Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Носик
Вокруг Парижа с Борисом Носиком. В 2 т. Т. 2
Per la mia cara figlia,
bella dottoressa
Остров Сокровищ – Французский остров
Отчего, окружив посильным вниманием ваши прогулки по левобережному и правобережному Парижу, озаботились мы прогулками ВОКРУГ ПАРИЖА? Да оттого, что пришло нам в голову, что, закружившись, забегавшись по городу на своей краткосрочной экскурсии (и то сказать – есть в нем на что поглядеть), за город вы не выберетесь и французскую провинцию (нестоличную Францию) так и не увидите. В лучшем случае сводят вас турагентства (за дополнительную плату) в многолюдный Версаль или за полтораста верст по автостраде – поглазеть на замок Шамбор. А между тем…
Между тем уже в каких-нибудь десяти-пятнадцати километрах от центра Парижа, от собора Нотр-Дам де Пари, начинается французская провинция, начинается Французский Остров. Начинается земля, которую на протяжении веков обживали пахари, огородники, короли, поэты и Прекрасные Дамы. Начинаются леса, и лужайки, и парки, и замки, куда рвались из городской тесноты люди, понимавшие в жизни толк. Высятся стены, под которыми взросла Франция, высятся дерева, осенявшие ее философов, живописцев и музыкантов… Ничто не ушло бесследно – ни памятники, ни творения искусства, ни шедевры зодчества, ни сельские прибежища, ни могилы… «И медь торжественной латыни поет на плитах, как труба». И вот он Остров. Остров Сокровищ…
Что за название такое – Французский Остров – и где он лежит, в каком океане? Что за волны плещут у его берегов? Понятно, что волны Франции и Европы, но все же… Это что – официальное географическое название? Конечно, официальное, и притом вполне точное. Но все же и поэтическое, конечно, тоже. Полагают, что впервые оно появилось в XIV веке у летописца и поэта Жана Фруассара, а называют Французским Островом центральную часть Парижского бассейна: от Парижа километров на 80–100 в окружности. И впрямь нечто вроде твердого острова, намытого былым морем, покрывавшим некогда всю низину. Остров, омываемый здешними реками, Сеной, Уазой, Марной, Урком, их множество плещет или интимно журчит вокруг Острова.
Поэтическое это название оказалось очень точным. Уже много столетий оно приводит в восторг и географов, и поэтов. «Что это за остров? или островок? – восклицал три четверти века назад завсегдатай «Клозри де Лила», парижский «король поэтов» Поль Фор. – Какие глубокие воды и волны подступают к этой земле в отдалении от всех миров?…границею вод над тростниками тянется лента туманов… о ты, граничащий с Марной и Сеной, Уазой и Тэвом, Бёвроном и Луэном, ты воистину остров! Но может, ты остров мечты? Нет, ты и впрямь остров, остров тонких оттенков, своеобразная ограда, в которой дремлет, мечтая, Франция, и перед ней страна моя, в своем величии и просторах, словно не верит еще в свою реальность».
Другой французский поэт (Валери) встревоженно и интимно перекликался с бесценным островом:
Историки спорят и о датах образования, и о границах Острова. Историк Марк Блох, который в публикации 1913 года сообщил, что он отыскал название Острова в хрониках Фруассара, упомянул, что оно отнесено там уже к 1387 году. Другие историки нашли такое же упоминание в королевском акте, выданном знаменитому соратнику Жанны д’Арк Лаиру в 1433 году (там сказано: «в странах Иль-де-Франс, Пикардия, Бовэ…»). Но еще и во времена Людовика XIII к собственно Острову причисляли лишь страны Валуа, Мантуа, Юрпуа, Французский Бри и Французский Гатинэ… На севере границы Острова проводят по болотам и по лесным речкам – то по Тэву, то по Нонетте, то в лесу близ Руайомона, то северней Санлиса, в лесу Алат…
От далеких времен сохранил Французский Остров соборы и аббатства, картины, замки, города и деревни, виллы художников, дома, где писали стихи и сочиняли музыку, где рождались и умирали те, кто составили славу Франции. Сохранил романтические дворцы, стены которых помнят звуки шагов прекрасных женщин, крики страсти, любви, страданий и ненависти…
Здесь получили развитие или даже были рождены стили архитектуры, которые называли французскими и королевскими. Здесь рождались городская архитектура и города. Здесь стоят над гладью прудов и рокотом каскадов, над выверенными коврами французских садов и лабиринтами парковых дорожек прекрасные замки – творение лучших зодчих Франции (туристу не обязательно мчаться к ним за сотни километров на Луару). Здесь выдерживали лучшие сыры и вина. Здесь вызревали французские вкусы… Здесь могилы французских королей и многих знаменитых людей Франции. Здесь есть и русские могилы (не только в Сент-Женевьев-де-Буа, но и в Бийанкуре, и в Монморанси, и в Иври), потому что на Острове жили русские изгнанники времен Великого Русского Изгнания (островное жилье было дешевле парижского).
Конечно, впервые приехавшему в Париж хочется прежде всего насмотреться на знаменитый Город-Светоч. Парижа может хватить на месяцы и годы. Но через несколько дней в рассуждениях утомленного городом энтузиаста появляются элегические ноты. Он вдруг заявляет, что хочет увидеть Францию. Потому что Париж – это еще не вся Франция. И как писал кто-то, Париж – это не Франция, это особый мир (кто-то писал и о том, что Нью-Йорк не Америка, а Москва еще не Россия, что ж, в этом немало справедливого). А он, приезжий, хочет погрузиться во французскую глубинку, постоять рядом с удильщиком на берегу, пообедать в деревенском ресторане, посидеть с кружкой пива среди «простых французов». Он хочет подышать духом провинции. Ему надоела толпа «бывших провинциалов», вообразивших себя столичными жителями…
Вот тут на помощь и приходит Французский Остров, где есть и «глубинка», и глушь (в получасе езды от Парижа), и чудесные замки, и потрясающие музеи, и фермы, и запах конюшни, и королевские парки, и холмы, и речушки, и цветущие поля рапса и подсолнухов, и пшеница, пшеница, пшеница… Мягкие очертания сладостных пейзажей Иль-де-Франс воспеты французской поэзией, а также куда более известной и влиятельной французской пейзажной живописью, красота их прославлена без меры…
И любители провинции и глубинки (я лично из их числа) ловят не меньший кайф, чем на площади Согласия, на площади какого-нибудь крошечного французского городка (с полутысячей душ населения), стоя у старой кирпичной мэрии, среди моря цветов, в кругу искусно обстриженных каштанов. Или у портала средневековой церкви. Или под стенами старинного замка, от которых ручьями сбегают вниз узкие улочки, застроенные старыми, элегантными деревенскими домами. Или в цветущем саду, где зреют фрукты и жужжат пчелы…
На все четыре стороны уходят от Парижа дороги. От «национальных» же госдорог (безликих автострад мы вообще избежим, конечно) веером расходятся департаментские шоссе; а в сухую погоду доступны и лесные, и проселочные дороги, которые тут отнюдь не плохи… И каждая дорога (или каждая станция железной дороги с ее мирным буфетом) припасла свои тайны и свои сокровища, потому что он и вправду Остров Сокровищ, этот Французский Остров, Остров Франции, Ile-de-France…
А теперь мы отправимся на юг и запад от Парижа в путешествие.
На юг, на юг!
В самом знаменитом лесу Франции и вокруг него
Лес Фонтенбло
В недавние годы в списке наиболее посещаемых туристами диковин Франции на первое место (13 миллионов посетителей в год) выходит, обогнав даже неизбежный для всякого любящего родителя Диснейленд, лес Фонтенбло.
Если русскому горожанину странно ныне читать у Ключевского, что лес казался когда-то его предку врагом, то что уж тогда говорить о нынешнем французе. Кстати сказать, те русские туристы, кому довелось пересечь Францию в автомобиле или на скоростном поезде (TGV) с севера на юг (вот, кстати, еще одна волшебная вылазка – от Парижа до Марселя и обратно за один день!), меняют о стране свое представление. Эта страна древней европейской цивилизации предстает вовсе не такой плотно населенной, как какие-нибудь Голландия, Бельгия или Германия: за окном поезда совсем мало городов – бегут поля, леса, холмы, виноградники, замки, фермы, и снова леса, и снова поля… Ну а если у вас есть возможность отклониться от большой дороги, то и вовсе попадаешь в буколическую сельскую Францию, которой, раз уж к слову пришлось, лично я отдаю предпочтение перед самыми прекрасными здешними городами. К примеру, тот скромный хутор на границе Бургундии и Шампани, где я провожу большую часть года, окружен большими лесами, и если в них не заблудишься всерьез, как доводилось мне заблудиться даже в подмосковных лесах, где-нибудь между Зосимовой Пустынью и Нахабином, то ведь и людей не встретишь за всю прогулку. Скажем, от нашего хутора до маленького русского монастыря в городке Бюси-ан-От – двадцать восемь километров, и все – лесом…
Парижанам с лесом повезло. Вокруг столицы, куда ни кинь – все леса, так что множество ассоциаций и клубов, объединяющих любителей лесных прогулок, организуют каждый уикенд пешие походы, назначая пунктом сбора городскую площадь или паперть собора Нотр-Дам. И одним из главных подарков Неба парижанину является, на мой взгляд, существование всему миру известного, воистину сказочного леса Фонтенбло – всего лишь в пятидесяти километрах к югу от Парижа. Дело не только в том, что этот старинный лес раскинулся на площади в 20 000 гектаров. Дело в том, что лес этот обладает совершенно уникальным рельефом, невиданным сочетанием деревьев, скалистых гряд, песка. А также в том, что в лесу этом сохраняются такие виды растений и насекомых, которые в других районах Западной Европы давным-давно исчезли, – в общем, нечто вроде «Джурасик парка» – Парка юрского периода. Достаточно сказать, что в лесу Фонтенбло можно найти 5600 видов растений, 1300 видов цветов, 6600 видов животных. А не так давно молодой ученый Жан-Мари Люс обнаружил тут редчайшие виды жесткокрылых насекомых, живущих высоко над землей в очень старых и мертвых изнутри деревьях, которыми они только и могут питаться…
Ученые всех стран давно уже изучают это чудо, которое называется лесом Фонтенбло, и нашли в нем следы совершенно невообразимой древности. Начать с того, что 35 миллионов лет тому назад море затопило эти места, а когда оно отступило, в лесу осталось метров на пятьдесят в глубину морских отложений – остался слой тончайшего, самого чистого в мире песка, с помощью которого венецианские стеклодувы выдували свои удивительные изделия. Из него и сейчас что-то химичат, из этого песка, а парижские киношники снимают тут экзотические африканские эпизоды. Из слипшегося песка возникли всякие причудливые скальные формы, которыми и ныне удивляет этот лес. Позднее весь район испытал страшное давление Центрального горного массива – тогда и появились в лесу эти огромные каменные волны и гряды. В общем, ныне этот лес среди парижской равнины – настоящая услада для альпинистов, которые проводят там свои тренировки.
История леса окутана легендами и мифами. Однако и точные сведения, сообщаемые об этих местах историками и археологами, звучат тоже вполне мифически и легендарно. Скажем, то, что люди стали селиться на опушке этого леса 40 000 лет тому назад. Здесь во множестве находят каменные орудия охоты и сваленные в кучу кости животных, убитых и съеденных отважными предками довольно робких, но доныне не утративших недюжинного аппетита французов, например кости гигантского оленя, носорога, медведя и даже слона. Конечно, углубляться в чащу леса люди тогда еще не решались. Это уже в эпоху неолита люди стали строить тут жилища, обрабатывать землю. Ученые утверждают, что иные нынешние лесные деревушки вроде Бютье возникли именно в ту пору. Люди выискивали самые плодородные участки в лесу, селились по берегам рек и ручьев. В галльскую эпоху кельтские и лигурийские племена основали нынешние поселения, вроде Авона или Ларшана. На вершине Ла-Солль нашли остатки тогдашних домов, которые строили на скалах, по-кельтски они назывались «менпеху». В далекие времена начались обмены между этими селениями, были протоптаны между ними первые тропы. Ну а цивилизованные римляне построили здесь настоящие дороги. Одна из них вела по берегу Сены из Лютеции в Бургундию, ее и нынче называют «старой бургундской дорогой», а по следу ее идет департаментская дорога – D 138. Вторая дорога шла по западной окраине леса, от современного Мелэна к Орлеану, ее и сейчас еще можно увидеть близ нынешней департаментской дороги 301, а ведь веков-то с тех пор прошло немало, веков двадцать…
Позднее в лесу появились владения богатых сеньоров, а с XII века – и королевская резиденция. Именно в ту пору лес Фонтенбло привлек внимание королей как идеальное охотничье угодье. Даже король Людовик Святой завел здесь псовую охоту и, несмотря на всю свою святость, бил зверье без зазрения совести. А зверья, надо сказать, было здесь в ту пору в избытке.
Франциск I изрядно расширил здешние охотничьи угодья, и французские короли владели ими до самого XVII века. Куски леса принято было давать в наследство вдовствующим королевам (так было по смерти Людовика X, в 1306 году, или по смерти Карла VII). Если наткнетесь в лесу на участок, по сю пору именуемый «Распродажа королевы», сразу поймете, откуда это старое название, однако не лезьте в карман за кредитной карточкой: тут ничего не продается, все в ведении Национального департамента лесов. Подобная администрация по охране леса существовала здесь еще в XVI веке и осталась неизменной даже после разрушительной революции. Король Генрих IV проложил в лесу Круговую дорогу, чтобы придворные в каретах могли сопровождать участников псовой охоты. Что еще важнее в деятельности королей – они довольно рано поняли необходимость лесоохраны. Первый запрет на всякое бесчинство в лесу был обнародован еще Людовиком XIV. Король любил здесь охотиться и, к счастью для потомков, очень любил старые деревья. Если будете проходить мимо участков Ле-Ба-Брео, Ле-Вант-де-ла-Рен, Ла-Бют-оз-Эр, Ле-Гро-Футо и увидите там старые деревья, каких мало в мире, непременно помяните «короля-солнце» добрым словом.
До самого начала XX века парижские улицы мостили песчаником, добытым в лесу Фонтенбло. Потом в лесу была запрещена всякая добыча: ученые провели инвентаризацию и дотошно посчитали, что в лесу осталось: полторы тысячи видов цветов и деревьев, 2700 видов грибов, 57 видов млекопитающих (олени, козы, кабаны, дикие коты, белки, зайчики…), 260 видов птиц, 5700 видов насекомых, 750 видов бабочек…
Наряду с королями в сбережении этого старого леса большую роль сыграла, как ни странно, художественная богема – французские художники и писатели. Случилось это уже в XIX веке. Любители искусства слыхали, конечно, о барбизонской школе французской живописи. Барбизон – это деревушка в лесу Фонтенбло. Примерно с 1825 года и на протяжении почти полувека она была географическим и духовным центром новой художественной школы, для которой главным предметом живописи, главным сюжетом творчества, главной темой для размышлений был изменчивый лик природы. Влияние этой школы на импрессионизм и вообще на развитие французской и мировой живописи лежит за рамками нашего краткого очерка, а вот сам лес Фонтенбло, лесоохрана…
ДОРОГА ИЗ ШАЙИ В ЛЕСУ ФОНТЕНБЛО.
Клод Моне, 1865
Еще в 1863 году художники добились создания в лесу заповедной зоны под названием Художественный Класс на площади в 1500 гектаров, и многие здесь считают, что это и была первая заповедная лесная зона в мире. Ну как не восхититься французскими живописцами!
При короле Луи-Филиппе в лесу были проложены новые дороги, и каждая лесная зона (их насчитывалось 800) получила свое наименование. Представить себе, как изнемогали чиновники, придумывая новые, не существовавшие раньше названия, сможет разве тот россиянин, что бывал после войны в Крыму или в Калининградской области, где каждое новое название выдает скудость и муки чиновничьего подневольного творчества (Береговое, еще Береговое, Майское, еще Майское, Тополевое, еще…). Позднее заповедные зоны в лесу Фонтенбло были названы «биологическими зонами», и ныне площадь их составляет 640 гектаров. Всякое вмешательство лесников, а также проезд в этих зонах запрещены, это подлинные научные лаборатории, и, как было замечено, существование заповедных зон улучшает санитарное состояние и здоровье всего леса. Впрочем, борьба воинственных защитников природы с нынешней лесной администрацией – это особая история, полная драматических эпизодов. А нам пришло время углубиться в гущу леса…
По лесу Фонтенбло мне доводилось гулять и одному, и с дочкой, и в компании молодых французов. А однажды, добираясь автостопом в Лимож и выйдя из повернувшей на Санс машины на развилке дорог у Обелиска, я увидел, что время для поисков новых благодетелей уже позднее, и решил заночевать в лесу в своем спальном мешке, без которого я не путешествовал. Спать в лесу во Франции не страшно – туда и днем-то редко кто забредает, а уж ночью и вовсе тебе гарантировано полное спокойствие. К середине прошлого века уже не осталось в лесу Фонтенбло ни волков, ни рысей, и даже оленей тут меньше, чем в среднем по Франции. Встречаются еще барсуки и косули, но редко, главный бич для здешнего зверья, конечно, собаки, которых ни один хороший хозяин не оставляет дома, отправляясь на прогулку. В 1970 году исчезли здесь и последние во Франции охраняемые (но плохо охраняемые) выдры. В общем, визиты законных хозяев леса мне ночью не грозили, и я спал в лесу спокойно. Впрочем, чуть позже я прочел в газетах, что в лесу Фонтенбло полицией был найден склад оружия, зарытый левыми террористами из французской «Аксьон директ», вот тут-то мне, признаюсь, стало не по себе при воспоминании о мирном моем ночлеге…
Гуляя с дочкой в лесу, мы иногда забредали к бывшему монастырю августинцев, к руинам скита отшельника Франшара, а также к часовне XIII века, окутанной легендами о чудотворном палестинском роге короля Людовика IX. Этот рог помог королю позвать на помощь друзей и разогнать напавших на него разбойников. На месте своего спасения король приказал построить часовню во имя святого Винсента, которая позднее сделалась местом паломничества. Любопытно, что, оказавшись в подобной монаршей ситуации, в более, впрочем, скромном и менее безлюдном, чем Фонтенбло, Сокольническом парке, вождь революции Ленин, ныне забальзамированный, приказал своей могучей охране разоружиться и вообще все, что есть, добровольно отдать остановившим его машину двум хилым разбойникам. Позднее он объяснил на партийном съезде, что именно так поступает настоящий большевик, знающий, что он должен сберечь свою ценную для революции жизнь.
Чтобы увидеть все достопримечательности этого огромного леса, мало будет, конечно, и дня, и недели. Здесь есть живописные скалы и пропасти, болота и долины, горные массивы и знаменитые старинные деревья-памятники, а также бельведеры и эспланады, откуда открываются великолепные лесные панорамы.
Замечательный, к примеру, вид на местность (вплоть до лесов Шампани на юго-востоке и до Эйфелевой башни на северо-западе) открывается с башни Денекура. Ветеран Наполеоновских войн месье Сильвен Денекур обошел в мирное время все дорожки огромного леса и способствовал составлению планов. В оборудовании же смотровой башни принял участие и некий господин Кухарский.
Долина, которая тянется к югу от башни Денекура, называется долиной Трубецкого. Князь Николай Трубецкой прожил в этих местах чуть не всю третью четверть XIX века. Это был щедрый человек и на все жертвовал деньги, в том числе и на устройство дорожек в этой части леса. Лес Фонтенбло он очень любил, часто в нем гулял и даже охотился вместе с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Тургенев гостил в здешнем замке князя, в замке Бельфонтен, что расположен на дороге к деревушке Самуа-сюр-Сен (Samoissur-Seine). В этом замке (который и нынче цел) Тургенев писал роман «Накануне», начатый им в июне 1859 года в Виши. Познакомились они с князем в 1856 году. Князь Трубецкой и княгиня показались Тургеневу весьма симпатичными, хотя и несколько странноватыми, эксцентричными. Особенно, кажется, смущало Тургенева увлечение русского князя католицизмом. Когда князь Трубецкой умер (это случилось в 1874 году), Тургенев написал:
«Ну вот и бедный князь Трубецкой отправился поглядеть, правду ли ему рассказывали отцы иезуиты».
Отпевали князя Трубецкого тут же, на краю леса Фонтенбло, в деревушке Самуа-сюр-Сен (севернее города и замка Фонтенбло), в католической церкви, на которую князь жертвовал при жизни так щедро. Местные крестьяне его оплакивали – вспоминали, как в 1871 году, когда пруссаки пришли в эти места, князь помогал здешнему населению.
Замок перешел к зятю князя Трубецкого, женатому на его дочери Екатерине, – князю Николаю Алексеевичу Орлову, который был в ту пору русским послом во Франции. Когда же скончался и князь Орлов, замок Бельфонтен и деревня стали свидетелями небывалого еще в этих местах похоронного обряда. Отпевал князя в замке русский архимандрит, пел хор парижского кафедрального собора, что на рю Дарю, а правительство Франции прислало в деревушку на похороны две пехотные роты, два кавалерийских эскадрона и две артбатареи со знаменами и взводом трубачей, чтоб отдать последний долг русскому послу, который был генерал-майором, адъютантом государя при осаде Силистрии, где был тяжело ранен, а позднее русским посланником в Бельгии, Австро-Венгрии, в Германской империи и во Франции. Русские историки помнят, что эта представленная князем Н.А. Орловым императору Александру II записка о необходимости «уничтожения телесных наказаний в Российской империи и в Царстве Польском» легла в основу императорского указа от 17 апреля 1863 года об отмене телесных наказаний в России…
Сегодня и князь Трубецкой, и его зять князь Орлов покоятся здесь, на краю леса Фонтенбло, на сельском кладбище тихой Самуа-сюр-Сен, мимо которой плывут по Сене туристские суда… Впрочем, редко кто из забредающих сюда паломников знает про русские надгробья, хотя немало чужеземных туристов посещают это кладбище. Приходят сюда обычно на могилу татариста Джанго Рейнхардта, которому посвящен здешний ежегодный фестиваль джаза.
В церкви, где отпевали и Н. Трубецкого, и его зятя Н. Орлова, сохранились красивая статуя Богородицы и крест XIV века. Вся эта старинная часть селения Самуа называется Верхний Самуа, и отсюда до города Фонтенбло каких-нибудь восемь километров.
Неподалеку от замка Бельфонтен, в замке XVIII века, носящем название Би, как раз в тот год, когда Тургенев приезжал к Трубецким писать свой роман, поселилась художница Роза Бонёр. В отличие от художников-барбизонцев, она не писала ни пейзажей, ни портретов. Она была анималисткой, и позировать ей должны были звери, так что у себя в замковом парке она устроила целый зоопарк, в котором была даже клетка со львами.
Впрочем, живали в этих местах и существа более свирепые, чем укрощенные питомцы художницы-анималистки. В ноябре 1933 года на окраине знаменитого Барбизона, у самого края леса, на вилле Кёр-Моник поселился высланный из России его кровожадным врагом Сталиным столь же кровожадный большевик Лев Бронштейн по кличке Троцкий, один из творцов октябрьского путча и один из самых безжалостных большевистских лидеров (о чем, впрочем, не любят вспоминать нынешние французские троцкисты, престиж которых, похоже, вновь возрос). После большевистского путча Троцкий был в России военным наркомом, создателем Красной армии и теоретиком перманентной революции (то есть постоянного и всемирного людского страдания, без конца и края).
ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР ПАПАШИ ГАННА
Фото Б. Гесселя
Понятно, что, поселив Троцкого в Барбизоне, французские власти поставили у его виллы охранников с собаками, потому что убить Троцкого (заслужив тем самым щедрую награду Сталина) желающих было предостаточно, да и сам смутьян Троцкий представлял для окружающей среды немалую опасность. Но в первые месяцы курортной ссылки все шло как будто мирно. Приезжали к Троцкому всякие леваки-карьеристы вроде Мальро, чтобы потолковать о прелестях революции, наезжали беспринципные корреспонденты вроде Жоржа Сименона, но, когда в феврале 1934 года в Париже началась заваруха, пошли забастовки и коммунисты стали драться с полицией, неуемный Троцкий не выдержал и напечатал (в унисон с тогдашними призывами московского подрывного Коминтерна) один из своих манифестов, до которых он был такой охотник. Это было пылкое воззвание, призывающее французских трудящихся превзойти ту кровавую заваруху, что устроили Троцкий с Лениным в России в октябре 1917 года. На тот же предмет обратился Троцкий и к пролетариям всех стран. Заваруха во Франции в те дни была страшная, и тихая деревушка художников у леса Фонтенбло рисковала стать мозговым центром мировых кровопролитий, наподобие Москвы или Питера. На Троцкого обрушилась, конечно, не только правая французская пресса, но и подневольная «революционная» газета «Юманите», которой московские хозяева приказали выступить против «врага народа». Вот тогда-то французская полиция и поняла, что промедление, как выражался тов. Ленин, «смерти подобно», потому что толпа демонстрантов уже брала приступом виллу Кёр-Моник. Полицейские приказали Троцкому бежать в Париж, а потом еще дальше – на юг Франции. Убегая, он в целях предосторожности даже сбрил свою знаменитую бороденку. Ну а с его исчезновением в деревушке Барбизон снова стало тихо. Я был там недавно – рай земной, да и только. И чудный лес по-прежнему стоит за околицей. Лес вокруг деревни, лес на старых картинах – знаменитый лес Фонтенбло…
Впрочем, селения, прилепившиеся к оконечности леса Фонтенбло (и с запада, и с севера, и с востока, и с юга), заслуживают особого рассказа, так что начать его можно и со знаменитого Барбизона, который, конечно, не «барбизонским бегством» Троцкого славен, а, как уже было мной упомянуто, – прославленной на весь мир барбизонскою школой живописи…
Барбизон – Бьер – Куранс – Мийи-ла-Форе
У деревень, как и у людей, своя судьба, а против судьбы, как известно, не попрешь. Так вот прелестной деревушке Барбизон (точнее, это был небольшой хутор лесорубов, приписанный к коммуне, или, если угодно, к сельсовету Шайи) повезло на художников. Ни в одной деревне Франции не собиралось в XIX веке столько художников, сколько их осело между 1830 и 1860 годом в Барбизоне. По поводу точной даты того, когда началось это нашествие, специалисты расходятся, но не слишком. Иные говорят, что уже в 1822 году художники присмотрели этот хуторок у западной оконечности леса Фонтенбло, близ ущелья Апремон, близ огромных дубов и стройных сосен. Среди первых поселенцев дружно называют «неоклассика» Клода Алиньи. Он ночевал у местного кабатчика папаши Ганна, у него и столовался. Вскоре к нему присоединился Браскасса, а в 1832 году здесь поселился славный живописец Камиль Коро. Потом объявились Диаз де ла Пенья, Шарль Жак и другие художники. У папаши Ганна теперь был уже настоящий постоялый двор. Летом 1849 года, спасаясь от эпидемии холеры, из Парижа бежал с семьей 34-летний художник Жан-Франсуа Милле. Он уже овдовел к тому времени, женился снова (хотя еще и не расписался пока со своей Катрин), имел детей, так что в Барбизоне, куда он приехал по совету друзей-художников Шарля и Диаза, ему пришлось снять дом у месье Альфреда Сансье, с которым по причине безденежья он часто расплачивался картинами (кто ж знал в ту пору, что они станут когда-нибудь так дороги!). Дом пришлось снять в деревне и его другу, художнику Теодору Руссо. К тому времени обосновались в Барбизоне французские художники Добиньи Домье и Дюпре, а также немцы, бельгийцы, американцы, румыны (в общей сложности больше полусотни живописцев). Наезжали сюда Сислей, Сёра, Мане и Моне, так что образовалось довольно представительное сообщество художников, многие из которых стали позднее весьма знамениты. Мало-помалу заговорили в мире искусства о «барбизонцах» и барбизонской школе живописи, хотя иные искусствоведы и сейчас оспаривают это широко распространенное определение, справедливо указывая, что у барбизонцев не было признанного мэтра, что они были очень разные художники, что они не выпустили манифеста и даже не объявляли никому войны (что так характерно для рождения всякой «школы»). Тем не менее и эти знатоки искусства вынуждены признать, что у барбизонцев было немало общего, что, пожалуй, они заняли место где-то между романтиками и импрессионистами, и притом немалое влияние оказали на последних. Барбизонских художников объединяла любовь к лесу Фонтенбло, к деревьям, к природе вообще. Природа была у этих художников не фоном для изображаемых ими сюжетов и героев: она сама стала у них и сюжетом, и героиней, хотя следует признать, что кое-что общее с романтиками у них все-таки можно найти. Облака, которые писали барбизонцы, не были для них лишь отражением смятенной души, а были самые настоящие облака, которые так подолгу стоят здесь в голубоватом небе над лесом. И лес у них был настоящий, и подлесок. И любовь к природе у них была подлинная. Она чувствуется и в полотнах барбизонцев, и в их записках, и в их письмах. Отвечая однажды на упрек, что он не видит очарования и прелестей сельской жизни, Жан-Франсуа Милле с жаром писал в своем письме: «Я нахожу в ней гораздо более, чем простое очарованье: бесконечную роскошь и великолепие… я вижу сиянье одуванчиков и разлитый повсюду солнечный свет, уходящий далеко за пределы горизонта, вижу его сияние и славу среди облаков, на дымящейся равнине, вижу лошадей, поднимающих пашню… человека, идущего за плугом и остановившегося, чтобы перевести дух. Вижу великолепие драмы, разворачивающейся перед моим взглядом».
Теофиль Готье считал, что именно Милле умел поднять до высот прекрасного самую грубую натуру, что труженики на его картинах таят в себе особую красоту и силу. Милле был одним из немногих, кто в ту эпоху изображал на своих картинах пахарей, сноповязальщиц, лесорубов. Его «пейзане» не были ни опереточными, ни праздничными, они были усталыми и печальными. Одни критики бранили его за это, другие (социалисты и прочие леваки) – прославляли, видя в этой печали предвестие крестьянского возмущения и жестокого, кровавого насилия Парижской коммуны. Понятно, что советская художественная критика не прошла мимо этих печальных полотен Милле, объявив, что бедный, многодетный барбизонец Милле «выступал как обличитель существующего строя», но попрекнув его все же при этом недостаточной политической зрелостью: «Не видя путей изменения жизни, Милле идеализировал патриархальные устои крестьянского быта». И верно ведь, «не видел» бедняга Милле, который умер в 1875 году, когда Ленин был «маленький, с кудрявой головой» и еще не мог указать миру путей к кровопролитию. Оттого, наверно, по вечерам мирный Милле собирал вокруг стола своих девятерых детей и читал им не Маркса, а Библию. Слава пришла к нему лишь незадолго до смерти, но умер он в долгах, и благородный Коро послал его вдове десять тысяч, чтобы она могла кое-как перебиться. Ателье-амбар Милле уже был к тому времени продан. Впрочем, после смерти снисходительного домохозяина Сансье, собравшего за долги целую галерею полотен Милле (однако все же никогда не выгонявшего злостного неплательщика из дому), дочь художника Маргарита получила за оставшиеся полотна огромную по тем временам сумму – 120 000 франков (не обошлось, конечно, без споров и тяжбы с наследниками Сансье, которым досталась львиная доля этой суммы).
Художественная слава Барбизона и сама живописная, пестрая толпа художников стали завлекать в деревню «мастеров художественного слова». В 1865 году братья Гонкуры поселились на постоялом дворе папаши Ганна, чтобы поближе наблюдать «героев» романа «Манетт Саломон», над которым они тогда работали. К тому времени у папаши Ганна уже были в деревне сильные конкуренты. Зять его держал «Виллу художников», а множество приезжих селились теперь в гостинице, которую открыл местный лесоторговец Эмманюэль Сирон (гостиница эта многократно меняла название, что не помешало ее процветанию). Обитатели гостиницы ухитрялись превращать лесную жизнь в праздник, ходили в гости друг к другу, устраивали шествия с оркестром. Одно время в этой гостинице жил автор знаменитого «Острова сокровищ» английский писатель Роберт Льюис Стивенсон. Он переживал в ту пору своей жизни бурный роман с американской художницей леди Фанни Осборн, жившей неподалеку отсюда, в гостинице на берегу Луэна. То ли под влиянием благоприятствовавшего творчеству здешнего климата, то ли вследствие общения со знаменитым прозаиком леди Осборн и сама начала в это время сочинять изящную прозу. Что же до Стивенсона, то его наблюдения над соседями по гостинице привели его к мысли, что если среди французов редко попадаются джентльмены, то уж его англосаксонские соотечественники и вовсе проявляют странную склонность к жульничеству: слишком многие из постояльцев гостиницы, воспользовавшись замешательством хозяина, «забывали» уплатить за постой…
Впрочем, все это дела давно минувших дней, и ныне прелестная лесная деревушка Барбизон нежится в лучах былой славы, что позволяет хозяевам ее «постоялых дворов» и ресторанов порой вздувать цены не по-деревенски. Впрочем, цены эти не могут отпугнуть американских и даже европейских поклонников живописи, которые приезжают сюда во множестве. Им удается погрузиться здесь в творческую атмосферу Барбизона, посетив один или даже несколько здешних художественных музеев, разместившихся в ателье Милле, в доме истинного отца барбизонской школы Теодора Руссо (не путайте его с примитивистом Анри Руссо, которого иногда называют еще Таможенником Руссо), в былом кабаке папаши Ганна. Все эти музеи расположены неподалеку друг от друга, на главной улице деревни. Согласно старинной деревенской традиции, она называется Большой улицей и по недосмотру «сельсовета» не была переименована ни в улицу де Голля, ни в улицу Троцкого. Кстати, к разочарованию не столь даже многочисленных, сколь шумливых здешних троцкистов, сама вилла Кёр-Моник, на которой Троцкий (по выражению одного французского автора) «надеялся отдохнуть от своей бесконечной «перманентной революции», не уцелела.
Тех, кого завлечет красочный фасад здешнего «Постоялого двора Ба-Брео», должен предупредить, что, хотя публика сюда ходит самая что ни на есть художественная, цены здесь совершенно бессовестные.
Тем же, кто (подобно барбизонцам) умеет ценить прелесть французской деревни, я рискнул бы предложить несколько пеших (или конно-автомобильных) маршрутов по окрестностям Барбизона, где высокие ценители французской живописи опознают пейзажи, знакомые им по творениям барбизонцев. Скажем, экскурсию в недалекую Шайи-ан-Бьер (Chailly-en-Bière) к северу от Барбизона. Хотя леса Бьер (бывшего лишь продолжением леса Фонтенбло) больше не существует, название его увековечено в названиях окрестных деревень. На сельском кладбище Шайи-ан-Бьер покоятся останки художников Теодора Руссо и Жана-Франсуа Милле, а вид этой деревушки у края леса Фонтенбло вдохновил не только Милле (на его знаменитой картине «Анжелюс» видна даже колокольня здешней церкви), но и многих других художников барбизонской школы. В самой этой старинной (XII–XIV вв.) деревенской церкви можно увидеть великолепный складень, алтарный запрестольный образ XVII века. В Шайи (в здешних гостиницах «Белая лошадь» и «Золотой лев») перебывало немало художников – и всемирно прославленных, вроде Клода Моне (Моне сломал здесь ногу, долго валялся в постели, а позднее затеял тут свой знаменитый «Завтрак на траве», но оставил его в залог хозяину постоялого двора, который, озадаченный размерами полотна – 4,64 на 6,40, – разрезал его для лучшего сбыта на куски (один из кусков выставлен ныне в Лувре), вроде Ренуара, Дерена (он делал здесь эскизы к своему «Отдыху велосипедистов»), Сёра и Сислея, и менее знаменитых, вроде Декама, Дюро, Базиля…
Не менее интересна и живописна расположенная чуть западнее Барбизона деревушка Флёри-ан-Бьер (Fleury-en-Bière). Здесь за высокой стеной из кирпича и камня, в какой-нибудь полусотне километров от Парижа, кроется очередное сокровище Французского Острова – один из красивейших замков французского позднего ренессанса, построенный в конце XVI века (и отчасти перестроенный, с большой осторожностью и тактом, дочерью принца де Тальмона в XVIII веке). Этот замок, в котором гостили король Генрих IV и кардинал Ришелье (о чем напоминает «башня Ришелье»), был воздвигнут во времена Генриха II (XVI в.) Жилем ле Бретоном по заказу Пьера Леско на руинах феодальной крепости XII века. Владение это и земли соседнего Куранса куплены были богачом Клоссом, в ведении которого находились в ту пору королевские финансы. За воротами замка, которые украшены барельефом, изображающим святого Георгия Победоносца, открывается обширный Двор Почета. Боковые террасы уводят в глубину парка, который пересекается каналом (старейший этого рода канал во Франции, послуживший, кстати, Генриху IV образцом для устройства подобного канала в замке Фонтенбло). В замке сохранились мебель и картины эпохи классицизма, а в глубине двора, слева от замка, разместилась великолепная старинная ферма с башнями по углам – под стать благородному замку. Что уж и говорить о замковой церкви XII века…
Энтузиасты, которые пожелают тщательно изучить (а не только увидеть издали) этот поразительной строгости линий и красоты замок, должны заранее списаться с его владельцами. Ну а те, кто успеет испытать на этом этапе прогулки голод, могут устремиться в соседнюю живописную деревушку Сели-ан-Бьер, где в прекрасном старинном замке, построенном Жаком Кёром, открыт ресторан. В той же деревушке, кстати, обнаружат они и церковь XIII века с витражами XV века и ренессансной резьбой по дереву на хорах.
Так или иначе, всякий, кто услышал во Флёри-ан-Бьер (а может, слышал еще и дома, задолго до приезда во Францию) о владениях богача Козмы Клосса, непременно захочет увидеть главный его замок – замок Куранс, один из самых знаменитых и самых романтических замков Франции, и его парк, спроектированный самим Ле Нотром.
Как вы уже поняли, главное очарование этого парка составляют недвижные зеркала вод, отражающие зелень партеров, совершенство дерев, элементы архитектуры и грацию старинных статуй. И вероятно, такие мастера слова, как Верлен и Брюсов (в качестве переводчика), передали все это с большей напевностью, чем приведенные выше местные стишки трехсотлетней давности. Впрочем, судите сами:
Это все было написано позднее, но очевидно, что и былые владельцы зачарованного парка (и Клоссы, и Монсальты, и прочие), что покоятся нынче под роскошными плитами в здешней церкви Сент-Этьен, украшенной их гербами, тоже искали радости и утешения в прозрачности родников, ручьев и каналов, питавших эту зеркальную галерею вод, задуманную великим Ле Нотром. Это непременно приходит на ум тому, кто не спеша бредет под сенью двухсотлетних платанов по главной аллее, окаймленной каналами, кто замирает над мерцающими водоемами Подковы, Венка, Большого Зеркала, над старинными рвами, заполненными водой речки Эколь… Вода, не иссякая, льется в водоемы из распахнутой каменной пасти дельфинов, и вечно счастливая каменная купальщица (Клод Пуарье изваял ее такой еще в начале XVIII века) выходит на берег канала, возвещая неугасающую радость жизни…
Купив это имение в 1550 году, управляющий финансами короля Генриха II Козма Клосс пригласил для перестройки стоявшего здесь средневекового замка архитектора Жиля ле Бретона (того самого, что строил замок Клосса во Флёри-ан-Бьер и работал над постройкой королевского замка Фонтенбло). И все же по-настоящему за перестройку замка Куранс взялись уже при новом его владельце, президенте королевской Счетной палаты Клоде Галларе. Вот тогда замок и обрел все черты того архитектурного стиля, который связывают с именем короля Людовика XVIII…
Так и слышу раздраженный голос родного экскурсанта:
– Людовики IX, XI, XII, XIII, XIV, XV… Сколько у вас тут их было? И чем они отличались? Именами немытых, надушенных фавориток с блохоловками и вошебойками в высоких прическах?
Отвечаю смиренно:
– Вот этим и отличались – замками. Стиль Людовика XIII – кирпичные поверхности (кирпич-то дорог!) вперемежку с цепочками из белого камня, павильоны на флангах, ров подступает к стенам, крыши пока еще крутые, из черно-аспидного или синеватого шифера – очень оживляют пейзаж под блеклым небом Французского Острова, высокие дымоходы… Ну а при Людовике XIV уже совсем по-другому строили. К сожалению, после семьи Галлар удача покинула Куранс. Да и в стране, сами знаете, что было – Великая Революция…
К началу революции имение Куранс перешло к семье Николэ. А с началом революции всем Николэ отрезали головы при помощи хитроумного устройства доктора Гильотена. Не убили только младшего из сыновей Николэ, по причине его малолетства. Однако он достаточно был испуган, чтобы бежать в Швейцарию и больше никогда не возвращаться в родной Куранс. Может, вечерней порой, когда красное небо отражалось в мирном зеркале здешних вод, чудилось ему, что пруды заполняются кровью…
Бесхозное имение ветшало, и одно из барбизонских писем (автор его – Жак Ле Кёр, тезка прославленного финансиста XV века) свидетельствует:
«Мы отправились все вместе, Ренуар, Сислей и я, в Куранс и обнаружили, что красивый этот замок маркиза Николэ, окруженный водой, заброшен и запущен и начинает крошиться, точно кусок сахара, оставленный в сыром месте».
Только в 1870 году замок был восстановлен новым его владельцем – бароном де Абером. Это он приказал соорудить у входа лестницу в виде подковы, точь-в-точь такую, как в замке Фонтенбло. Восстановленный замок Куранс получил высокую оценку самых разных воителей. Во время Второй мировой войны немцы разместили в нем свой штаб, потом американцы, освободившие Францию от немцев (о чем их никто не просил), устроили в замке военную тюрьму, а с 1947 года замок целых семь лет был резиденцией маршала Монтгомери. Теперь замок бывает по уикендам открыт для посетителей, и всякий, кто не поленится добраться до Куранса, сможет оценить и роскошь сохранившегося мраморного вестибюля (камин украшен мраморным медальоном с профилем Людовика XIV, а вдоль стен стоят старинные кресла), и бильярдную залу, и портрет Анны Галлар, и восстановленную столовую (через пол которой в годы запустения проросло дерево), и библиотеку барона де Абера, и монументальный камин конца XVI века, и XVII века часовню с резьбой по дереву и Богородицей XIV века в алтаре (ее нашли в руинах часовни тамплиеров в лесу Фонтенбло), и еще многое другое…
ЖУРЧАНИЕ, ПЛЕСК И ЛЕПЕТ ВОД В САМОМ НАЗВАНИИ ЗАМКА – КУРАНС (ТЕЧЕНИЕ, ИСТОЧНИК, РУЧЕЙ)
Одним словом, они уцелели – хранимый Господом зачарованный замок Куранс и его парк, одно из чудес Франции.
В нескольких километрах южнее Куранса, в живописной местности, среди леса, близ горных вершин, на берегу речки Эколь лежит еще одна удивительная деревушка Французского Острова, овеянная легендами, сохранившая не только свидетельства незапамятной, казалось бы, старины, но и древние, чуть не тысячелетние традиции. Это хорошо знакомый художникам, поэтам и странникам Мийи-ла-Форе (Milly-la-Forêt).
Находки археологов свидетельствуют о том, что люди облюбовали для поселения эту окраину леса уже много тысячелетий тому назад. Доисторические люди оставили здесь любопытным потомкам свои гроты и пещеры с остывшими очагами. Старинные хроники утверждают, что древними поселенцами этих мест были галлы, и даже называют имя здешнего галльского короля – Дриюс или что-то в этом роде. Потом сюда, как известно, вторглись римляне. Здешние окрестности связывают и с именем короля Дагобера, а также с именем Фюльбера, сын которого, рожденный здесь, в Мийи, в 630 году, стал епископом Санса, прожил долгую жизнь и скончался 90 лет от роду в аббатстве Фонтенель близ Руана, а после смерти был канонизирован под именем Вюльфрана. Стало быть, святой Вюльфран – здешний уроженец. Известно, что в XII веке существовала здесь лечебница Сен-Блеза для прокаженных, то есть лепрозорий. И еще: после разорительной Столетней войны благодетелем деревни стал знаменитый адмирал Малле де Гравиль. Это он построил в 1479 году на деревенской площади (той самой, где стоял некогда дом святого Вюльфрана) огромный крытый рынок, который и ныне там, – великолепное строение из стволов каштана. Ради одного только этого рынка (где по рыночным дням полно торговцев, всякого товара и покупателей) стоит проехаться в Мийи-ла-Форе, а там ведь есть еще и старинные погреба, и надгробные камни, и готический храм, восстановленный все тем же благодетелем-адмиралом в 1475 году. Полагают, что нынешний портал церкви перенесен из более старого (XII века) здешнего храма. В интерьере церкви осталось немало следов XV века. Утверждают также, что в лике Мадонны с младенцем скульптор XV века воспроизвел черты адмиральской супруги Анны де Гравиль. Сохранились в храме резные деревянные статуи XV века и алтарь эпохи Людовика XIV.
Старый замок Мийи, восстановленный в XV веке все тем же адмиралом, подвергся в XVII веке значительным переделкам, и лишь башни у входа сохраняют еще черты былого облика.
Если выйти из Мийи-ла-Форе по дороге, ведущей к Шапель-ла-Рену, то вскоре откроется путнику среди цветов, целебных трав и кустарников часовня Святого Блеза XII века, последнее, что уцелело от былого лепрозория. В саду, окружающем часовню, растут мята, белладонна, валерьяна, волчий корень и прочие травы, которыми, вероятно, и лечили прокаженных. Целебные травы на протяжении тысячелетия разводили и собирали в этих местах, да и сейчас продолжают еще собирать. Нынче изображениями этих трав покрыты стены старинной часовни Сен-Блез. Роспись эта сделана была в 1959 году известным французским поэтом, драматургом, художником и кинематографистом Жаном Кокто. Последние четыре года своей бурной и грешной жизни этот знаменитый французский «модернист», провокатор и наркоман провел в Мийи-ла-Форе. Это была истинная «осень патриарха». Позади остались малогероичные годы оккупации, номера вильфраншского отеля «Welcome», пропахшие опийным дымом, виллы Лазурного Берега и сменявшие друг друга незрелые юноши, которых Кокто приобщал к литературе, искусству, однополой любви и курению опиума.
А здесь, на старости лет, Кокто расписывал католические часовни, был «почетным гражданином» Мийи-ла-Форе, владел здесь домом, похожим на замок. В этом, впрочем, тоже не было ничего нового. Кокто уже и раньше расписывал часовни и залы бракосочетаний (пророчески предвидя, что скоро туда придут сочетаться браком однополые пары) на Лазурном Берегу, был по этому поводу избран «почетным гражданином» Ментоны, а в самый разгар опийного шабаша в Вильфранше готовил для печати богословский трактат-исповедь. В последние годы жизни он, вероятно, более, чем когда-либо, верил в то, что Господь прощает грехи семижды семь раз… Легенда гласит, что последние его слова были: «Я остаюсь с вами!»
Кокто здесь и похоронен – у расписанной им часовни и садика с целебными травами. В целебной зелени стоит зеленоватый бронзовый бюст Кокто, который изваял любимый скульптор Гитлера Арно Брекер. Кокто написал о нем восторженную и очень своевременную статью: как раз в ту пору, когда немцы оккупировали Париж и Брекер был послан нацистами налаживать творческие связи с французской художественной интеллигенцией. Связи были, увы, налажены, а пострел Кокто и здесь поспел…
Королевский замок Фонтенбло
Замок Фонтенбло – замок королей и король замков, всем замкам замок, оттого с робостью берусь рассказать о нем хоть малую толику того, что о нем известно неспециалисту. А уж того, что известно о нем специалисту… Помню, как бывал удручен необъятностью этой темы мой немолодой друг Борис Николаевич Лосский, когда я полушутя просил его рассказать не о «корабле философов», как обычно, не о пражской эмиграции и семье Набоковых, а о самом что ни на есть Фонтенбло. Сын известного философа-эмигранта Николая Лосского, Борис Николаевич (когда мы познакомились, ему было уже за 80) долгие годы был хранителем замка-музея Фонтенбло. При первом знакомстве он расспрашивал меня о Торжке, об усадьбе Львова, а сам красочно мне рассказывал о том, как Ленин выслал из России ненужный ему цвет интеллигенции в 1922 году (молодой Лосский и уплыл навсегда из России с отцом-философом на «корабле философов»). А вот когда я просил Бориса Николаевича рассказать о Фонтенбло, он спрашивал растерянно:
– Но с чего же начать? С 1137 года? Или с 1259-го, с общины Матюрен? Со старой церкви? Или лучше с Франциска I…
Вот если б он был француз, мой покойный друг Борис Николаевич (он умер на десятом десятке лет в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа), он бы знал, с чего ему начинать. Он бы непременно начал с Наполеона. Ибо, несмотря на свое невысокое происхождение, Наполеон служит для французов неким символом царственности. Поэтому француз непременно начал бы рассказ о Фонтенбло с отречения Наполеона и его прощания с гвардией во Дворе Белой Лошади (теперь его чаще называют Двором Прощания). Первый вариант отречения побежденный император подписал в замке Фонтенбло 4 апреля 1814 года. А 20 апреля, когда граф Шувалов явился за ним, чтобы сопроводить бывшего императора в ссылку на остров Эльба, охочий до театральных сцен и эффектов Наполеон велел собрать для прощания свою еще недобитую гвардию. В 13.00 пополудни Их бывшее Величество спустились по элегантному железному полукругу знаменитой Лестницы-подковы (сооруженной в 1634 году при короле Людовике XIII) и произнесли перед строем великую фразу прощания: «Солдаты моей старой гвардии, я прощаюсь с вами…» Потом отставной император поцеловал эмблему с орлом и отбыл в ссылку. Как свидетельствуют французские историки, гвардейцы не сдержали суровой мужской слезы. Даже не будучи историком, можно отметить, что суровые гвардейцы не поняли своего счастья. Узурпатор отправлялся мирно править островом (французские авторы возмущенно пишут, что остров был смехотворно мал для их героя), а представителям старой гвардии, согнанным во Двор Белой Лошади, разрешено было доживать свой век в замиренной Франции. Впрочем, счастья своего они не поняли, и все для них кончилось очень плохо. Экс-император бежал с Эльбы, с триумфом вернулся в Париж, а по дороге заглянул в Фонтенбло. Это случилось 20 мая 1815 года. А еще месяц спустя Наполеон был наголову разбит союзниками под Ватерлоо, и чуть не вся его гвардия погибла. В результате этой последней наполеоновской эскапады, как сокрушенно отмечают историки, средний рост француза сильно уменьшился, ибо самые крупные мужчины страны были перебиты. Сам Наполеон, так никогда и не выполнив обещания покончить с собой, отправился в новую ссылку (менее, впрочем, почетную, чем первая).
Поделиться книгой: