливое семейство это успешно торговало рыбой и носило имя Нёфвиль (в переводе Новый Город, Новгородцевы), которое милостью короля, возвысившего этот род за его заслуги, стало звучать Вильруа (Королевский Город) и стало герцогским. С тех пор представители рода успели не раз прославиться во Франции. Особо выделялись Никола IV Вильруа (он был госсекретарем при королях Карле IX, Генрихе III, Генрихе IV и Людовике XIII), Никола V (он был маршалом, и королева Анна Австрийская выбрала его в воспитатели своему сыну, будущему Людовику XIV) и, наконец, Луи-Франсуа (если хотите – Людовик-Франциск), у которого были заслуги на военном поприще, а также в сфере фарфорового производства и преобразований дворцового парка (он взошел на эшафот в 1794 году, не оставив после себя наследников).
Замок герцогов Вильруа был построен в XVI веке, и одна из исторических хроник так отзывалась о его красоте: «Иноземец, спешащий в Париж, не преминет сделать крюк, чтобы повидать дом Вильруа».
И вот замок этот был разрушен до основания, до фундамента. От всех его сокровищ остался лишь камин работы Жермена Пилона, хранящийся в Лувре. Причем, как с удовлетворением отмечают французские авторы, замок в порядке исключения не был разрушен ни единовременным, ни долгосрочным взрывом «революционной ярости». Его терпеливо и планомерно разрушала позднее знаменитая «черная банда», ставившая себе целью уничтожение всего, что могло быть причислено к «проклятому королевскому наследию» и «пережиткам прошлого». Так что не только «революционная ярость», унаследованная от Парижа русской революцией, уходит корнями во французские славные годы, но и многолетнее планомерное разрушение всего, что еще оставалось в революцию недобитым (я-то еще помню разрушение церквей хрущевскими варварами в 60-е годы прошлого века). Разгул и ярость влекут за собой долгие годы растления, удешевления стоимости жизни, презрения к красоте и упадок вкуса. И разве не пришлось Европе после славной «революции» 1968 года – и, наверно, еще долго придется – избавляться от банд французских, итальянских, немецких, арабских и прочих «революционных» террористов, для которых самая примитивная идея (вроде «борьбы с пережитками прошлого») может оправдать любое преступление…
Среди прочих памятников архитектуры на нашей мирной дороге, проходящей по долине Эссона, нам попадется элегантный замок XVIII века в Фонтенэ-ле-Виконте (Fontenay-ee-Vicomte), после которого мы и въедем в обширный парк (площадью 130 гектаров) замка Сен-Врэн (Saint-Vrain), где нас ожидает один из сюрпризов Французского Острова – нечто вроде африканского островка (и, как вы отметите, не такого уж крошечного). Это поместье XVIII века графини дю Барри ожидала во второй половине XX века вполне экзотическая участь. Поместье стало собственностью супругов де Мортемар, которые решили превратить его в особого рода парк животных (я не говорю «зоопарк», ибо слово это невольно приводит на память клетки и решетки, а в Сен-Врэне звери гуляют на свободе), где, кроме сухопутного и водного маршрутов, существует еще маршрут вымерших, доисторических животных. Взрослые и дети ходят по парку пешком, плавают на лодках и катерах, ездят в вагонах маленьких поездов или на однорельсовой стрекозе – среди зелени, зверья, островов… А вокруг них – зебры, антилопы, бизоны, ламы, фламинго, страусы, носороги, полчища обезьян, бегемоты, слоны, и козы, и свиньи, и ослы, и бараны… Животных не следует кусать, но можно их подолгу разглядывать, фотографировать… Они наши современники, мы их еще не всех извели, а вот что было до них? До них были доисторические животные. Их фигуры видны в зарослях, они плавают на плоту… Выглядывают из чащи и вполне человекообразные люди – австралопитеки, неандертальцы… Они, конечно, не настоящие, но такие же забавные, как деревянные кони на здешних каруселях и на детских площадках. Так что взрослые тут не соскучатся, а с детьми проехать мимо – просто грех…
Из парка можно двинуться к югу по 8-й департаментской дороге и проехать омываемый сразу двумя реками городок Иттевиль (Itteville), где на деревенской площади – очаровательная церквушка XIII века, всем (кроме размера, конечно), на удивление, напоминающая собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам). Потом, двинувшись от берега Жюины (Juine) на восток к берегу Эссона (Essonne), как раз и выедем к маленькому городку Балланкур-сюр-Эссон (Ballancourt-sur-Essonne). Конечно, если прохожего в Балланкуре попросить рассказать что-нибудь про историю города, он непременно вспомнит о том, как отсюда возили песок и камень на строительство парижского метро (всю местность изуродовали), как тут развивали химию и пороховое дело (то-то много было работы, разве плохо?). Но мы проедем, ничего не спрашивая, мимо сонных прудов в сторону Ферте-Алэ (la Ferté-Alais) и доберемся до окруженного не только рвами, заполненными водой, но и решеткой замка Гран-Соссэ (Grand Saussaye). Из двух его корпусов, стоящих друг против друга, один, окруженный позднее всякими сельскохозяйственными службами, был воздвигнут Лораном де Гомоном, а достроен был весь замок его внуком Жаном де Гомоном. Он-то, вероятно, и разбил здесь французский парк, который в 1830 году заменен был английским парком.
Левый корпус замка (достроенный в 1622 году) нынче открыт для посетителей. В Большом салоне, обставленном мебелью эпохи Людовика XV, можно увидеть старинные королевские грамоты, подписанные, скажем, Карлом IX или Генрихом III и дозволяющие владельцам устройство рва и прочих оборонительных сооружений, поскольку Религиозные войны не располагали к благодушию. В Малом салоне – украшения из резного дерева с позолотой, точь-в-точь как в те времена, когда жил здесь виконт де Бражелон, унаследовавший замок от дядюшки. Имя виконта покажется вам знакомым, и вы без труда вспомните: ну да, волшебник Дюма… Старший из «трех мушкетеров», Атос, мадемуазель де Ла Вальер, так нежно любившая «короля-солнце», пролившая так много сладких и горьких слез… Впрочем, не слишком-то полагайтесь на волшебника Дюма, так лихо подписавшего это легкомысленное творение малоизвестного «негра», волшебника Маке. Если помните, у Дюма (пардон, у Маке) виконт де Бражелон, сын благородного Атоса и мадам де Шеврёз, с молодости был безумно влюблен в прекрасную мадемуазель де Ла Вальер, а когда она отдалась (вся целиком) молодому Людовику XIV, бедный виконт ушел на войну и погиб смертью храбрых. Это тогда Атос переломил свою шпагу в присутствии короля, давая понять, что за соперника своего сына он кровь проливать не намерен. Так все изложено в романе. Но не забудем предупреждений самого Великого Дюма о том, что в его романах (пусть даже не им написанных) история – это только гвоздик, на который он вешает сюжет. В данном случае гвоздиком сюжета Дюма (пардон, Маке) был только тот вполне исторический факт, что мадемуазель де Ла Вальер влюбилась в молодого короля и с регулярностью рожала ему детей. Остальное, скорей всего, выдумка учителя истории и писателя Огюста Маке, ибо нет никаких свидетельств тому, что мадемуазель де Ла Вальер собиралась замуж за виконта. Да и сам виконт (не романный, а реальный), слава Богу, счастливо женился, и жена нарожала ему кучу детей. Более того, и после него в замке жили вполне счастливо. Переходя дальше по женской линии (замки давали обычно в приданое за дочерьми – что за славный обычай, помогавший женихам решать квартирные проблемы), замок попал в конце концов в руки молодого Огюста де Кольбера (потомка того самого Кольбера, что был королевским министром, сгубил Фуке и строил замок Со). Молодой Кольбер служил в армии и счастливо женился на дочери своего генерала (фамилия тестя была Конкло), за которой и получил этот замок. Между прочим, в левом здании на втором этаже сохранилась «Рабочая комната» генерала Конкло с прекрасной библиотекой (генерал умел читать и очень любил книги по вопросам искусства, ботаники и военного дела). Генерал был храбрым воином и честно добыл свои генеральские звезды, но, увы, пал в 1809 году на испанской земле в борьбе за чужое наследство (Война за испанское наследство, будь оно проклято!).
На стенах замка немало гобеленов с родовой эмблемой Кольбера (из всех живых существ Кольберы предпочли ужа).
Посетители замка любуются ныне столовой с мебелью в стиле ампир и библиотекой, где сохранились редкие книги, принадлежавшие «тому самому» Кольберу. Позднее на одной из его наследниц женился какой-то французский академик, который тоже охотно проводил время в этой библиотеке. Задержимся и мы с вами, наберемся разума…
Неподалеку от замка лежат руины часовни Сен-Блез, построенной в 1159 году, принадлежавшей ордену тамплиеров-храмовников, разрушенной (вместе с командерией ордена) в пору Религиозных войн и добитой в годы Великой революции.
Двинувшись от замка к югу по 191-й дороге, мы очень скоро доберемся до городка Ферте-Алэ. Первая часть его названия вообще характерна для многих тогдашних крепостей, а вторая осталась от усечения имени Аделаида (так звали здешнюю хозяйку в XI веке). Эта Аделаида щедро жертвовала бенедиктинским монахам из Мариньи, которые и оставили в Ферте-Алэ великолепный памятник своего усердия – царящую над городком XI века церковь Богоматери (Нотр-Дам). Она была перестроена в XII веке, и при внимательном осмотре видно, где кладка XI века, а где XII. Правда, восьмиугольный шпиль колокольни здесь более поздний (1631 год).
Тому, кто сумеет оценить провинциальную тишь и шарм старинного городка, напомним, что у него были известные предшественники: скажем, президент Франции Карно любил отдыхать в принадлежащем семье Прель здешнем замке XVII века, что стоит на южной оконечности городка…
Те же, кого интересуют более поздние времена и зарождение современной техники, могут посетить разместившийся на соседнем плато Арденэ «Летучий музей» – проще говоря, музей авиации, созданный тут в 1937 году. У музея есть взлетная полоса, и раз в году (на Троицу) некоторые из действующих машин-экспонатов (а таких не меньше полусотни) показывают публике, на что они еще способны.
Самый старый из выставленных здесь аэропланов – «Блерио-XI», тот самый, на котором 25 июля 1909 года Луи Блерио перелетел над Ла-Маншем. Не могу не напомнить, как откликнулись на это событие при русском дворе. Темпераментный Сандро, великий князь Александр Михайлович, женатый на сестре императора Николая II великой княгине Ксении, немедленно отправил своих людей к Блерио – за машинами и опытом. Чуть позднее он открыл летную школу под Севастополем, так что по праву может считаться отцом российских ВВС. Напомнить об этом считаю нужным именно здесь, в музее близ Ферте-Алэ, ибо русские имена и вообще называют здесь часто: и в связи с демонстрацией старенького двухместного аппарата «Леопольдоф», который во Франции называли по имени знаменитого летчика Попова «Попоф». И в связи с демонстрацией одного из самых шумных аппаратов (недаром его прозвали «швейной машиной»), созданного в 1927 году Поликарповым и его именем названного… Есть здесь и самолеты, на которых летал Сент-Экзюпери, и огромный довоенный «боинг» «Летающая крепость», и вовсе уж допотопные «фоккеры», «мораны» и «тунгмайстеры»… В общем, любителя этих игрушек отсюда за уши не оттащишь. Ну а мы, любители сельской тишины и прекрасной старины, мы двинемся дальше к югу по долине Эссона к местечку Бутиньи-сюр-Эссон (Boutigny-sur-Essonnes). Какую бы из двух местных дорог мы ни выбрали, двинувшись к югу, нас ждут на обеих красоты природы и старой архитектуры. Одна из них (№ 449) ведет среди скал, лесистых холмов и многочисленных родников, сделавших этот уголок Французского Острова идеальным краем для излюбленного здешнего кресс-салата. Вторая проходит мимо старинной укрепленной фермы Марше (XVI–XVII вв.), которая и ныне еще готова отразить нападение вооруженных банд. А в Бутиньи нас встретят сразу два замка XVI века. Тот, что побольше, зовется Бельзба (Bellesbat). Самый славный из былых его владельцев, Мишель де Лопиталь, пытался примирить католиков с гугенотами и, не преуспев в этом добром намерении, отдал Богу душу здесь, в замке, в 1573 году.
Украшением деревни является также построенная в XII–XIII веках церковь Святого Варфоломея. Еще у входа в нее, над порталом, внимание входящего приковывают с большим искусством изображенные старым мастером муки святого Варфоломея. Внутри же церкви, на хорах, капители колонн с изображением животных являют собой истинный бестиарий, столь характерный для романского стиля XII века…
Тот, кто внимательно смотрит на карту или успевает читать все указатели на дорогах, отметит, что мы здесь совсем неподалеку от Фонтенбло – от пленительных Куранса и Мийи-ла-Форе. Но мы выбрали нынче менее исхоженные дороги и иной маршрут. Тот, кто пока не спешит добраться в славный город Этамп, может ненадолго уклониться к западу, пересечь 191-ю госдорогу и оказаться в новой стране замков – на берегу речки Жюина.
При подъезде к замку Мениль-Вуазен (Mesnil-Voisin), построенному в начале XVII века, дорогу окаймляют два корпуса XVI века. Может, они построены были для еще более старого замка. Возле же нынешнего замка сохранилась голубятня, одна из самых больших на Французском Острове – 3000 керамических «ниш», вделанных в гипсовую основу. Сохранилась и ведущая к голубятне винтовая лестница.
Конечно, все эти сооружения не могут тягаться в почтенности возраста с отрытым здесь (и переправленным в коллекцию музея Сен-Жермен-ан-Лэ) бронзовым бюстом галло-романской эпохи, но все же…
В этих местах попадается немало красивых старинных домов, а чуть южнее Мениль-Вуазена лежит замок Жильвуазен (Gillevoisin), который упомянут уже в документах XV века. Он принадлежал некогда знаменитому главе торговцев (прево) Франсуа Мирону и семье красильщиков Гобеленов (от которых и пошли «гобелены»). Местные жители до сих пор ходят в здешний замковый парк к почитаемому источнику Святого Тибо.
Поблизости от замка Жильвуазен можно увидеть также великолепный ансамбль фермы Поканси (XVII век) с роскошной голубятней. А отсюда уже рукой подать до кирпичного (в стиле великого Мансара) замка Шамаранд (Chamarande), построенного в 1654 году для королевского секретаря Пьера Меро. Замок огражден рвом и монументальной (правда, уже XVIII века) оградой. Парк распланирован Ле Нотром, рукав речки Жюина ведет через парк к водопаду и наполняет бассейн, над которым высятся скульптуры. Ныне парк принял свои изначальные очертания – французского сада, но, как и другие дворцовые сады, он пережил моду на английские парки, от которых там и здесь уцелели разнообразные архитектурные парковые украшения («fabriques»). Вот и в здешнем парке уцелела «пирамида».
В деревне Шамаранд сохранилась церковь XII–XIII веков Сен-Кентен, пережившая, впрочем, довольно жестокую реставрацию.
Поделиться книгой: