Изотопы для Алтунина

Вновь подумалось, что в общем-то он и сам не очень справедлив в своих претензиях к Самарину, приписал ему черт знает что, как будто начальнику цеха, кроме Алтунина, некем и нечем больше заниматься. Ого-го! У начальника цеха огромное хозяйство, разветвленный аппарат управления: тут и технологи, и старшие мастера участков, и сменные мастера, и бюро технического контроля, и диспетчеры, нормировщики, плановики, табельщики, бухгалтерия. План, ответственность, сотни рабочих, и у каждого своя судьба, свои права и обязанности. Нужно обладать большим самомнением, чтобы все время усматривать нечто «личное» в отношениях твоих с таким вот перегруженным работой человеком, не знающим покоя ни днем, ни ночью. Почему это тебе всегда кажется, что на свете существуют только двое: ты и кто-то другой, который беспрестанно должен держать тебя в узком луче своего внимания, будто у него нет иных, более важных забот?

Алтунин показался самому себе вздорным, мелочным и устыдился. Он несмело подошел к начальнику цеха, обнаружив его возле нагревательных печей.

Самарин повел себя не очень-то дружелюбно. Капризно выпятив нижнюю губу, заговорил не о гидропрессе, не о том, что пора формировать бригаду, а о делах, которые никакого отношения к работе цеха не имели да и вообще мало касались начальника цеха. Обычный самаринский прием: начинать разговор издалека, как бы запутывая собеседника, говорить ему неприятные вещи, корить, чтобы ты вдруг почувствовал себя виноватым перед всем светом, а потом, когда ты раскиснешь, падешь духом, навязывать тебе свою точку зрения.

— Звонил я декану на ваш вечерний факультет. Плохо учишься, Алтунин — опять долги накопил за семестр. Понимаю: тяжело учиться бригадиру, но мы-то со своей стороны стараемся создать тебе щадящие условия... Разумеется, когда позволяет план.

— Подтянусь, Юрий Михайлович. А за щадящие условия спасибо. Накуешься за смену, а потом хоть ремнями к стулу пристегивайся, как пассажиры в самолете: того и гляди, задремлешь и сползешь на пол во время лекции.

— Ты-то, может, и подтянешься. А вот бригаду твою мы с доски Почета снимем и первого места лишим.

— За что такая немилость?

— За то, что ты выпивох и разгильдяев покрываешь. А ведь партийный билет в кармане носишь!.. Твоя бригада на тебе же скоро воду возить будет. Знаешь, какими качествами должен обладать руководитель?

— В общем и целом знаю.

— Вот-вот. Это чувствуется. «В общем и целом»... Где твой машинист манипулятора Сухарев, знаешь?

— Где же ему быть? Наверное, уже в цехе. Через четверть часа начинаем ковку.

Самарин брезгливо поморщился.

— Твой Сухарев в отделении милиции — вот он где. Вчера подобрали в состоянии крайнего опьянения. И это, Алтунин, уже не первый случай. Два раза Сухарев являлся на работу в нетрезвом виде, а ты скрыл эти позорные факты. Почему?

Алтунин уперся взглядом в кафельный пол. Все так и было: два раза Сухарев являлся в цех под хмельком. А он, бригадир, в самом деле никому не доложил об этом: ни мастеру, ни дежурному диспетчеру. Правда, на манипулятор Сухарева не пустил — вместо него работал Скатерщиков. Сухарев после холодного душа сметал метлой окалину.

Что мог ответить начальнику цеха Алтунин? Рассказать, как пытался усовестить Сухарева и даже грозил увольнением? Но результат-то каков?.. Собирался пожаловаться мастеру. Тот, возможно, перевел бы Сухарева в другую бригаду. Но этого-то Алтунин как раз и не хотел. Сухарев искусный машинист ковочного манипулятора, а вместо него, гляди, дадут третьеразрядника или какого-нибудь недотепу, который запорет срочный заказ.

Не всякому под силу управлять манипулятором. Работенка эта не из легких. Чтобы переместить горячую заготовку в нужной плоскости, машинисту ковочного манипулятора приходится выполнить свыше полутораста операций. При всем том он обязан еще контролировать размеры и форму заготовки, ее температуру, определять дефекты.

Скатерщиков иногда подзуживает:

— Знаешь, Сухарев, при Петре Первом пьяницам вешали на шею чугунную медаль, весом в семь кило, с надписью: «За пьянство».

— Так то при Петре, — мрачно отвечает ему Сухарев. — А у меня манипулятор висит на шее — это тебе не семь кило.

Нет, Алтунин не пожертвует Сухаревым ради собственного престижа и даже престижа бригады. Он не воспользуется случаем и не скажет начальнику цеха: «Да заберите от меня этого разгильдяя!»

Чутье подсказывало Сергею, что и Самарин внутренне не одобрил бы этого.

Вспомнилось, как несколько лет назад, утверждая Алтунина бригадиром, Самарин сказал:

— Запомни, Сергей Павлович: коллектива без руководителя нет. Ты человек грамотный, разумный и должен понять, что руководить людьми, не вникая в их психологию, просто невозможно. Учись этому. И еще мой тебе совет: один знаменитый писатель рекомендовал обращаться с людьми лучше, чем они того заслуживают. Так и поступай.

Слова Самарина запомнились. Хотя и без того Алтунин, конечно, знал, что если человек споткнулся, не полагается толкать его в спину — надо помочь ему встать на ноги. Он называл это «проектировать положительное в человеке». Вот он и старался «проектировать положительное» в Сухареве, а тот бессовестно подвел всю бригаду.

— Ну и как ты теперь намерен поступить с Сухаревым?

Сергей поднял голову:

— Накажем по общественной линии, внушим... Ну, а меня вы сами накажете, так я понимаю?

Самарин усмехнулся:

— Да уж за этим дело не станет. Тебе я выговорок запишу — не обессудь, Сергей Павлович. Порядок есть порядок. По партийной линии выдадут само собой... Однако я вызвал тебя не только за этим...

Алтунин встрепенулся: сейчас предложит уникальный гидропресс!.. Выговорок — выговорком, но кто-то все-таки должен осваивать эту гигантскую машину! А кто же ее может освоить в короткие сроки, кроме Алтунина?

— Ковку затянули вы — вот что! — не меняя ворчливого тона, сказал начальник цеха. — А задание-то срочное, заказчик за горло берет. Поднажми, Сергей Павлович. Знаю, у тебя экзамены на носу. Но тут уж апеллирую к твоей сознательности.

— Да мы же ковку-то почти закончили, — отозвался Сергей. — Недельки через две заказ сдадим.

— Ну, две недели — согласен. И вот еще что: Скатерщикова мы у тебя забираем.

— Куда?

— Не догадываешься? Вырастил орла — пора ему вылетать из гнездышка. Сперва берем на комплексное опробование уникального гидропресса, а потом станет тут бригадиром. Понимаю, как жалко тебе отдавать дружка, да что поделаешь! Ты у нас и в прямом и в переносном смысле — кузница кадров, рабочий-учитель. Вон сколько их, кто начал у тебя на молоте, — Вавилов, Сердюков, Михеев, Маков, Луговой, Говоров. Десятка полтора наберется — и все стали машинистами, техниками, инженерами даже. Кстати, вашего нагревальщика Рожкова тоже переводим в прессовое отделение.

Алтунин смотрел на него стылыми глазами и все не верил собственным ушам: Скатерщикова — бригадиром уникального пресса!

А голос Самарина рокотал и рокотал:

— Будь взыскательнее. Особенно по отношению к дезорганизаторам. К сожалению, в каждом коллективе на определенной стадии нет-нет да прорастет из пассива такой дезорганизатор. Больше внимания пассиву, переводи его в актив. А Скатерщикова правильно воспитал — широко шагнет. Это я сразу почувствовал, когда он в твое отсутствие одним рывком вывел бригаду на первое место...

Конечно, Алтунин мог бы возразить: бригада вышла на первое место не благодаря усилиям Скатерщикова, а потому, что в течение года боролась за это. Правда, когда Алтунин был в отпуске, Скатерщиков постарался довести дело до победного конца. Но какими методами! Замордовал и машинистов и подсобников. Двое, не выдержав его грубости, подали заявление об уходе. Алтунин едва уговорил их взять эти заявления обратно. Петенька любит пошуметь. У него — все лентяи, все недотепы, один он хорош.

История эта не стала достоянием гласности лишь потому, что Сергей всячески старался притушить ее, а грубые выпады Петра умел обратить в шутку. Но наедине он выдавал дружку за это полной мерой, и случалось, что после таких объяснений они не разговаривали неделями. Пока над Скатерщиковым стоял Алтунин, вздорный характер машиниста не представлял серьезной угрозы для коллектива. А что произойдет, когда Петенька сам сделается бригадиром, да еще на уникальном гидропрессе? Не наломает ли дров?..

К сожалению, Сергей не мог высказать своих опасений начальнику цеха: не хотелось, чтобы тот заподозрил его в зависти. Но Самарин, словно угадав его мысли, спросил сам с обычной своей напористостью:

— Ну и как ты отнесешься к моим планам касательно Скатерщикова?

Алтунин болезненно свел брови, сузил глаза, наконец, сломив что-то в себе, сказал:

— Скатерщиков — хороший машинист молота. Но будет ли он таким же хорошим бригадиром на гидропрессе — не знаю. Ведь бригадир, как вы сами любите выражаться, — это своего рода дирижер. Честно признаюсь: поручиться за Скатерщикова как за дирижера на все сто процентов не могу. Хватит ли у него терпения, ровного напряжения сил?

— Вполне разделяю твои тревоги и сомнения, — согласился Самарин. — Но на кого в данном случае можно положиться на все сто процентов? Ты ведь тоже никогда не работал на такой машине. Ну, а если имеешь в виду ерепенистость Скатерщикова, то, может быть, потому он и ерепенится, что способен делать большее, чем делает теперь. Тут, брат, наперед трудно сказать что-нибудь определенное. Развитие коллектива и руководителя — единый процесс, а Скатерщиков попадет в бригаду, куда будут сведены лучшие специалисты. Поживем — увидим. Так что можешь поздравить своего дружка. Пусть завтра с утра и начинает на новом месте.

Завершая разговор, Самарин посетовал на нехватку квалифицированных рабочих. Почему так неохотно идут люди в кузнечный цех? Тяжелые условия? Но ведь и оплата тут — по «горячей сетке» и квартиры кузнецам дают в первую очередь. А иной получит новую квартиру и сразу же переводится в другой цех, где полегче.

— Скажи, есть ли разгадка этой загадки? — допытывался Самарин. — Если бы не ты, с твоим умением ковать кадры кузнецов, сидели бы мы на бобах...

Алтунин не настроен был сейчас обсуждать эту проблему, и похвалы начальника цеха не подбодрили его.

Взглянув на огромный гидропресс, который вдруг стал чужим, неприступным, вроде бы отвернул лицо, Алтунин нехотя направился в свой пролет.

За каких-нибудь полчаса произошло столько неприятных событий, что Сергей был совершенно подавлен ими. Он просто сник.

Да не все ли равно, кто будет управлять этим гидропрессом — Алтунин, Скатерщиков или кто-нибудь третий?.. Пусть — Скатерщиков...

И все-таки в душе словно бы углубилась саднящая пустота. Опять Самарин обвел его вокруг пальца. Сперва отругал, выговор влепил, а потом — красивые слова: «рабочий-учитель», «кузница кадров», «пассив переводить в актив»... А только подготовишь специалиста — мигом забирают его, передают в другую бригаду. Сейчас вот лучшего машиниста молота отдай. А у бригады — срочный заказ. С кем прикажете выполнять его? С третьеразрядником-салажонком Грищенко, который от неуверенности еле шевелит плавниками?

И все-таки сквозь горечь и обиды прорывалось злое удовлетворение: пусть выговор и все, что угодно, а без Алтунина вам все равно не обойтись. Забирайте из бригады всех, с одним Сухаревым останусь — и все равно ковать будем не хуже других... Весь кузнечный цех с алтунинского молота укомплектован...

Нет, против начальника цеха он ничего не имеет: правила игры Самарин не нарушил. Но кто тот человечек, который через голову бригадира обо всем докладывает начальнику цеха?.. Вот этого хлюста подержать бы за ухо...

Алтунин все больше и больше наливался глухой злостью. Мелькнула смутная догадка. Она была настолько чудовищной, что Сергей сразу же отбросил ее. Нет и нет, такого даже в мыслях допускать нельзя. Зачем всех собак вешать на Петра?.. И все-таки догадка не давала покоя. Он подошел к своему арочному молоту. Сухарева, разумеется, на рабочем месте не оказалось. Скатерщиков, завидев бригадира, помахал ему рукой. Алтунин хмуро взглянул на него и, ничего не сказав, подошел к поблескивающей алюминиевой краской нагревательной печи, которую обслуживал Рожков.

Этот Рожков был своеобразным шантажистом. Занимаясь в кружке художественного ваяния, он слепил скульптурный портрет Алтунина. Дальше подражания, правда, не пошел: должно быть, не хватило фантазии. Скульптура его была явной копией известной композиции «Перекуем мечи на орала»: обнаженный кузнец с чертами Алтунина перековывает меч на это самое орало. Произведение Рожкова долго стояло в художественной мастерской заводского Дома культуры. Рабочие заходили сюда и щелкали пальцами по гипсовым ягодицам кузнеца, покрытым жирной позолотой. Потом Коля Рожков своим мягким, вкрадчивым голоском вдруг объявил, что собирается подарить скульптуру ресторану-столовой «Голубой пресс». От такой перспективы у Алтунина пересохло во рту. Он сказал:

— Бригадира в таком виде, без штанов, хочешь выставить на потеху подвыпившим посетителям ресторана? Так они же, черти кривоногие, по пьянке орало сломать могут!

— Сломают — новое приделаем.

Ни на какие уговоры Рожков не поддавался. Он прочел целую лекцию о скульпторах, изображавших обнаженную натуру.

— Когда я во время отпуска был в Ленинграде, видел там в Эрмитаже: Геракл, борющийся со львом. Голенький, как в душевой.

— Так он же не был отличником кузнечного производства, — возражал Алтунин. — И кроме того, твоя скульптура не отвечает духу времени: это сразу после войны была нужда перековывать одно на другое, тогда металла не хватало, а сейчас к чему это кустарничество?

— Моя скульптура — символ нашей общей мирной политики, — не сдавался Рожков.

— Ну тогда хоть плавки надень или другой нос приделай, как у Игоря Корзинкина, например. Девчата ведь тоже в ресторан ходят — на танцы. Зачем им созерцать мою обнаженную натуру?

— Ладно, подумаю, — пообещал Рожков. — Я ведь полагал, что вы лишены всех этих дурацких предрассудков.

Между Алтуниным и Рожковым всегда происходили такие вот шутливые пикировки. Но сейчас Алтунин не расположен был шутить. Он припал левым глазом к окуляру оптического пирометра и стал вращать кольцо реостата. Нить электролампы, вмонтированной в прибор, постепенно накалялась. Алтунин вращал кольцо до тех пор, пока цвет ее не совпал с цветом нагретого слитка.

— Можно ковать!

— А где Сухарев? — спросил Скатерщиков. — Или опять мне садиться на манипулятор?

— Сегодня я его подменяю.

Злясь, Алтунин забрался в кабину манипулятора. Через прозрачный экран ковочного манипулятора ему хорошо было видно лицо Скатерщикова. В фиолетовых защитных очках оно казалось бледным, нездешним, задумчиво мудрым. Скатерщиков стоял у молота с правой стороны и флегматично нажимал на рукоятки управления. «Ну, держись, Петенька! Напоследок погоняю тебя, чтобы не забывал мою науку...»

Алтунин начал в бешеном темпе рвать на себя и отталкивать рычаги, нажимать на кнопки, чем заставил Скатерщикова удвоить внимание. Он, наверное, не понимал, что творится с бригадиром, но врасплох поймать его было трудно.

Алтунин все наращивал и наращивал темп, наливаясь злобно-веселым азартом. Характером он обладал в общем-то вспыльчивым, и то, что другие принимали за уравновешенность, невозмутимость, воспитывал в себе годами. Может быть, это шло даже от гордости: подавлял все мелкое в себе, привык оценивать каждый свой шаг. Но сегодня он был слишком взбудоражен, и теперь следовало разрядиться в своеобразном поединке со Скатерщиковым. Не запросит ли Петенька пардону?.. Сила удара молота по слитку зависела от того, как машинист нажимал на свой рычаг: для одиночного удара, сокрушающего грани слитка, требовался резкий нажим; при слабом нажатии рычага и удар был слабее, «баба» опускалась медленно. Молот бился, как живой пульс, и ритм этого пульса отзывался во всем теле Алтунина. Он чувствовал, что уже выдыхается. А Скатерщиков внешне казался спокойным. Он весь дымился, но был невозмутим. Свободная ковка не сводилась только к затрате физической энергии, она требовала предельного напряжения воли, предельной сосредоточенности. Теперь Алтунин даже восхищался своим учеником. Невольно признался себе, что, несмотря на многолетнюю дружбу, все-таки не знает Скатерщикова до конца.

В жизни все сложнее, чем кажется.

Вот слиток — примитивная штуковина, проще некуда. Но каждый слиток, каким бы примитивным он ни казался на первый взгляд, на самом деле обладает сложной структурой, несет в себе свои достоинства и пороки, так как не представляет собой однородной массы застывшего металла. Скажем, на поверхности его — зона мелких кристаллов, вглубь — зона столбчатых кристаллов, потом — усадочные рыхлоты, пустоты. Доброкачественная часть — процентов шестьдесят всего. В нем столько же пустот и рыхлот, как в ином человеке.

Когда Алтунин решил наконец передохнуть и вышел из кабины манипулятора, он увидел Сухарева. Тот выглядел жалко: несвежее, небритое лицо, испуганно бегающие глаза, какие-то помятые, как будто сплющенные, уши. Кинулся к Алтунину.

— Прости, Сергей Павлович! Если еще раз повторится...

Алтунин брезгливо поморщился.

«Следующего раза не будет. Иди, Сухарев, доложи диспетчеру или мастеру. А с меня хватит! Можешь убираться из бригады совсем!..» — «Как же так, Сергей Павлович? Семья ведь у меня... Провинился — накажи, взгрей. Но нельзя же так...» — «Все дураков ищешь? А их больше нет. Никто за тебя работать не хочет. Уходи, не путайся под ногами... Уходи, говорю! Живо...»

Но ничего такого сказано не было. Это всего лишь алтунинский внутренний диалог. Ему часто хочется высказаться порезче, а приходится сдерживаться, так как ты руководитель рабочего коллектива и горячиться не имеешь права.

Сейчас Алтунин испытывал слепое ожесточение. Ему вовсе не было жаль этого человека, спекулирующего на своем горе. Нет, Сухарев просто никого не уважал: ни товарищей, ни свою семью, ни память матери. Не дав ему закончить фразу, Алтунин сказал устало:

— Иди домой, проспись. Потом разберемся.

— Да я уже проспался, Сергей Павлович. За наличные проспался.

Однако для Алтунина его больше не существовало.

— Правильно, бригадир, — одобрил Скатерщиков. — Пора взгреть этого разгильдяя.

— Это мы сделаем без тебя, Петр Федорович. Завтра можешь не выходить на работу.

Скатерщиков округлил глаза.

— А я в чем провинился? Я же непьющий.

— Не прикидывайся простачком. Ты же был у Самарина. Разве он тебе ничего не сказал?

— Я? У Самарина? Вы, наверное, с Сухаревым вчера на пару бидон раздавили в «Голубом прессе». То-то замечаю, что от тебя сегодня окалина тоннами летит — чуть не загнал меня, до сих пор и ноги и руки трясутся.

— На уникальный гидропресс бригадиром идешь! Поздравляю.

Скатерщиков отшатнулся от него.

— Вы что, с начальником цеха решили загубить мою молодость? Да у меня же зачеты на носу! Никуда я не пойду!

Алтунин вздохнул с облегчением: «Значит, все решилось без участия Скатерщикова. А кто же нажаловался начальнику цеха?» Это мог сделать и кто-либо другой из бригады, из молотового отделения. Тот же Коля Рожков, или крановщик Шадурин, или кто-нибудь из подсобных рабочих. Да так ли уж это важно? Алтунин не боялся жалоб, и не в его характере было сводить личные счеты с недовольными им.

Для него самое трудное, самое мучительное было потерять веру в человека. Похвастать большим количеством друзей Алтунин не мог. Слишком широко понимал он дружбу, чтобы кого-то выделить, замкнуться с кем-то в скорлупу особой доверительности. Близким другом считался только Скатерщиков. Однако все чаще и чаще они не понимали друг друга и возникавшую отчужденность маскировали шуткой. Так было удобнее для обоих. И для окружающих тоже.

Может быть, и к лучшему этот перевод Скатерщикова на гидропресс?

3

Нередко после работы Алтунин отправлялся в заводскую физическую лабораторию, к инженеру Карзанову.

Но после объяснения с Кирой не хотелось больше заходить туда. Конечно, он ни в чем не мог упрекнуть инженера, и все же видеть сейчас Андрея Дмитриевича было выше его сил. А Карзанов даже не подозревал о бурях, бушующих в душе Алтунина.

Знал ли он о встречах Киры с Алтуниным? Безусловно. Однако не придавал им ровно никакого значения. Ведь он же сам однажды посоветовал ей подружиться с кузнецом-рационализатором. Знакомство это сулило Кире дополнительные возможности быстрее и глубже вникнуть в производственный процесс.

Поймав Сергея в административном корпусе, Карзанов спросил:

— Почему не появляетесь в лаборатории? Вы мне очень нужны сегодня: будем испытывать новый дефектоскоп. Жду!