Изотопы для Алтунина

— Природу, людей. С увеличителем даже козявок всяких снимаю.

— Значит, я смогу увидеть себя на экране?

Ты обрадовался, заспешил:

— Да хоть сейчас сбегаю за кинокамерой! А если никуда не торопитесь, пойдем вместе, посмотрите, как я живу.

— Осмотр вашего жилища отложим до другого раза. Подожду у подъезда...

Вы бегали с кинокамерой в зелено-бурой чаще. Кира, окутанная серебристым блеском сосен, позировала у «выдающихся» деревьев, придавая своему лицу мечтательное выражение. То были веселые брызги жизни, их всегда бывает жаль потом, при воспоминании. Их жаль сейчас... жаль до спазм в горле...

И еще вы встречались много раз вот у этой лиственницы. И только недавно заговорили о деле.

— Скатерщиков внес рационализаторское предложение, — сказала она.

— А, знаю: совмещенное управление молотом и манипулятором.

— И как ты к этому относишься?

— Голосую «за» обеими руками. Правда, здесь есть маленькое «но».

— Ты хочешь сказать, что идея уже реализована в молотовых отделениях металлургических заводов Челябинска и Златоуста?

— Угадала. Факт общеизвестный. Я даже знаю, как это делается: агрегаты управляются на расстоянии с одного выносного пульта. Правой рукой и правой ногой оператор управляет ковочным молотом, а левой рукой — ковочным манипулятором.

— Но Скатерщиков дал другую схему.

— Другую?

— Да. Он предлагает перейти на программное управление агрегатом «молот — манипулятор».

— Этого еще не хватало! Каким же образом Петенька намерен задавать программу свободной ковки?

— Его схема несложная, она напоминает в общем-то обычный телефонный коммутатор. Просто и оригинально. Стоит набрать цифровой код...

— Вспомнил: Петр до армии работал на телефонном заводе, вот откуда у него коммутаторы. И ты обещала поддержку?

— Разумеется. Это моя обязанность.

— Да вы оба рехнулись!

— Почему?

— Ты догадываешься, что все это значит? Это же автоматизация свободной ковки!

— Ну и что же?

— А то, что свободную ковку автоматизировать невозможно. Все равно что заставить счетную машину сочинять стихи.

— Но ведь она сочиняет стихи?

— Сочиняет. Но какие? Под модерн — ни черта не разберешь, здравого смысла нет. Строчки с кривой логикой. А свободную ковку под модерн нельзя, вал кривой получится.

— Может быть, ты все-таки преувеличиваешь? Это, мне кажется, все же легче, чем, скажем, попасть космическим снарядом в Марс или Венеру.

— Буду рад Петиным успехам. И все-таки остаюсь при своем.

Но самому-то себе можно было признаться: затея Скатерщикова не так уж восхитила тебя. Поднимет Петя шум, заставит компетентных людей заниматься своей идеей программного управления, а потом плюхнется в лужу — позора не оберешься. Да, ты искренне устрашился за своего приятеля, так как привык оберегать его репутацию. И вдобавок тебя неприятно поразило то обстоятельство, что Скатерщиков не счел нужным поделиться с тобой идеей коммутаторного программоносителя, а сразу обратился в бюро автоматизации и механизации, вовлек в эту историю Киру. Тут проглядывало уже некое коварство, нарушение законов дружбы.

...Алтунин поднял голову — показалось, будто у автобусной остановки мелькнула дубленка Киры. Он хорошо знал эту дубленку с белой оторочкой. Нет, это не Кира. Это вальцовщица Нюся Бобкова. Она заметила Алтунина, помахала варежкой: подожди, мол, не уходи. А он и не собирался уходить. Стоял и наблюдал, как Нюся бежит по утоптанной тропинке. Нюся Бобкова вот уже почти год упорно добивалась расположения Алтунина, но он равнодушен ко всем ее заигрываниям. Однако молва давно соединила их, и среди парней считалось, что Нюся — девушка Алтунина, ухаживать за ней не следует. Нелепейшая ситуация. Даже Петя Скатерщиков иногда говорил:

— А твоя-то красотка благодарность в приказе получила. На курсы поступает. Симпатичная девчонка, ничего не скажешь.

У Нюси Бобковой была какая-то странная, словно бы обнаженная улыбка больших, вишнево-красных губ. Ее удлиненные, блестящие карие глаза всегда светились лаской. На округлых, высоких скулах неизменно горел румянец. Все находили ее красивой, и только Алтунин насмехался над ней, называя Дульсинеей Тобосской. Она не сердилась, наверное, считая, что «мужик» имеет право на грубоватую шутку.

Остановившись возле Алтунина, Нюся внимательно вгляделась в его хмурое лицо и спросила:

— Скажи, Сережа, почему ты не хочешь со мной дружить?

Алтунин, как всегда, отшутился:

— Дружить я готов. Но у меня нет свободного времени.

— Для Киры Самариной время находишь.

— Чудачка, не могу же я дружить сразу с двумя — тогда и ковать некогда будет. А план-то выполнять надо!

Она строго поджала губы.

— Не любит она тебя. И никогда не полюбит, попомни мое слово. У нее другой — Карзанов. Вчера их в театре вместе видели. Да и тебе не к лицу отбивать девушку у товарища. Он же тебе никакого зла не сделал, его все уважают. А ты ему дорогу переходишь. Так нечестно. А я совсем свободная. Думаешь, другие за мной не шьют? Да только не нужны они мне...

Алтунин слушал и не слушал: продолжал напряженно следить за автобусной остановкой. И когда наконец появилась заветная дубленка, он, легонько отстранив Нюсю Бобкову, устремился вниз по тропе навстречу Кире.

И изумился, увидев ее исхудавшее лицо с горьким изломом бровей. Губы у нее были будто неживые, глаза потухшие. Уж не заболела ли?

— Что-нибудь случилось, Кира?

Она бросила на него недоумевающий взгляд.

— С чего ты взял?

— Сильно изменилась.

— Ну и что же?

Непривычная отчужденность.

— Может быть, я тебя чем обидел? Почему ты избегаешь меня?

По ее губам скользнула нервная улыбка.

— Ты не обижайся, Сережа... Но нам лучше не встречаться. — И в голосе была непонятная печаль.

— Почему?

— Так лучше.

— Боишься сплетен?

— Нет. Я ничего не боюсь. Но мы не должны встречаться. Так будет лучше и для тебя, и для меня…

«Почему лучше?!» — хотелось крикнуть Алтунину. Но он и сам знал, почему: она любит другого, и Нюся Бобкова права. Под товарищеские отношения не замаскируешь то, что так и рвется наружу. Она стала для тебя, Алтунин, близкой, а ты для нее — нет, вот в чем вся беда. Вообразил, что вы как бы нашли друг друга, и жестоко ошибся. Это ты ее «нашел», а она тебя и не «находила» вовсе...

Неожиданно, будто стряхнув с себя оцепенение, Кира вскинула голову и сказала окрепшим голосом, в котором было тяжелое спокойствие:

— Я прошу тебя быть благоразумным. Хотела написать тебе письмо и в нем объяснить все, но удержалась. Зачем?.. Ты и так скоро все узнаешь. Я не могла даже предполагать, что так получится. Прости меня, если в этом моя вина. Мне всегда казалось, что мы с тобой только добрые товарищи...

Когда она скрылась в проходной, Алтунин опять подошел к лиственнице, привалился к стволу, чтобы хоть немножко прийти в себя, успокоиться. До начала смены время оставалось, да он и не думал сейчас о работе. Глубокое безразличие ко всему овладело им. С чего это он взял, будто что-то их соединяет? С ее стороны не было, оказывается, никакого чувства. Один холод и равнодушие. Ей и теперь неважно, будет ли он страдать, станет ли домогаться новых встреч с ней или же задумает сбежать с завода куда глаза глядят...

А чего же ты ждал, Алтунин?

2

Он плелся по бесконечному пролету цеха, низко склонив голову, ничего не видя перед собой.

— Сергей Павлович, тебя начальник цеха вызывает срочно. Он у большого пресса. — Это окликнул мастер кузнечного цеха Клёников.

Алтунин опомнился. Нельзя так распускаться... Направился в прессовое отделение.

Гидравлический пресс-гигант, предназначенный для ковки уникальных слитков, занимал отдельный пролет. Появился он в цехе совсем недавно. Алтунин видел, как его монтировали, как чуть ли не на пятнадцатиметровой глубине устанавливали массивные подколонные плиты. Фундамент, какого нет ни у одного здания. Много было неприятностей с грунтовыми водами: пришлось пустить специальные дренажные насосы. Монтаж велся день и ночь, без выходных. Выросли толстые пустотелые колонны, на них закрепили верхнюю поперечину. Потом мостовыми кранами подняли рабочие цилиндры и завели их в расточки верхней поперечины.

Алтунин в течение многих месяцев, всякий раз перед заступлением на смену у своего арочного молота хоть на несколько минут забегал сюда. И однажды утром увидел гидропресс во всей его суровой красоте: стальная голубовато-зеленая махина достигла высоты многоэтажного дома! Приходилось задирать голову, чтобы разглядеть, что там происходит на верхней площадке. Туда один за другим по узкому металлическому трапу поднимались люди.

С непонятным трепетом смотрел Алтунин на массивные стальные колонны, в глубину и мрак рабочего пространства пресса — подвижная плита была поднята. Кира, оказавшаяся рядом, будто угадав его смятение, сказала:

— У человека, управляющего этакой громадиной, мировосприятие должно, наверное, отличаться от нашего.

И Алтунин молча согласился с ней. На завод началось нашествие гигантских механизмов: уникальные карусельные станки для обработки деталей диаметром до двадцати метров; зубофрезерные станки, весящие более тысячи тонн, на которых изготовляются зубчатые колеса диаметром в пятиэтажный дом; продольно-строгальные станки, в сравнении с которыми человек кажется мухой. И вот теперь этот гидропресс. За его пультом, конечно же, у любого возникнет чувство превосходства над теми, кому приходится обслуживать паровоздушные молоты и всякие там пресс-ножницы, ковочные вальцы, гибочные и правильные автоматы.

Никто не сомневался, а Сергей меньше всех, что бригадиром на уникальный гидропресс назначат именно его. Конкурентов не было. Да и претендентов на управление такой махиной, кроме Алтунина, пожалуй, не существовало.

Скатерщикову Алтунин сказал:

— Мне поковать бы на том прессе немножечко. Ну, хоть самую малость. Без этого жизнь будет неполной, как у человека, не побывавшего в Большом театре. Голубая мечта...

— Накуешься еще, — заверил Скатерщиков. — Считай, что уникальный гидропресс у тебя в кармане.

И сейчас Алтунин был убежден, что начальник цеха вызывает его именно затем, чтобы объявить свое решение: «Все, Алтунин! Принимайте-ка большой пресс. И ни пуха тебе, ни пера».

Еще вчера такое назначение показалось бы Алтунину величайшим счастьем. Очень часто он представлял, как подходит к пульту управления гидропрессом или взбирается на самый верх его по тонким стальным трапам, чтобы окинуть все хозяйским глазом, пощупать собственной рукой.

А теперь вот, когда до осуществления мечты было так близко, всего несколько минут, он почему-то не ощущал радости, не чувствовал душевного подъема. Лишь вяло подумал, что частенько был несправедлив в своих суждениях о начальнике цеха, напрасно считал, что тот держит его, Алтунина, лучшего кузнеца, в черном теле. Да ведь и другим, наверное, кажется, что их недостаточно ценят, медлят с выдвижением.

Правда, у Алтунина были некоторые основания относиться к Самарину настороженно. Не из-за Киры, нет! Началась история давно, когда Киры еще и на свете-то не было. Удивительное дело: Алтунин в мыслях своих вообще не связывал воедино Киру и ее отца Юрия Михайловича Самарина. Они словно бы существовали в разных плоскостях: Кира — это друг, а Юрий Михайлович — начальник цеха, строгий и не всегда справедливый.

Когда-то, еще в юности, Самарин любил девушку, а она вышла за другого, за того, кто стал отцом Сергея, а потом погиб на фронте. Выждав год, Самарин посватался к Алтуниной. Оба тогда были еще молоды и вполне могли бы построить семью заново. Но мать Сергея не согласилась. Самарин женился на другой. После войны окончил институт и продолжал работать здесь же, на заводе. Его назначили начальником кузнечно-прессового цеха. И когда Сергей подрос, вошел в силу, то попал именно в этот цех. Да он и не мог попасть в другой: здесь ведь работал его отец на паровоздушном молоте, все об этом помнили.

Очень часто исподтишка разглядывал Сергей начальника цеха: одутловатая полнота, красные, как свекла, щеки, неприятная острота в маленьких серых глазах. Трудно представить, каким он был четверть века назад. Но, несомненно, плотные, крепкие щеки были и тогда. Без этих щек не было Самарина. И он мог стать отчимом Сергея? Спасибо маме за то, что не изменила памяти отца. А ведь ей не сладко приходилось одной, без мужской поддержки.

Нет, не мог Сергей представить Самарина в своей семье. Сергей неизменно думал, глядя на Самарина, что и отец мог бы окончить институт и возглавить кузнечный цех. Конечно, тогда, в годы войны, кто-то должен был ковать танки — женщинам такая работа не под силу. И Самарин ковал их, не щадя себя, получил орден за трудовую доблесть. Он отчитался перед народом, а перед Сергеем ему нечего отчитываться. Да Самарин, скорее всего, и не замечал его, уйдя по уши в свои заботы. Сергей был для него просто рабочей единицей.

И все же... Алтунин догадывался, что в действительности было совсем не так. Самарин почему-то сразу невзлюбил его. В чем это проявлялось? В массе мелочей, в почти неприметных для стороннего глаза ущемлениях. Он словно бы старался взвалить на Сергея работенку потяжелее, допекал придирками к качеству поковок. Любой срочный и сложный заказ неизменно вешал на шею Алтунина. Сергей явно не нравился начальнику цеха, и он всякий раз давал это почувствовать. Почему-то у него сложилось о Сергее мнение, как о работнике бесперспективном, которого, собственно, и продвигать-то не стоит: получил в свое распоряжение паровоздушный молот — вот и вкалывай до седых волос.

Однажды даже Скатерщиков взорвался:

— Не понимаю тебя, Сергей. Всегда ты был напористым, а Самарин из тебя веревки вьет, и ты хоть бы что! Ну объясни: почему он все срочные и не очень приятные заказы перекладывает на нашу бригаду? Материальной выгоды нам от этого почти никакой. Да еще и упрекает: «топчетесь на месте», подгоняет: «живей, живей!». Это же за какие такие грехи? Рядом, на таком же арочном молоте, ребята работают спокойно, без дерганья, им за все время ни одного ответственного заказа. А я из-за всей этой срочности могу троек в институте нахватать: руки до учебников не доходят.

Неизвестно почему, слова Скатерщикова, в общем-то справедливые, глубоко возмутили Сергея. Он спросил резко:

— Что это ты, Петенька, в критиканство ударился? Легкой жизни хочется — переходи на соседний молот. И запомни: начальнику цеха лучше знать, кому какой заказ поручить: он начальник.

— Спасибо, что объяснил. Одним словом, дисциплина. Как в родной роте. Недовоспитал ты меня, не научил ценить особое доверие начальства: я ведь, как несчастный обыватель, все перевожу на материальную заинтересованность. По мне, научно-технический прогресс требует ритма на производстве, деловых отношений между людьми без всякой там ставки на энтузиазм и повышенную сознательность, чтобы не приходилось оказывать кому-то особое доверие, а если уж это потребуется, то плати вдвое.

— Ты прав, — сказал на это Сергей, — я в самом деле недовоспитал тебя: трухи у тебя в голове много. Деловой человек без энтузиазма и повышенной сознательности — это ж, если хочешь знать, просто холодный ремесленник. Это человек с рыбьими глазами: ему все равно, в каком пруду плавать, лишь бы корм был.

Сергей за всю свою жизнь никому не сказал плохого слова о Самарине, никогда не жаловался на его несправедливости. То была их игра, и посторонние в нее не имели права включаться. Самарин считался начальником Алтунина, начальником всего цеха и в общем-то был неплохим начальником — распорядительным, целеустремленным, с твердой волей. С Самариным его связывали чисто производственные дела, а все остальное не имело значения. Алтунин обладал достаточно развитым чувством дисциплины и в то же время — чувством юмора, чтобы здраво корректировать отношение Юрия Михайловича к себе и свое отношение к нему. Он сознавал неуловимость этих отношений. Отчужденность — вот как их можно назвать. В кузнечном цехе они оба — и сам Сергей, и Самарин — были у себя дома. Пусть на разных уровнях, но именно дома. Из-за того, что цех возглавляет некий Самарин, для Алтунина нет необходимости переводиться на другой завод или в другой цех. Какое Сергею дело до того, что много лет назад Самарин соперничал с его отцом? И не только в личной жизни, но, наверное, и в работе. Горечь поражения в этом соперничестве была, по-видимому, слишком велика, если уж начальник цеха до сих пор переносит те далекие отношения на тебя: ведь ты так похож на отца! Наверное, он просто забывает иногда, что ты — Алтунин-младший. При встречах в цехе всегда — пытливость, вроде бы все хочет оценить, на что ты способен, и сделать себе зарубку для памяти. Как бы ты ни старался, как бы ни перекрывал норму — ему все мало. И словно нарочно стремится создать ситуацию посложнее, чтобы проверить твою выдержку, выносливость. Авось сорвешься, забузишь. Вот уж тогда можно будет выдать тебе на полную катушку, поучить уму-разуму...

Когда на завод прибыл первый манипулятор, Самарин вызвал Алтунина в свой кабинет, уставленный телефонами и телевизорами.

— Техника новая, невиданная. Тебе и твоей бригаде осваивать. Запорешь машину — ответ особый будет!

Почему именно — бригаде Алтунина? Не имело смысла спрашивать. Начальник цеха сам все объяснил:

— Эта штука может заменить целую бригаду. Вот и начнем с твоей... Отберем у тебя специалистов и поставим их на другой молот.

Алтунин раньше всех освоил машину. Она пришлась ему по душе: мощь, красота! Решил обучить ковке на манипуляторе Сухарева. Тот оказался слишком чувствительным: вылезая из кабины, закричал в сердцах:

— Пусть он сдохнет, этот прогресс! Лучше на ручную ковку уйду. Трясет — спасу нет. Все печенки вытрясло.

К тому времени в цех поступила уже целая партия молотовых и прессовых манипуляторов. Их операторы так же, как Сухарев, страдали от вибрации кабины, и никто не знал, как избавиться от этой беды, Каждый удар молота по слитку отдавался в кабине. Был брошен призыв рационализаторам, конструкторы пустили в ход всю свою измерительную технику и математические расчеты. В конце концов они, конечно, докопались бы до сути и устранили дефект. Но на этот раз их опередил опыт кузнеца Алтунина. Именно он предложил сделать в кабине манипулятора деревянный пол. Ведь даже паровой молот устанавливают на подушку из дубовых брусьев, чтобы смягчить вибрацию. Вот тогда-то и прослыл Сергей рационализатором. Казалось бы, все просто, а эффект колоссальный: машинистов перестало трясти. «Подушка Алтунина» была записана в инструкции всех ковочных манипуляторов.

...Очутившись в прессовом пролете, Сергей невольно замедлил шаг. Над печами нависала сумрачная громада гидропресса — будто строгий, угрюмый храм неведомого народа.

Как ни был угнетен Алтунин случившимся, при взгляде на пресс-великан он ощутил знакомое томление в груди. И горечь сразу смягчилась.