Японская цивилизация

Положение даймё, этой государственной опоры, было очень четко установлено в режиме наибольшего благоприятствования, который твердыми правилами регулировал межличностные отношения. Семейство сёгуна составляло группу симпан, в которую включались три важнейшие ветви рода Токугава, «три дома» (.госанкэ), как их обычно называли, а именно Мито, Кии и Овари, прямые потомки Иэясу; боковые ветви рода — линии Таясу, Хитоцубаси и Симицу, которые образовывали «три семейства вельмож» (госанкё). Вельможи получили свое положение даймё непосредственно от Иэясу как старинные боевые соратники Иэясу до сражения при Сэкигахаре. Вместе они входили в группу фудай-даймё — преданных сторонников Токугава и режима, который ими был установлен. Бывшие противники Токугава, которые поневоле вынуждены были присоединиться к нему после Сэкигахары, назывались тодзама — представители старинных влиятельных кланов: Маэда из Kara, Симацу из Сацумы, Датэ из Сэндай, Мори из Хосю. С величайшей предосторожностью распределялись вотчины между этими «верными друзьями», так как они были представителями сёгуна на местах. Практика передачи вотчины в качестве вознаграждения, особенно тех, кто этого действительно заслуживал, от одного вассала к другому, распространенная в начале XVII века, стала одним из принципов управления. В результате эти «переезды в другую область» (кунигэ) позволяли перевести более или менее верную привязанность вассала в материальную сферу. Между господином и местным населением могли сложиться только официальные административные отношения. В 1615 году были изданы «законы для домов воинов» (букэ-сёхатто), впоследствии регулярно дополнявшиеся и уточнявшиеся. Ими были зафиксированы строгие границы, в которых буси могли проявлять свою общественную активность, все еще подогреваемую их недавним военным прошлым. Если буси как господин своих подданных из низов мог решать вопрос об их жизни и смерти, то в замке даже малейшую перестройку ему было запрещено производить без разрешения сёгуна. Как и невозможно было строительство нового замка. Даймё должны были получать согласие сёгуна на брак, поскольку сёгун заботился о том, чтобы не возникали опасные для властей династические союзы. Букэ-сёхатто отвечали за правильный выбор религии, безусловно исключающий иноземное христианство, контролировали сооружение кораблей для дальнего плавания, запрещая несанкционированное строительство. Наконец, на даймё было возложено дорогостоящее обязательство находиться по крайней мере половину времени в Эдо. Это постановление было неслучайным: некоторые из даймё должны были оставлять на время своего отсутствия жен и детей в Эдо для доказательства своей благонадежности и для контроля за их преданностью. Но с 1635 года сёгунат постановил, чтобы даймё обязательно находился в течение полугода или весь год (в зависимости от расстояния) попеременно в столице и в землях, которыми он управлял (санкин-котай). Даймё, следовательно, вменялась обязанность нести расходы на пребывание в столичной резиденции. Это требование оказалось очень правильным: по дорогам продвигались длинные вельможные кортежи, и на основе этих дорожных контактов складывалось японское общество. Столица сёгуната, в которой вынуждены были пребывать выходцы из разных провинций, разрасталась, наполнялась жизнью — превращалась в сердце нации.

Сельская местность состояла из маленьких деревень в пятьдесят или шестьдесят очагов. Каждый крестьянин подчинялся хонхякусо, тому человеку, за которым был записан земельный кадастр Хидэёси; ему помогали наго и хикан. На самой низшей ступени находились крестьяне, лишенные какого-либо состояния (мицуноми). К имущественной иерархии добавлялась административная: нануси, которому помогал кумигасира, представитель от крестьян (хякусодай), регулировали проблемы, интересующие сообщество в делом. Так постепенно сельское население завоевывало свои права.

Восстановленный мир (было искушение называть его наконец-то достигнутым) способствовал развитию сельской местности, несмотря на трудные условия существования, которые оставались всегда уделом смиренного земледельца. Привязанность крестьянского населения к земле и постоянная забота о производительности труда (а именно она стала официальным измерением в оценке землевладения) требовали возникновения новых хозяйств (синдэн). Некоторые налоговые послабления благоприятствовали этому, так что в конце сёгуната в середине XIX века ежегодное производство риса в национальном масштабе почти удвоилось. Расширение площади обрабатываемой земли было к тому же не единственной причиной. Распространялась, хотя и медленно, усовершенствованная сельскохозяйственная техника; усовершенствованных орудий труда становилось больше. Они, как и примитивные гидравлические и механические устройства, значительно увеличивали эффективность человеческих рук. Техническая революция в сельском хозяйстве не произошла, конечно, случайно. Агрономия интересовала просвещенные умы, религиозные и философские взгляды которых были тесно связаны с прославлением природы. В 1697 году Миядзаки Ясусада опубликовал «Полный трактат по агрономии» (Ноге дзэнсё), в котором он подробно описывал, сопровождая чертежами, различные составляющие китайских сельскохозяйственных орудий и инструментов. Популярность этой книги в Японии была огромна, особенно в густонаселенном регионе Кинки.

Интенсивное развитие сельского хозяйства и городов в эпоху Эдо способствовало становлению общей денежной системы, которая, хотя и робко, зародилось намного раньше. Сельская местность втягивалась в систему монетарной экономики. Взамен своего риса, своего шелка, своего хлопка каждая деревня получала от городских потребителей некоторое количество денег и сама должна была пользоваться ими при других закупках. Постепенно система стала работать, так что некоторые богатые регионы, там, где деревенские старосты обладали духом предпринимательства, стали организовываться в хозяйства, иногда переходившие к производству монокультуры.

Это относительное благополучие населения способствовало в конце XIX века вхождению Японии на международную арену. Однако не следует забывать о бедствиях множества отдельных людей, которые это благополучие обеспечивали. Беды и лишения со времен эпохи Нара были связаны с проблемой демографии. Прикрепленные к землям, крестьяне не могли их покинуть, как и не могли изменить свой статус. Крестьянское население, таким образом, сконцентрировалось в очень маленьких хозяйствах в центральных регионах, где необработанной земли уже не было. Кроме того, население находилось под ударами природной стихии и других бедствий. На период Эдо приходится не менее ста пятидесяти эпидемий, а также опустошительные голодные годы. Те, что случились в годы Кёхо (1716–1735), Тэммэй (1781–1788) и Тэмпё (1830–1843), остались в памяти народа как особенно зловещие. Отсюда вытекали неизбежные драмы, такие как обычай в некоторых местах продавать девочек в дом терпимости или убивать нежеланных новорожденных. Крестьяне убегали в города, пополняя ряды зарождающегося пролетариата, если только удача или талант не позволяли им заниматься ремеслом или торговлей. Демографическое саморегулирование в сельской местности продемонстрировало удивительную эффективность; современное изучение архивов обнаруживает, что более чем за столетие сельское население Японии практически не увеличилось: если в 1721 году крестьян насчитывалось 26 065 тысяч, то в 1846-м — 26 980 тысяч; в то же время население городов сделало большой демографический скачок. Жизнь тех, кто оставался на земле, не была легкой, со временем налоговое бремя становилось все тяжелее. Это, на первый взгляд, может показаться странным, если не знать, что это общество, краеугольным камнем которого было конфуцианство, ценило близость к природе, восхищалось ее красотой и превозносило крестьянские добродетели. В конфуцианской системе место крестьянина следует за местом, которое занимают ученые. Конечно, противоречие между философскими основаниями режима Эдо и реальной политикой правительства очевидно. Концентрация жизни в самом Эдо, в провинции вокруг поместий даймё, обязанность находиться в столице, вмененная даймё, предполагали интенсивное развитие городской экономики. Принудительная налоговая политика для содержания государства, возлагаемая на деревню, была ошибкой. Однако такова была реальность, так как, несмотря на похвальные усилия реформаторов, сегуны Токугава доверяли только сельскому труду. Кроме того, несмотря на декларацию строгости законов сёгуната, земли были захвачены кучкой крупных фермеров, которые управляли деревнями. Когда косвенные доходы стали расти, а земли сдаваться в аренду, появились рантье — паразитирующий класс собственников, дополнительное бремя на сельских тружеников.

Тяготы деревенской жизни на фоне процветающих городов приводили к росту крестьянских мятежей (хякусё икки). В начале эпохи Эдо они возникали против власти чиновников, то есть даймё, или из-за несправедливого распределения земли, зафиксированного в кадастре. Начиная с XVIII века поводом для восстания оказывались непомерные налоги или несправедливые цены на рис, которые устанавливал сёгунат. Были случаи, когда крестьянские мятежи поддерживались волнениями в городах; поднявшийся народ грабил склады с рисом и сакэ. Не следует, конечно, преувеличивать подобные явления; в большинстве случаев несколько крестьян, объединившись вокруг одного, наиболее храброго, таким образом выражали свое отчаяние, угрожая спокойствию поселения, окружавшего замок. Среди измученных нищетой, физически и духовно истощенных людей напрасно искать какую-то организацию, там было больше поводов, чем стремления. Бакуфу, что бы об этом ни говорилось, впрочем, не были безразличны к проблемам сельского населения — в случае голода распределялись резервные запасы риса. Но так как законы экономики действовали плохо, голод или его угроза присутствовали часто и в течение длительного времени подготавливали падение режима.

Настоящая экономическая сила режима Эдо была в городах. Поселения вокруг замков, под прикрытием стен, около почтовых станций или храмов, возникавшие в течение веков, во время правления Токугава превратились в города. Уже сам характер этого режима обусловил удачливую судьбу поселений, обосновавшихся вокруг замков, — резиденций даймё и администрации, поскольку они оказывались в непосредственной близости к административному центру, к деньгам и контролю над деньгами.

Наиболее крупные современные города родились именно таким образом из мест пребывания старинной военной знати, и именно этим знатным домам они были обязаны своим благосостоянием: это Сэндай — клану Датэ, Канадзава — Маэда, Окаяма — Икэда, Хиросима — Асано, Фукуока — Курода, Кумамото — Хосокава, Эдо и Нагоя — всемогущим Токугава. В XVIII веке эти города были перенаселены: Эдо, например, наиболее крупный из них, насчитывал один миллион жителей. Осака, расположенная в прямой зависимости от бугё в середине XVIII века, — 450 тысяч жителей и приблизительно 10 тысяч торговых домов, протянувшихся вдоль улиц.

Настоящая столица Киото, напротив, вела, как и прежде, спокойную жизнь, посвященную созерцанию красоты, любованию произведениями искусства и художественными изделиями, для которых были созданы хранилища, существующие и по сей день.

Горожане (хонин) — особый класс, согласно конфуцианской иерархии, горожане находились ниже сельских тружеников. Если ремесленники, которые занимали третью ступень в этой иерархии по своей значимости, после знати и крестьянства, продолжали пользоваться некоторым уважением, так как считались людьми полезными, то торговцам открыто выражалось пренебрежение. Помещенные на самой нижней ступени конфуцианской иерархии, они подвергались нападкам и презрению со стороны правительства; возможно, впрочем, именно это их спасло от контроля власти, который царил в регулируемой государством экономике. Положение становилось сложным и парадоксальным, поскольку даймё, противопоставленные в иерархии этим людям, живущим благодаря прибыли и ростовщичеству, все больше зависели от них, будучи их должниками. Особый образ жизни даймё, предписанный сёгунатом и требующий больших затрат, приводил к тому, что они оказывались беспомощными перед своими кредиторами, которые выполняли в то же время и функцию их банкиров. После уничтожения торговых ассоциаций, лишенных взаимной защиты, в Эдо и Осаке с конца XVII века стали вновь появляться гильдии: во время сёгуната Токугава Цунаёси 10 гильдий в Эдо (Эдо-но токумидойя) получили официальное подтверждение в 1694 году, эта же благосклонность распространилась вскоре на 24 объединения Осаки. Эти меры привели к тому, что в 1721 году сёгун Ёсимунэ признал торговые ассоциации {кабунакама). Конечно, они оставались под надзором сёгуната, который официально устанавливал цены, ежегодно они должны были выплачивать лицензионные сборы (ундзё, ниогакин), взамен которых получали официальное поручительство, предполагающее защиту, весьма ограниченную. Некоторые монополии (дза), как, например, по производству шелка или золота, также были признаны. Эта монетарная экономика была основана на биметаллизме,[20] и денежное обращение не помешало развитию коммерции, именно тогда была заложена основа преуспевания многих современных фирм, тогда-то и возникших. Мицуи — основатель могущественной корпорации — был, например, производителем сакэ, обосновавшимся в 1620 году в провинции Исэ. В 1673 году он переехал в Эдо и с 1690-го стал финансовым представителем сёгуна и императорского дома. Возвышение Коноикэ происходило точно так же: первоначально они были скромными продавцами сакэ, но к концу XVII века управляли делами приблизительно сорока даймё. Состояние Сумитомо, напротив, было основано на торговле металлами; после того как были образованы мастерские по обработке меди в Киото и Осаке, Сумитомо стали правительственными чиновниками и контролировали монополию меди и эксплуатацию горной разработки Бэси в Эхимэ-кэн на Сикоку (1791).

Несмотря на препятствия, которые создавались для любой новаторской деятельности уже закоснелой правительственной системой, Япония эпохи нового времени с начала XVIII века уже столкнулась с незнакомым прежде явлением: получила первые опыты в сфере промышленности. Крупным городам, находившимся под непосредственной властью сёгуна, предоставлялись условия, благоприятные для развития новой деятельности. Прямое подчинение сёгуну и возможность всегда обратиться к нему с просьбой о вмешательстве создавали равновесие между могуществом горожан и могуществом даймё. Если разногласия между ними не разрешались мирным путем, то обе стороны брались за оружие, и силы примерно были равны.

Развитие сети дорог позволило д<}биться роста экономических связей в стране. Пять главных путей Японии, обслуживающих самые развитые провинции, сходились на знаменитом «Японском мосту» (Нихонбаси), расположенном в центре Эдо — главной ставке сёгуната. На всем протяжении пути для удобства путешественников были созданы почтовые станции. Каждая смена должна была принимать точно определенное количество путешественников и верховых животных: 100 человек и 100 лошадей на дороге Токайдо; 50 человек и 50 лошадей на пути Тюсандо; 25 человек и 25 лошадей на других дорогах. Если во время путешествия лошадей не хватало, их можно было достать, реквизируя в соседних деревнях у частных лиц (сукэгояки), заранее указанных бакуфу. В качестве меры безопасности на каждой станции были организованы полицейские участки. Стража была вооружена огнестрельным оружием и контролировала движение на дорогах в стратегически важных пунктах. Это делалось и в целях предотвращения возможного нападения мятежных вассалов на правительственную резиденцию.

Речная навигация или каботажное плавание в это время также становятся популярны. Этот способ передвижения широко использовался при ежегодных перевозках большого количества риса, которым выплачивался налог. С первой четверти XVII века баржи (хигакикайдзэн) из криптомерии или бамбука, способные принять груз от 200 до 300 кокю риса, доставляли в Эдо путем каботажного плавания лес, хлопок, сакэ, сою. Постепенно моряки осмелели, ив 1671 году первые корабли из провинции Муцу появились в Эдо, проплыв вдоль берегов Тихого океана, часто неспокойного в этих областях. В следующем году они попытались пройти через Японское море и пролив Симоносэки. С тех пор морские маршруты были проложены и разные грузы стали перевозиться вокруг Японии.

Почта обеспечивала быструю доставку денег или небольших пакетов. Для этих целей содержалась служба курьеров (хикяку), делившаяся на три группы в зависимости от того, кому они служили: бакуфу (цуги бикяку), даймё (даймё бикяку) или городам (мати бикяку). Три раза в месяц почта соединяла по дороге Токайдо главные города — Эдо, Киото и Осаку. Специальный курьер на службе правительства и даймё преодолевал за несколько дней «точно шесть дзороку» — около пятисот километров между Эдо и Киото.

Строительство знаменитой дороги, соединяющей главный город сёгуната Эдо с императорской столицей Киото, было закончено. Движение от станции к станции было отдано Иэясу Токугава (1542–1616) под контроль правительства в подражание тому, как было поставлено дело в Китае эпохи Тан при императоре То-Сонг (779–805). В 1832 году Андо Дзюмон, более известный под своим псевдонимом художника Хиросигэ (1797–1858), сопровождал группу должностных лиц, которые отправлялись в Киото для того, чтобы отослать лошадей, предназначенных сегуном Иэнари в подарок императору Нинко. В Масёсака путешественники должны были пересесть на паром, чтобы добраться до тридцать первой станции Агай — им нужно было пересечь устье озера Хамана у подножия горы Фудзи. Хиросигэ создал картины, изображающие виды пятидесяти трех станций. Он добавил вид Эдо и вид Киото — конечных пунктов своего путешествия. Цикл «Пятьдесят три станции» из пятидесяти трех гравюр — один из шедевров в жанре укиё-э.

До середины XIX века жизнь в Японии протекала относительно спокойно, но этот покой был создан искусственно, он сохранялся благодаря жесткой изоляции от любых зарубежных стран. Можно только предполагать, что именно тогда, когда первые европейские колонизаторы начинали завоевывать территории на Юго-Востоке Азии, Япония намеревалась стать великой державой. В 1604 году Токугава Иэясу даровал некоторым торговым кораблям («с красной печатью», сюинсэн) официальное разрешение пересекать моря, чтобы вести торговлю с другими странами Востока. До 1635 года (дата, с которой начинается закрытие страны для чужеземцев) было выдано более трехсот таких лицензий и около 80 тысяч человек устремились по дальневосточным морям к приморскому побережью Юго-Восточной Азии. Даймё Сикоку, Симацу, Мацуры, Аримы, а также города Киото, Осака, Сакай, Нагасаки снарядили свои корабли, на которых они вывозили серебро, медь, железо, предметы роскоши, в том числе веера и лаковые изделия, холодное оружие, доставляли в Японию шелк, хлопок, шерсть, медикаменты, пряности. Некоторые торговцы — искатели приключений оставались в ведущих торговых центрах, от Китая до Суматры они основывали «японские города» (нихон мати), в которых насчитывалось от 100 до 1000 обитателей, но они несли с собой мощную японскую жизненную силу. Однако постепенно Япония закрыла свои ворота для любых иностранных купцов, были они китайцами или европейцами. В 1635 году занавес закрылся окончательно: японцы, оказавшиеся за границей, уже никогда не могли вернуться на родину, как и обманутые иностранцы — португальцы, англичане, голландцы — не получили разрешения покинуть Японию. Маленький остров Десима, находившийся рядом с портом Нагасаки, оставался единственной дверью, открытой во внешний мир. Яростный мятеж Симабара, вспыхнувший двумя годами позже (1637), только убедил сёгунат в твердости своего решения: восставшие в основном были христианами, и в сознании новых властителей Токугава христианство было дискредитировано еще раз, они окончательно уверились во мнении, что иностранное влияние чревато только беспорядками и опасностью. Япония с тех пор замкнулась на себе; ни один из последующей череды сегунов не осмелился изменить это решение.

Всех европейцев японцы называли «голландцами». «Голландцы», хотя и были ограничены с 1640 по 1859 год территорией острова Десима, в Нагасаки, вели все же веселую жизнь, если верить картине художника Кавабара Кэйга, который жил в Нагасаки в начале XIX века. Баварский врач и ученый Франц фон Зибольд, который способствовал распространению этнологии, ботаники и археологии, пригласил художника посетить Десиму. Кэйга создал еще несколько рисунков, которые дали ему прозвище «художник иностранных обычаев». На картине несколько странный интерьер — сочетание тяжелой европейской мебели и хрупких татами.

Остров Десима был расположен фактически рядом с берегом, с которым его соединял мост. Площадь острова в 3924 цубо, предоставленная иностранцам, была разделена двумя перекрещивающимися улицами на четыре квартала. Каждый из них предназначался для особой надобности: жилая зона, склады и т. п, Корабли должны были прибывать в определенные периоды и бросать якорь у северо-западного берега острова. В 1689 году концессия была расширена и заняла территорию по другую сторону моста, там устроились коммерсанты и проститутки. В глубине Десимы «голландцы» строили дома европейского типа, их образ жизни, их культура понемногу становились известными и дали толчок развитию европейских научных знаний, ставших известными в Японии под названием «голландской науки».

Однако инициаторов преобразований было достаточно. Для того чтобы преодолеть застой и безразличие в общественной деятельности, которые наступили после сильной администрации трех первых сегунов — Иэясу (1603–1605), Хидэтада (1605–1623) и Иэмицу (1623–1651), некоторые реформы предложил выдающийся философ-конфуцианец Араи Хакусэки (1657–1725). Занимая пост начальника полиции с 1709 по 1716 год, он неустанно повторял, что необходимо следовать идеологии строгости и эффективности, которая позволила в XVII веке навести порядок в феодальной стране. Приняв эту линию, сёгун Ёсимунэ (1716–1745) пытался воплотить в жизнь путем проведения важных реформ, получивших название реформ лет Кёхо (1716–1735). Преобразования были направлены, в соответствии со строгой традиционной моралью, на решение двух главных проблем, с которыми правительство сталкивалось всегда: дефицит финансов и задолженность самураев. Реформа предлагала возвращение к былой умеренности и доказывала преимущества экономики, основанной на сельском хозяйстве. Эти реформа провалились, так как вели к эксплуатации крестьян и купцов еще более тяжелой, чем когда бы то ни было.

Более новаторской оказалась попытка Танума Окицугу (1719—1788), великого камергера сёгуна Иэхару (1760–1786). Способный человек, вышедший из низов, сумевший достичь положения богатого даймё, Танума считал, что необходимо избрать иное направление развития страны. Он горячо поощрял развитие и благополучие купеческого класса, содействуя гильдиям и предоставляя монополии. Для того чтобы ускорить товарообмен, он приказал чеканить монету, — до тех пор деньги всегда обращались в форме слитков золота, которые разрубались на нужные по весу куски, как это было принято в Китае. Вопреки изоляционизму он содействовал торговле в Нагасаки и даже рассматривал совместный с Россией план освоения Хоккайдо. Хотя основной целью реформ Танума был систематический поиск капиталов, в которых сёгунат испытывал постоянный недостаток, они привели к либерализации, которая окончательно восторжествовала веком позже. Реформы Танума были преждевременными, во всяком случае непонятыми и воспринимались негативно. Последние годы правления Танума омрачились рядом стихийных бедствий и смертью сёгуна Иэхару. Сам энергичный советник впал в немилость. Сёгун Иэнари (1787–1837) дольше других сёгунов династии Токугава оставался у власти. Он пришел к верховной власти очень молодым, и с 1787 по 1793 год регентство обеспечивал Мацудайра Саданобу (1758–1829), один из внуков жестокого сёгуна Ёсимунэ, которым он глубоко восхищался. Шесть лет его правления, известных как реформы лет Кансэй, уничтожили усилия Танума и привели страну на грань голода.

С окончанием регентства (1793) Мацудайра Саданобу жизнь в стране постепенно налаживалась. Установился относительный либерализм, и стали очевидными противоречивые явления: изза скверного состояния денежного баланса сёгунат был недееспособен и, следовательно, не мог поддерживать свой авторитет в стране и противостоять новому обществу. В стране возобновляется активная деятельность и восстанавливается благополучие. Правда, процветание не коснулось всего национального производства, и изобилие в богатых городах только подчеркивало по контрасту нищету сельских местностей. К этому добавились неудачи из-за природных явлений, и неурожайные годы последовательно сменяли друг друга. Голод и нищета в 1832 и 1835 годах спровоцировали многочисленные народные восстания. Как раз в тот момент и произошел характерный инцидент, потрясший образованных людей. В ведомстве бугё Осаки служил мелкий чиновник, по имени Осио Хэйхахиро. Он принадлежал к группе альтруистов, последователей Ван Янминга (Оёмэй по-японски), китайского философа, чьи идеи приобрели в XVII веке большую популярность в среде горожан из среднего сословия. Глубоко сочувствуя страданиям крестьян и переживая нищету, охватившую деревню и проникавшую в город, он попытался в 1837 году организовать вооруженное нападение на замок Осаки, намереваясь захватить власть с целью более справедливого распределения богатства. Конечно, бугё мгновенно подавил мятеж; однако этот бунт произвел глубокое впечатление в стране. Недовольство достигло критической точки именно в тот момент, когда англичане и американцы, посланцы завоевывающего мир Запада, опиравшиеся на высокий уровень своих технических достижений, появились на Дальнем Востоке. Страх, усиленный иностранным вмешательством, только еще больше усилил понимание необходимости изменений в управлении и скорейшего восстановления власти императора. Реформы Мидзуно Тадакуни (1793–1851), известные как реформы лет Тэмпё (1830–1843), оказались безнадежной попыткой в последний раз спасти положение. Однако это была попытка вернуться в идеализированное прошлое. Политика изоляции и характер власти Мидзуно были настолько жестки, что ничего подобного не происходило даже во времена Ёсимунэ и Мацудайра Саданобу. Давление со стороны европейцев все более возрастало, и Япония испытывала трудности уже не только экономического, но и политического характера. Продолжение хорошо известно: прибытие «черных кораблей» с угрозами коммодора Перри[21] привело к тому, что Япония, этот последний бастион сопротивления западным интересам в Азии, была вынуждена «открыться». Несмотря на общую враждебность по отношению к этим иностранцам, которых в то же время и опасались, несмотря на сильный национализм, который связывал сторонников открытия и сторонников изоляции, сёгунат понимал невозможность вооруженного сопротивления вероятной западной угрозе. Порт Хакодатэ на Хоккайдо и порт Симода открылись для американских судов. В 1854 году по Канагавскому договору американский консул прибыл на постоянное пребывание в Симоду, мирную гавань необыкновенной красоты и очарования, расположенную в южной оконечности полуострова Идзу. Аналогичные договоры были заключены Японией с Англией, Россией, Голландией. В 1858 году Таунсенд Хэррис, первый официальный посол правительства США, подписал договор, полностью открывающий Японию для внешней торговли. Японское общество было глубоко потрясено. В свою очередь иностранцы на протяжении долгого времени не без труда вникали в пересечение иерархий, далеких от конкуренции, не могли понять, в чем состояла разница между императорским правительством и правительством бакуфу. А в это время ненависть к иностранцам и меркантильные интересы раскололи японское общество, привели к конфликту различных точек зрения. Открытие страны (кайкоку) сама эта страна допускала вначале только как крайнюю меру, не имея средств для сопротивления, способных противостоять поразительным техническим достижениям слишком грозного противника. Если впоследствии через какое-то время Запад и начал представляться Японии источником всякого знания, то первоначально его воздействию приписывались все несчастья, которые суждено было испытать стране. Из своего долгого летаргического сна Япония оказалась грубо вырвана: золото стало утекать из страны, начало сокращаться производство такого важного сырья, как хлопок и шелк, на котором основывалась зарождающаяся текстильная промышленность, цены неотвратимо возрастали.

Однако наиболее богатые регионы: Мито, Тоса, Нара, Кисю, Сацума — под руководством предприимчивых даймё сумели из общения с иностранцами извлечь выгоду, установив торговые связи и приобщившись к образованию. В итоге Япония, пройдя через потрясения, в конце концов стала воспринимать Запад, как в былые времена Китай: она стала прилежно учиться, но при этом оставалась сама собой, не превратившись в рабыню. Эпоха сёгунов после отчаянной попытки героического, но бесполезного сопротивления со стороны сёгуна ушла в прошлое. Могущественные кланы, которые прикрывались лозунгом восстановления императорской власти, ставили задачу вывести страну на бесконечный путь модернизации. С помощью кланов Тэсю и Сацума императоры Комэй (умерший в 1867 году) и Мэйдзи (1868–1912) поддержали восстановление императорской власти, которое совершилось от их имени. В 1867 году Ёсинобу, последний сёгун, отказался от власти. Началась эпоха Мэйдзи Исин (1868). Реформаторы, потомки знати и самурайских семейств, объединились вокруг личности императора Муцухито, или Мэйдзи. Старшему из них было сорок три года, императору — пятнадцать лет. Тесный союз романтизма молодости и опыта зрелости взял власть и стал непобедимым.

Мэйдзи

Огромную силу Японии, несмотря на то что в те годы она не могла выдержать сравнения с заграницей, придавала вера в свою способность к возрождению. Если сыновья самураев могли вынужденно признавать свою слабость, то они никогда заранее не признавали себя побежденными. Реформаторы были глубоко убеждены, что успех модернизации может быть достигнут прежде всего за счет технического развития в тесной связи с культурой. Вопреки ожидаемому встреча Востока и Запада оказалась не столько сражением артиллерии против сабель, сколько столкновением двух способов мышления. Несмотря на свою ненависть или понятное недоверие к потенциальным завоевателям, японцы всегда уважали дух западной цивилизации. Поэтому они оказались достаточно разумны и стремились ее ассимилировать.

Эйфория в подражании Западу продолжалась до 1885 года. Реформы затронули не только государственные структуры, но и повседневную жизнь. На ярких разноцветных гравюрах была изображена Гиндзя того времени: кирпичные здания, конка, в которую впряжены крепкие лошади, молодые люди, разряженные по английской моде, нарядные дамы из хорошего общества в европейских платьях и публика в традиционных свободных шелковых одеждах, небольшие автомобили, которые, как рикши, уносят своих хозяев. На фотографиях — трогательных свидетельствах эпохи, еще достаточно близкой, — мужчины в традиционных японских нарядах с цилиндрами или канотье на голове.

Общество в целом вынуждено было отказаться от своих прежних ограничений. Пять статей указа, изданного в 1868 году, отменяли старинную социальную структуру, на которую опирался режим Эдо; указ декларировал возможность перехода из одного социального класса в другой, ранее не допускавшегося, выбор профессии, создание «совещательных собраний».

Конечно, в реальности все было намного труднее, чем можно судить по официальным документам. Невероятно, но все-таки класс буси, лишившийся основ своего существования и своих материальных ресурсов, не имел никакого значения в общественных преобразованиях, которые сам же и начинал. Правда и то, что на судьбах даймё и их наиболее значительных вассалов изменение режима катастрофически не отразилось: помимо своих резиденций и садов, которые они сохранили, они получили в качестве компенсации солидный денежный капитал. Иначе ситуация сложилась для простых самураев: они поняли, что сокращение ренты посадило их на голодный паек, а вскоре она и вовсе была отменена (1873–1876). Взамен ренты они получили тощий кошелек. Учреждение в 1872 году государственных налогов, заменивших старинные повинности, не изменило ничего в положении крестьян. Не улучшилось и положение купцов, наибольшее процветание которых было связано с «прекрасными днями» феодального общества.

Если изменения в стране не сопровождались немедленными изменениями в жизни маленьких людей, то на высшем уровне происходили совершенно иные процессы. Переменами Япония была обязана своему наиболее умелому и материально обеспеченному меньшинству, которое готово было бороться за первенство Японии среди стран Дальнего Востока. Основание политических партий потребовало установления конституции. После долгой подготовки проекта конституция была одобрена советом императора в мае 1888 года. Согласно ей, в 1890 году предусматривалось создание двухпалатного парламента по образцу английского. С тех пор Япония не прекращала добиваться отмены невыгодных договоров, которые Токугава подписывали начиная с 1853 года.

Наконец-то составив представление о самой себе, новая Япония стала пересматривать ценности, пришедшие с Запада, которыми она заменила, возможно чересчур поспешно, свои традиционные ценности. Конфуцианская мораль снова восстановила свои позиции, поскольку характерные для нее прагматизм и агностицизм соответствовали доктринам, с которыми японцы знакомились в сочинениях Иеремии Бентама, Джона Стюарта Милля и Герберта Спенсера. Восток и Запад встречались в недавно созданных университетах. «Японский дух и западная наука» (едком ёсаи) удачно дополняли друг друга.

Отныне возведенная в ранг величайшей державы Дальнего Востока, Япония начала играть самостоятельно избранную роль в центре дальневосточной Азии, вся остальная часть которой подчинялась интересам чужеземных стран. Итак, эти воины, которые уже несколько столетий вынужденно жили в условиях мира, почти физиологически жаждали войны. К этому желанию прибавлялись экономические и политические потребности страны в расширении своих границ. Лозунг «Богатая страна, мощная армия!» (фукоку киохэй) тогда поистине выражал дух и настроения, которыми руководствовалась Япония, унаследовавшая достоинства предков, в частности постоянную готовность к активным действиям. Активность и в самом деле была присуща сёгунату в великие часы эпохи Камакура. Война с Китаем (1894) доказала превосходство японских вооруженных сил, о котором Запад до тех пор не имел представления. Япония через несколько лет приняла участие на стороне Запада в войне, известной под названием восстания боксеров (1900). Договор, заключенный Японией с Англией, развязал ей руки в Маньчжурии, по крайней мере, возможность действий не исключалась. Но стремление России действовать в районе Тихого океана затрудняло дело, и Япония объявила войну царю (1904). Она вышла победительницей (1905) из этой жестокой борьбы благодаря подвигам генерала Ноги в Порт-Артуре и таланту адмирала Того, проявленному в Цусимском сражении. Япония оказалась первой страной в Азии, которая одержала победу над могуществом Запада. Может быть, этот триумф и не был в действительности столь грандиозным. Кровавый успех генерала Ноги оказался пирровой победой; а успех адмирала Того был достигнут, не исключено, благодаря особым обстоятельствам. Русский флот был измучен продолжительным плаванием и огромным расстоянием, которое ему пришлось преодолеть, и это способствовало легкой победе японцев. Большая часть русских моряков ощущали возможность гибели, понимая, что, потеряв силы в конце длительного перехода вокруг мыса Доброй Надежды, они почти полностью утратят шансы выжить в бою. Потому-то они, покидая Санкт-Петербург, навсегда прощались с родиной.

Если же победа Японии, которую подчеркнула аннексия Кореи в 1910 году, и была блестящей, то ее результатом стала лишь завышенная оценка своих реальных сил. Если рассматривать положение дел под таким углом, то ее можно считать одной из причин, которые впоследствии спровоцировали трагедию 1945 года.[22]

Спустя несколько лет участие Японии в Первой мировой войне позволило ей укрепить свое положение еще и благодаря обстоятельствам, из которых она сумела извлечь пользу. Выгода была связана исключительно с военной промышленностью, которая стала неожиданным источником доходов. Это обстоятельство имело только один результат: на какое-то время скрывались серьезные проблемы, связанные с техническим отставанием в ускорявшейся индустриализации страны. К концу войны нищета и безработица стали повсеместными и только усиливали горечь, ощущаемую нацией.

Действительно, Япония воспользовалась отсутствием западных войск, сконцентрированных на западном фронте, попыталась закрепить свои позиции в Китае, где в августе и сентябре 1914 года она захватила все немецкие владения. Протест Китая немедленно повлек за собой послание президенту Юань Шикаю от 18 января 1915 года, знаменитое «Двадцать одно требование», в котором отразилось стремление Японии превратить Китай в привилегированную зону японского влияния и вмешательства. Союзники не пришли в восторг от этих инициатив. Если Версальский договор и не ликвидировал эти требования, то Вашингтонская конференция (зима 1921/22 года) резко положила им конец, ограничив зону расширения японского влияния исключительно Маньчжурией. Весь мир стал опасаться Японии, поскольку считал ее намерения чреватыми. При этом сама Япония чувствовала себя несправедливо лишенной побед, которых она сумела достичь только благодаря своему превосходству и энергии. Недоверие Запада и желание реванша в Японии все более возрастали, и одно определяло другое. Война уже была готова снова разразиться.

В самой Японии оппозиция укреплялась больше, чем когдалибо прежде. Мир политических, финансовых и промышленных трестов — замечательных дзайбацу — вступал в столкновение с миром военных, несмотря на то что их интересы часто совпадали; левые группировки социалистического толка боролись с правыми ультранационалистами. В этих драматических событиях помимо политической подоплеки отразились и серьезные трудности, переживаемые самой японской цивилизацией.

На протяжении многих лет круги, которые в Японии считались интеллектуальными, теперь с тревогой констатировали собственную беспомощность: они были не в состоянии примирить традиционное уважение к обществу, восходящее к конфуцианству, с индивидуальным процветанием в той форме, в какой оно утвердилось на Западе. Меланхолия, пессимизм охватили современного человека, поневоле оказавшегося в изоляции, неуютно себя чувствующего, зажатого между двумя типами мира. Если эпоха Мэйдзи была периодом надежды, то XX век оказался веком отчаяния. Общество, которое пыталось обрести себя на основе идеи собственного величия, поджидали только опасности.

В силу этого Япония перешла к насильственным действиям. Восемнадцатого сентября 1931 года произошел «маньчжурский инцидент», тщательно продуманный крайне правыми элементами армии. За ним последовала военная интервенция Японии в Мукдене и оккупация Маньчжурии. В Токио кабинет Инукаи попытался добиться, согласно формулировке императора, «вмешательства армии в политические дела нации». Это не помешало молодым офицерам из «Лиги крови» убить министра 15 мая 1932 года. В том же году армия бомбардировала Шанхай и возвела на трон Маньчжурии, провозглашенной независимым государством Маньчжоу-Го, последнего из китайских императоров Пу И, изгнанного революцией. На следующий год Япония, осужденная Лигой Наций после доклада Литтона по Маньчжурии,[23] демонстративно покинула эту организацию. Убийства политических деятелей, которые считались чересчур либеральными, следовали внутри страны одно за другом. В 1937 году Япония напала на Китай, вопреки императору и председателю Совета принцу Коноэ,[24] которые придерживались другого мнения и пытались противостоять этому решению.

Развязывание Второй мировой войны, казалось, открывало путь для наиболее честолюбивых планов японских милитаристов. Вступление Японии в трехсторонний договор в 1940 году привело в конечном счете к нападению на Пирл Харбор (7 декабря 1941 года). Японские войска завоевали Гонконг, Филиппины, захватили Малакку. Но эта огромная колониальная империя не оправдывала надежд тех, кто мечтал о создании «сферы процветания Великой Восточной Азии». Морское сражение в Коралловом море (4–8 мая 1942 года) лишило Японию лидерства на море. Она тем не менее не признала себя побежденной. Война оказалась продолжительной и тяжелой. Атомные бомбы взорвались над Хиросимой, затем над Нагасаки (6 и 9 августа 1945 года). Четырнадцатого августа император впервые обратился прямо к своему народу и объявил о вынужденном окончании военных действий. Хотя он и произнес свою речь крайне волнуясь, но без колебаний сообщил, что «следует принять это решение, хотя принять его очень трудно». Впервые за всю историю Японии «священная земля» островов подверглась чужеземному вторжению.

В стране был восстановлен мир, и, несмотря на последствия войны, две цивилизации снова встретились. Победителям и побежденным, невзирая на разногласия, пришлось относиться друг к другу с уважением. Генерал Макартур, начавший политические и социальные преобразования в Японии, фактически позволил ей завершить те изменения, которые были начаты реформаторами эпохи Мэйдзи. Японцы, этот неутомимый народ, оказались побежденными, но их нельзя было уничтожить: в конечном счете они сумели выдержать потрясения мира, сущность которого они с трудом понимали. Благодаря разуму и мужеству им удалось превратить свое поражение в победу.

Часть вторая

Население

Глава 4

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Мало кто из людей столько размышляет о своей семье и вместе с тем так редко разговаривает о ней, как японцы. Традиционно эта тема считается почти запретной, и разрыв между священным семейным началом и общественной скверной является полным. Именно этот барьер побуждает японцев к тому, чтобы запрещать разговаривать о вашей семье с третьими лицами и не позволять вам разделять их семейные чувства. Отец сообщает вам о трагической смерти своего сына со сдержанным смехом, предназначенным в равной мере и для того, чтобы пощадить вашу чувствительность, и для того, чтобы подчеркнуть стыдливость своих чувств.

В Японии семейная нежность является сентиментальной основой, на которую оказывают воздействие события частной жизни и события страны. Родительский дом служит мерилом на пути, который каждый человек проходит в своем личном продвижении, и влияет на его судьбу. Высшая стыдливость скрывает чувствительность японца и, следовательно, определяет его социальное поведение, его участие всегда достигает некоего порога, порога безопасности, мира, а не враждебности, великодушия в отношении ваших чувств, а не безразличного эгоизма или отказа в симпатии. Этот порог начинается в семье, но он обнаруживается и в социально-профессиональной группе и равным образом в общенациональных проявлениях. Жизнь не стоит труда быть прожитой, если только не жить в измерении, где ее содержание определяется многочисленными договоренностями, которые регулируют правильное функционирование человеческих отношений и отношений между природой и бытием.

Плотность этих соглашений снижается перед калейдоскопом жизни: международные отношения уже нарушили политические зароки, коммерческие отношения нанесли ущерб общественной солидарности, но последний бастион остается все еще живучим. Если первые потрясения и позволяют видеть брешь в системе, нельзя утверждать, что он уже не существует как прочная основа единства населения; возможно, в этом и заключается мощь этого бастиона и залог здоровья нации. Общественная эмансипация всегда разбивается о скалу семейной солидарности.

Дом

Стремление украсить семейную жизнь, объединяющее всех японцев, является тем символом, который каждый японец любит описывать с любовью. Один из выдающихся современных писателей Нацумэ Сосэки (1867–1916) пишет об этом в первой главе своего романа «Врата».

Соскэ вынес на галерею дзабутон и некоторое время сидел, скрестив ноги, с наслаждением греясь на солнце, но вскоре отбросил журнал, который держал в руках, и повалился навзничь. Стояли погожие осенние дни, и с обычно тихой улицы доносился веселый перестук гэта прохожих. Соскэ лежал, закинув руки за голову, смотрел вверх. Бескрайнее прозрачно-синее небо казалось еще огромнее по сравнению с узенькой галереей. <…> Потом, будто вспомнив что-то, окликнул жену:

— О Ёнэ, как пишется первый иероглиф в слове „недавний”? <…>

Жена чуть-чуть раздвинула сёдзи и через порог длинной линейкой начертила на полу иероглиф. <…>

…Наконец он встал, переступил через шкатулку с рукоделием и обрывки ниток, раздвинул фусума столовой, за которой сразу же находилась гостиная. С южной стороны помещалась прихожая, загораживавшая свет, поэтому сёдзи напротив гостиной, которые он открыл, после залитой светом галереи показались Соскэ мрачными и холодными. У самого края галереи, совсем близко от козырька крыши, был обрыв… <…>

…Когда он мыл руки в небольшом искусственном водоеме, невзначай глянул вверх… <…>

Соскэ вернулся в гостиную и сел за стол. Гостиной, собственно, она называлась только потому, что здесь принимали гостей, это был скорее кабинет, а еще точнее — семейная комната с нишей на северной стороне. В нише, как полагалось, висела картина, перед которой поставили уродливую вазу бордового цвета. Над раздвижными перегородками, разделявшими комнаты, блестело два латунных крюка, лишь напоминая о традиционной картине в раме. Стоял еще здесь застекленный книжный шкаф. Но ни примечательных книг, ни красивых безделушек на его полках не было.

<…> Короку что-то чертил в золе хибати латунными щипцами…[25]

Эта мирная домашняя сцена, которая разыгрывается в 1910 году в крохотном павильоне, не образ исчезнувшей действительности. Конечно, сегодня количество доходных домов возрастает, так как потребности городов заставляют здания расти все выше и выше. В многоэтажных новых зданиях имеются дорогостоящие роскошные квартиры или же крохотные стандартные, пользующиеся спросом ячейки за умеренную арендную плату. Но столь же крохотны и столь же тесны традиционные японские дома. Они были и остаются милы сердцу большинства людей. Являясь компромиссом между японской традицией, предшествующей революции Мэйдзи (1868), и западными технологиями, они соединяют легкость естественных растительных элементов (дерево, бумага, солома) с неорганической грубостью бетона или цемента, используемых для террас фундамента и современных хозяйственных или санитарных построек. Возведенные в большинстве случаев из дешевых материалов, эти дома допускают лишь одно-единственное проявление легкомыслия — яркий цвет черепицы. Эти цвета выглядят особенно вызывающе на фоне однообразной, темной, сероватой или коричневатой цветовой гаммы старинных или зажиточных домов.

Предместья больших и маленьких городов, таким образом, ежегодно расширяются за счет новых застроек, напоминающих яркую мозаику из-за этих блестящих на солнце крыш. Новые застройки равнодушно поглощают все, что недавно еще представляло собой рисовые поля, ланды и рощицы: «…Местность, которую он приобрел в пригороде, оказалась до такой степени суха, что выращивать там не могли даже имбирь. И теперь эта местность оказывается превращенной в бунка-мура [цивилизованный город], в котором современные жилые дома, покрытые красной или зеленой черепицей, расставлены по ранжиру» (Акутагава Рюноскэ. Вилла Гэнкаку).

Когда огромная масса людей обживает земли, считавшиеся заповедными, на плоских равнинах растут новые населенные пункты с острыми иглами небоскребов — устремленные в небо дерзкие вертикали новостроек. Их металлические основы, залитые цементом, покоятся на подвижных цоколях, способных сопротивляться постоянным колебаниям земли. Но существующий с незапамятных времен павильон, которому теперь угрожает наступление коллективных жилищ, остается символом и материальным воплощением этой непреходящей реальности — семьи.

Понятие «родство в доме» обозначается двумя иероглифами современного японского слова кадзоку. Оно представляет собой неологизм или нечто в этом роде, поскольку возникло в XIX веке, для того чтобы перевести соответствующий термин из западных сочинений. Но, перейдя в разговорный язык, оно стало синонимом исконного слова из — дом. Как и в Европе, это слово долго сохраняло два значения — «здание» и «потомство» (которому это здание служило жилищем или, в более широком смысле, с которым было тесно связано).

Строгость домашнего уклада японской семьи иностранцы часто считают чрезмерной, тяжесть этой ноши, на чужой взгляд, подавляет. Не японец вряд ли выдержал бы груз семейных обязанностей, суровость которых несовместима с демократичностью современного западного общества. Молодые японцы, приезжающие на Запад, казалось, принимают и перенимают западный стиль жизни. По возвращении на родину все в их жизни меняется, и после смерти отца, например, они безоговорочно следуют традициям и долгу, принимают на себя семейное дело, профессию, часто отказываясь от уже начатой собственной карьеры. Обязательства перед семьей еще до сих пор заставляют вступать в брак по расчету, заботиться о всей семье, руководствуясь братскими чувствами, часто в ущерб личным устремлениям. Таким образом, вопреки воле отдельных людей семья всегда присутствует в жизни каждого японца как высший авторитет, даже в городе, который, казалось, благоприятствует анонимности жизни и умножает количество одиноких душ и изгоев. На первый взгляд кажется, что этот разрушительный мир ослабляет первостепенную важность семейных связей; но при внимательном рассмотрении становится ясно, что семья не утратила своих позиций, и именно это оправдывает, казалось бы, совершенно бессмысленное поведение.

Японская семья, несмотря на ветер современности, который, как и в других местах, стремится все изменить, в большинстве случаев живет по патриархальному образцу. Обусловленная стремительным, относительно недавно начавшимся экономическим развитием страны, она в некоторой степени еще близка к состоянию, которое было характерно для европейских семей до начала промышленной революции и развития философии индивидуализма. Некоторые японские историки не без юмора утверждают, что знаменитый «Античный город» Фюстеля де Куланжа (1864) мог бы считаться превосходным пособием для исследования семьи в Японии, если просто изменить термины.

Семейная организация, сильно привязанная к родству по мужской линии и имеющая свой алтарь (родной дом, где сохраняются воспоминания об умерших), плохо вписывается в городской муравейник. Для того чтобы понять ее характер и не спеша разобраться в родственных связях и взаимоотношениях, надо отправиться в сельскую местность.

Все дома в японской провинции имеют деревянные и глинобитные стены, увенчанные крышей, которая хорошо укрывает от непогоды. Общее не исключает заметных отличий.

Дома в Тохоку часто строятся по плану, напоминающему букву L.

Дома в Ниигата-кэн, где довольно долго лежит снег, снабжены защитными портиками.

В домах Нагано-кэн, имеющих двойную крышу, окна могут открываться на крытую галерею, другие дома крыты тяжелыми крышами, наподобие альпийских шале.

Дома в Гифу-кэн стоят под высокой двухскатной крышей, поддерживаемой основной мощной балкой. Жилые и хозяйственные постройки распределены в прямоугольнике.

Для лучшей защиты от жестоких ветров, дующих с моря, дома в Вакаяма-кэн снабжены толстой оградой, которая ставится перед домом или по краю сада, чтобы о нее бился ветер.

Жилища в Сага или Фукуока часто принимают форму буквы V. Внутренний двор, расположенный на северной стороне участка, обычно находится под открытым небом, но иногда общая крыша покрывает и дом и двор.

Наилучшим хранилищем семейных традиций, без сомнения, является далекий Тохоку, лучше защищенный, чем Юг страны, от землетрясений, которые в доисторические времена и на протяжении всей японской истории сопровождали развитие цивилизации от берегов Кюсю до современного Токийского залива. Жилище в старинной деревне (фурусато-но, сумай) может быть более или менее просторным, более или менее богатым, но общая планировка дома там всегда одинакова. В доме имеется общее помещение, рядом с которым находятся чуланы или сообщающиеся комнаты, которые соединяются дверями со скользящими створками (фусума). Комнаты через раздвижные перегородки (сёдзи) выходят на галерею-веранду, которая частично или полностью окружает постройку. Галерея иногда соединяет дом с дополнительными строениями, так создается единая усадьба, что свидетельствует о статусе семьи и ее обеспеченности. Дом может быть расположен в центре участка или зажат между соседними домами на окраине улицы; часто имеет только первый этаж, но иногда и второй этаж или даже мансарду, которая размещается в скатах крыши. Крыша — символ японского дома; она покрывается черепицей или соломой, может быть прямой, или приподнятой по углам, или же очень заостренной, поднятой балкой конька. Встречается и сочетание двух последних способов, как делалось еще в XIII веке. Крыша находится прямо над полом, поднятым на сваи, иногда с низкой балюстрадой. И если можно так выразиться, на третьем месте — стены: деревянные перегородки или глинобитные, побеленные или просто подкрашенные, удерживаемые балками из цельных стволов деревьев, сохраняющих первозданный вид дерева. Вся конструкция искусно удерживается с помощью системы шипов и гнезд или, чтобы лучше укрепить, веревочными узлами. Вход в дом через скользящую дверь (косидака сёдзи) имеет высокое основание из цельного дерева и ведет сразу в просторное жилое помещение. В отдельных случаях помещение, предназначенное для хозяйственных дел, находится просто на утоптанной земле. Жилая комната покрыта циновками {татами), сплетенными из соломы, или дощечками. Летом скользящие перегородки, отделяющие одно помещение от другого, обычно открыты для проветривания. Но независимо от того, открыты или закрыты эти перегородки, единство дома создается благодаря крыше, а не комнате. Именно крыша создает образ дома, подобно тому как на Западе этот образ связан с очагом. В японском доме три очага. Прежде всего это жаровня (хибати) — большая керамическая банка, заполненная песком, на который кладутся тлеющие угли, — это нечто вроде переносного обогревателя, эффективность которого не слишком велика. Есть и очаг в прямом смысле слова (ирори), в котором разжигают огонь и готовят еду, кипятят воду. Но настоящий очаг, тот, который можно сравнивать с европейскими каминами, — это котацу. Котацу представляет собой треугольное углубление в полу, в котором помещается жаровня. Сверху ставится низенький стол, и все сооружение накрывается покрывалом или одеялом. Вокруг него могут разместиться шесть — восемь человек, которые подсовывают ноги к жаровне. Покрывало служит своеобразной «конфоркой» для тепла. Котацу — единственное место в доме, где зимой можно согреться от холода, который пронизывает слишком тонкие стены и двери. Объединение всей семьи вокруг котацу придает ему особенную ценность: именно около котацу наиболее отчетливо видна семейная иерархия.

Хотя в наши дни протокол, как правило, и необязателен, особенно перед иностранным гостем, но он все еще соблюдается, когда семья располагается вокруг котацу. Главное место (ёкоца) занимает отец. Сбоку от него — место супруги (хакаца), прямо напротив нее, как правило, место для гостя (кякуса), напротив отца садится жена сына, это место считается менее почетным (ёмэдза). Семейные отношения зафиксированы и в языке. Каждое слово со значением родства указывает место, занимаемое тем или иным членом семьи. Существующие с древности отношения сегодня уже позабыты на Западе, память о них сохранилась в словах, которые обозначают только представителей старшего поколения: отец, мать, дедушка, бабушка, дядя, тетя; обозначение отношений равенства или различия по старшинству между детьми в языке теперь отсутствует. В Японии, напротив (без сомнения, из-за строгих установлений эпохи Токугава), напоминание о месте каждого человека в обществе еще довольно распространено. Каждый член семьи определяется в связи с его внутрисемейным положением. Никогда братья и сестры не называют друг друга по имени. Там говорят только «старший брат» (о-нисан) или «младший брат» (о-отото-сан), «старшая сестра» (о-несан) или «младшая сестра» (имото-сан). Обращение, естественно, меняется, когда речь заходит о другом ребенке: второй сын, являясь старшим братом по отношению к самому младшему, оказывается в свою очередь младшим по отношению к своей сестре или первенцу семьи. Таким образом подчеркивается порядок вероятного наследования главенства в семье. Следы этого еще заметны в наиболее распространенных мужских именах: Итиро (первый сын), Дзиро (второй сын), Сабуро (третий сын) и т. д. Имена дочерей не содержат таких значений, поскольку существует традиция наследования только по мужской линии, и дочери не получают столько внимания.

Семейная иерархия выражена не только в языке, но и в распределении обязанностей, которые являются и дблгом и честью. Любые изменения при распределении обязанностей, происходящие в доме, предполагают изменения и в положении каждого члена семьи, но это бывает, в общем-то, только в исключительных случаях — из-за болезни или кончины старшего в семейной иерархии. Эта иерархия представляет собой не только перечень обязанностей, но и поддержку и никоим образом не означает порабощения человека; совсем напротив, она для всех является гарантией безопасности, жизнь и ответственность каждого всегда подкреплены жизнью и ответственностью других. Тот же порядок отмечает и отношения между хозяином и наемными работниками на предприятиях, взаимопомощь семейного типа связывает работников в производственных коллективах, о чем с гордостью говорится: человек, о котором заботится фирма, никогда ей не изменит, и сам он никогда не будет ею покинут.

Женщина

Общая организация семьи и ее солидарность придает браку особенную общественную значимость. Совместная жизнь нескольких поколений под одной крышей остается наиболее частым правилом, одобрение в выборе союза превалирует над «сердечными привязанностями». Новобрачная, покидающая родную семью, чтобы войти в семью мужа, оказывается гораздо чаще в роли «присоединившейся», это не невестка в нашем понимании. Традиционный брак, все еще крайне частый, основывается на сватовстве (ми-ай или кикявасэ) будущих супругов благодаря хлопотам посредников (сватов; накодо или байсякунин). Третьи лица, чужие для обеих семей, позволяют себе — везде, где это принято в народе, — продвигать дело; не смущаясь, ведут расследование и предварительные переговоры, и все для того, чтобы пощадить чувства каждого участника в случае неудачи.

Брак, как и раньше, — религиозное событие большого значения. Обряды, хотя и очень простые, символизируют, как и повсюду, переход женщины из одной семьи в другую и напоминают те, что существовали в древности и в европейском обществе. Строгость обряда соответствует старинным традициям синтоистского брака, которые предполагают скромность и сдержанность церемонии. В наши дни кое-кто из буддистов и руководителей новых религиозных сект старается распространять новые брачные ритуалы, нередко свидетельствующие о воздействии христианства. Но хотя новые обычаи и становятся популярными, они в настоящее время еще не слишком распространены, чтобы устарела известная поговорка: женятся как синтоисты, а умирают как буддисты.

Простота не исключает оглашения или торжественности, именно они наиболее прочные гарантии супружеских обетов. В наши дни законная гражданская сила союза не приобрела еще в Японии обязательного характера, который у нас выражается в том, что мы расписываемся в мэрии. Японцы просто отправляют бумаги в мэрию для регистрации брака, которая в общем-то второстепенна. Важно вступление в семью, поскольку именно она в конечном счете создает или аннулирует союзы. Именно там устраиваются эти дорогостоящие живописные церемонии, чаще всего совершаемые в то время года, которое традиционно считается особенно выгодным для заключения брака.

Семья, которая принимает невесту, должна выразить свое согласие. Умудренная жизненным опытом свекровь высказывает радость по поводу увеличения семьи. Невестка, согласно традиции, избирается скорее по своим добродетелям, а не по красоте или уму. Ведь речь идет о том, что жизнь под одной крышей предполагает прежде всего согласие и мир, и здесь не место личным желаниям. Семья предпочтет отказаться от совместной жизни с новым членом семьи, чем жить в психологическом дискомфорте. Тяжелая совместная жизнь, главным образом в городе, оказывается действительно иногда искаженной формой традиционной семьи. Прочность семейных уз когда-то диктовалась тем, что у каждого члена семьи имелась своя роль внутри хозяйственного объекта, каковым была семья. Ставшая в буржуазной среде единицей потребления, семья утратила (что совершенно естественно) понимание ценности труда, но при этом сентиментальные личные привязанности еще не развились настолько, чтобы заменить прежние хозяйственные отношения.

В наши дни эта проблема снова приобрела актуальность, поскольку рост женского труда и поступление женщин на работу приводят к ревизии взглядов на женский труд в целом. Несомненно, в исторической перспективе возникнет и равенство в труде мужчин и женщин. В Японии, как и повсюду в мире, создаются многочисленные проблемы, связанные с вовлечением женщин в отношения труда и найма. Хотя современная жизнь и связана неразрывно с преобладанием городского быта и промышленного производства, роль мужчины в семье, в сущности, не изменилась, он и в наши дни, как прежде, остается главным добытчиком, обеспечивая существование семьи.

В настоящее время приведены в действие те процессы, которые изменяют в материальном отношении роль и положение женщины, что, без сомнения, влечет (какой бы ни была идеологическая подоплека) и другие важнейшие изменения. Они (хотя и совершенно по-разному) являются не столько результатом трансформаций, сколько итогом расширения в урбанистическом мире тех явлений, которые уже существовали (к лучшему или худшему) как привычные в крестьянском обществе. Каждый член крестьянской семьи, мужчина или женщина, всегда был работником и оценивался именно как работник. Положение женщины менялось к лучшему медленно, несмотря на то что на это стали обращать внимание чиновники из министерства здравоохранения. Они стремились к тому, чтобы добиться для молодых замужних женщин хотя бы небольшой свободы и увеличения возможностей для отдыха, необходимых для воспроизводства населения. Но ничего не изменилось. Причина была совсем не в семейных отношениях, а в разнообразных трудностях многочисленных маленьких хозяйств и уже, собственно, не в традициях семьи, а в факторах экономического порядка.

Очень часто изменения характерны только для городского населения и не отражают реальную картину в обществе. Так обстоит дело и с проблемой женского труда. Проблемы городского населения не так бросаются в глаза, но стоит лишь соприкоснуться с сельской жизнью в провинциях… Каждая бригада сельских тружеников состоит из мужчин и женщин, так же как и на других общественных работах. Маленькие силуэты женщин, облаченных в широкие штаны и короткие куртки из синей хлопчатобумажной ткани с геометрическим или цветочным узором, — ничего общего с кокетством нашей сельской моды. Лица этих женщин скрыты широкополой шляпой, лоб повязан узкой белой лентой. Ноги обуты в обычные для рабочих сандалии с отделенным перемычкой большим пальцем. На руках перчатки с обрезанными пальцами — женщины работают культиватором, лопатой или киркой. В большинстве случаев завершает их облачение просторный фартук. Этот пейзаж оживляется молодостью домашних хозяек: под широкой шляпой можно обнаружить юное лицо, даже скорые морщины не смогут лишить его живости и ума, которые придаются трудолюбием и самоотверженностью. Здесь скрывается тайна, поскольку молодые или старые крестьянки задавлены тяжелым трудом и, казалось бы, доведены до уровня тяглового животного, но они радуются жизни и вызывают глубокое уважение у мужчин, своих товарищей по труду. Эти женщины кажутся живой иллюстрацией к древним аграрным обществам, которые не делали различий между юношами и девушками в распределении обязанностей.

Современное японское общество состоит, таким образом, из двух общностей, границы которых размыты. С одной стороны — городское общество, которое так напоминает еще недавнюю европейскую буржуазию, но еще несет тяжелый груз традиционной иерархии; с другой стороны — сельское общество, вызывающее в памяти гармоничность старых аграрных цивилизаций. Ситуация в городском обществе недавно подверглась испытаниям. Кровавая Вторая мировая война, беспрецедентная по своей жестокости в японской истории, изменила демографическое положение, а заодно и традиционные семейные устои. С тех пор положение женщины изменилось, в то же время преобразовалась сама японская семья. Женщина, отныне получившая избирательные права и ставшая во всех отношениях равной мужчине, после окончания войны оказалась объектом особого внимания со стороны правительства. Вступление Японии в 1955 году в международный договор, касающийся политических прав женщин, стало венцом мер, принятых после окончания войны и вступивших в силу после обнародования в 1947 году нового гражданского кодекса. Патриархат, право первородства, узаконенная неправоспособность женщин были отменены по закону. Новая конституция утверждала неотъемлемость человеческого достоинства и принцип равенства полов. Десятого апреля 1946 года японки впервые приняли участие в выборах, и тогда же в парламент наряду с мужчинами были избраны тридцать девять женщин.

Эта эмансипация, полностью соответствующая эмансипации на Западе, открывает новый путь, поэтому можно сказать, что семья доиндустриальной эпохи исчезла в 1945 году. Вековые правила были уничтожены, однако, еще гражданским кодексом Мэйдзи в 1898 году. С 1873 года было признано право женщин требовать развода, но тогда речь шла скорее об эффектной уступке для международного сообщества, чем о глубоких реформах. Фактически патриархат не был уничтожен, право первородства было еще законом, и супруга не могла распоряжаться собственным имуществом без разрешения мужа. Женщина должна была повиноваться всем — отцу, мужу, сыну; о матери, ставшей вдовой, должен был заботиться старший сын или ее отец. Образование женщин до создания обязательных для всех школ (1872) определялось анонимным сборником, знаменитой «Наукой для женщин» (Онна дайгаку). Конфуцианская мораль, ввезенная в Японию Кайбара Экикэном (1630–1714), предписывала обучать женщин прежде всего тому, чего нельзя делать, и в результате это стало уделом гейши («та, что осуществляет искусства»): музыка, танцы, поэзия, каллиграфия. Гейши владели утонченными интеллектуальными занятиями, но всегда были в обществе чем-то маргинальным и редко могли конкурировать со скромными домашними хозяйками. Последние же всегда демонстрировали высокие качества души и самоотверженность, которые, украшенные сегодня светом и новым знанием, составляют существенную долю их привлекательности.

Ребенок

Жизнь женщины в Японии все еще нелегка, но и у нее есть мгновения торжества. Это материнство, в котором женщина обретает свое достоинство и смысл жизни. Пролетают годы, проходит молодость, и женщина как мать будущего главы семьи,'как свекровь получает в семье реальную власть.

Главная цель брака в Японии — ребенок, на него смотрят (как раньше, так и сейчас) как на личность, он имеет такие же права, что и взрослые. Ребенок считается сокровищем, которое принадлежит отечеству и семье более, чем себе самому. Чтобы полностью войти в семью, невестка должна породниться с ней, соединившись по крови, то есть родить ребенка, лучше всего сына, который будет продолжателем имени и чести рода. Как это было еще в недавней европейской истории — брак заключается ради продолжения рода.

Бездетность женщины, как правило, бывает причиной развода, но это единственная причина, по которой аннулируется брак даже католической церковью. Это положение гораздо больше соответствует древнему представлению о семье, чем о презрении к женщинам. Целью семьи являлось прежде всего продление рода и его благополучие, а не удовлетворение личных желаний и поиск счастья.

Признание авторитета матери, узаконенное традицией и в то же время искреннее, объясняется не только стремлением к продлению рода. Именно женщина обязана хранить воспоминание о предках. И хотя в наши дни этот обычай утрачивает свое значение, в некоторых деревенских общинах он сохраняется. Если четыре поколения одной семьи живут вместе и если в семье есть хотя бы один мальчик, который уже умеет ходить, его заставляют пересекать мост, перекинутый через реку, — в залог счастья всей деревенской общины.

В разные эпохи японские художники умели передать чувства, связанные с привилегированным положением ребенка в семье. Миягава Теки (2-я пол. XVIII в.) изображает трогательную картину: ребенок, прильнув к материнской груди, участвует в семейной прогулке под цветущей вишней.

На «Свитке Гэндзи» (XII век) изображен принц Гэндзи, держащий малютку Каору. Черно-белая репродукция передает лучащуюся нежность этой сцены, но за ней угадывается общая печаль: маленький Каору — плод незаконной страсти супруги принца и его племянника Касиваги. Белая одежда (со временем краски изменились, и белый цвет слегка потемнел) указывает на возраст принца, в прошлом он сам был соблазнителем, теперь же оказался обманутым. Белое пятно символизирует растерянность и одиночество персонажа, особенно подчеркнутое красным цветом Одежд окружающих. Четыре «Свитка Гэндзи» — вершина искусства ямато-э.

В случае бездетности практикуется усыновление. Однако оно имеет мало общего с принятием ответственности за сирот или брошенных детей в современном европейском обществе. Скорее это напоминает обычай, распространенный в Древней Греции или Риме. Семья, которая хотела бы иметь наследника мужского пола, но потерпела в этом неудачу, может усыновить подростка. Он имеет права, которые имел бы родной сын, но с существенным отличием: он обязан жениться только на старшей дочери усыновившей его семьи. По обычаю его положение ничем не должно отличаться от положения родного сына. Однако на самом деле все происходит несколько иначе: как и молодая невестка, он должен доказывать своим трудолюбием и своими способностями право оставаться в семье, его положение чужака, вошедшего в семью, напоминает положение женщины. Пары, у которых вообще нет детей, обычно сначала удочеряют девочку, если возможно — родственницу мужа. Впоследствии ее супруга также примут в семье в соответствии с общепринятой процедурой. Независимо от того, являлся ли прямым или дальним родственником своих приемных родителей или нет, ребенок, перешедший таким образом в другую семью, становится в ней родным.

Ребенок — краеугольный камень семьи. С мальчиком связана забота о передаче наследства, об управлении семейным имуществом. Но не только это. В ребенке семья продолжает свой род, свое духовное существование. Такое отношение не противоречит тому, что современная семья имеет возможность регулировать рождаемость, ведь речь идет о том, чтобы ограничить количество детей, что, естественно, не отменяет самого принципа обязательно их иметь. В Японии аборты официально разрешены с 1952 года. Тем не менее в стране, приверженной родовым традициям, это не стало новостью. Аборты уже были распространены в XIX веке, когда народ испытывал серьезные затруднения, вызванные промышленным развитием страны и демографическим дисбалансом. Отток населения в города негативно сказался на положении в сельской местности. Население стало регулировать вопросы деторождения самостоятельно. Размах этого явления спровоцировал реакцию общества. Вот как это выразил Сато Набуниро (1769–1850): «Со времен Средневековья должностные лица все меньше и меньше занимаются руководством в сельском хозяйстве, в провинциях даже перестали назначать экспертов, чтобы помогать народу развивать природные ресурсы. Таким образом, несмотря на красоту нашей страны и избыток богатых земель, истощение почвы и отсутствие нововведений привели к сокращению урожая, которого теперь едва достаточно для того, чтобы кормить и одевать население страны. Из-за невозможности прокормить детей это привело к тайному детоубийству, что особенно распространено на северо-востоке и в восточных областях. Это явление распространено и в регионах Внутреннего Японского моря, а также на Сикоку и Кюсю, но там детей убивают еще до их рождения, создавая, таким образом, видимость, что детоубийства не существует. Местом, где детоубийство представляется крайне редким, является Этиго, но вместо этого там широко применяется практика продажи семиили восьмилетних девочек в другие провинции в качестве проституток. Действительно, малышки, девочки, предназначенные для проституции, оказались чем-то вроде „специализации” северного Этиго. Некоторые расценивают эту практику как бесчеловечную, но думать так было бы большой ошибкой. Это намного более человечно, чем аборт или детоубийство. Только в Муцу и в Дэва количество ежегодно убиваемых детей превосходит шестьдесят или семьдесят тысяч… Я нахожу, что это невыносимое положение дел… Тот факт, что детоубийство распространилось в различных провинциях, не должен приписываться бесчеловечности родственников. В этом следует винить чиновников, которые не имеют сострадания, которые пренебрегают своими обязанностями посланников Неба и не помогают народу, которые невежественны в вопросах развития природных ресурсов, которые не назначают сельскохозяйственных экспертов и не прилагают никаких усилий, чтобы составить сельскохозяйственную программу, которая поощряла бы труд фермеров и их стремление работать как можно лучше… Если такое положение дел будет сохраняться, то божественное наказание окажется неизбежным. Правительство страны не должно упустить ни малейшей возможности для достижения национального процветания» (Сато Набухиро. Кэйдзай тайтэн). Несмотря на отчаяние народа, его защитник знал, чем его тронуть, и обратился к его глубокой любви к ребенку. Только в Японии уважительность к ребенку безгранична — ив маленькой забегаловке, и в роскошных апартаментах ребенок является дорогим гостем, нигде детская живость и непосредственность не ограничивается и ни в ком не вызывает раздражения.

Настоящая японская семья находится между традицией и современностью. Трудно пока понять, какова она сейчас. Однако в большей или меньшей степени в ней заметны черты, которые сложились еще в древности.

Семья

Введенные в заблуждение нашими техническими достижениями, завороженные этими достижениями, мы присваиваем себе заслуги, намного превосходящие заслуги наших предков, уверовав в то, что мы ускорили историю. При этом мы охотно забываем, что японская семья наших дней, как и повсюду, только и делает, что продолжает свою длинную историю, повторяя пройденное. Уже в эпоху Эдо, под властью Токугава (XVII–XIX вв.), положение семьи подвергалось экономической и демографической нестабильности. И несмотря на то что деревня страдала из-за своего тяжелого положения, ее сотрясали мятежи и голод, японское сельское хозяйство все-таки оказалось самым лучшим в Азии.

Владельцы небольших скромных хозяйств сейчас имеют возможность обеспечивать себя, не прибегая к помощи других людей. До распада старинных родов семьи объединяли не только прямых родственников, но и все боковые линии, людей зависимых и слуг. Постепенно семьи-кланы освобождались от тяжкого бремени содержания всей этой армии едоков. Так, крестьяне, обретя определенную независимость, а вместе с нею мобильность, в свободное от сельскохозяйственного труда время занимались ремеслами, постепенно пополняя число мастеровых в городах; богатые землевладельцы могли инвестировать излишек капиталов в зарождавшуюся промышленность. Процесс распада традиционной семьи в наши дни ускорился, но начался он в XVII веке в окрестностях Киото и Осаки, а повсеместным стал только в XIX веке.

Уже не будучи такой обширной, как в прежние времена, современная семья не столь жестко подчинена своему главе. Старинная семья, иэ, то есть родовой корень (предшествующая современной семье — кадзоку), имела мало прав. Когда-то неповиновение воле главы семьи могло повлечь изгнание из дома, разрыв со всей семьей. Возникновение новой семьи (что соответствовало развитию общества) также определялось этой волей, или же новая семья была обречена. Вопрос отделения от огромного клана в случае признания или, наоборот, отрицания принадлежности к нему разрешался с согласия сёгуната: глава рода обязан был передать одному из своих потомков часть имущества и родовое имя, если оно имелось.

Отделившись от своего корня, новая семья, именуемая маккэ, оставалась тем не менее зависимой от материнского ствола, хонкэ. После распада родовых отношений выделились три группы родственников в соответствии с их разным общественным и юридическим статусом. Синруй объединяла кровных родственников до третьего колена по отцу и деду — собственно семья в прямом смысле слова, — родственники в такой семье должны носить траур по каждому члену семьи. Любое юридическое дело должно решаться с учетом мнения каждого члена семейства. Вторая степень родства — энруй — связывала кровных родственников, они носили родовое имя, не были обязаны соблюдать траур и очень редко принимали участие в юридических делах семьи. Эндзя — родственные отношения, возникавшие в результате брака, юридических отношений не было.

Основанное на этих традициях семейное право было очень громоздким, но удобным для администрации, поскольку сёгунат очень пристально следил за населением, и в особенности за людьми из самурайских домов. В период правления Токугава конфуцианство стало основой японского образа жизни и семье были навязаны определенные духовные ограничения. Акцент делался, как, впрочем, во всех государственных механизмах, на повиновении. Женщина, конечно, более других должна была быть смиренной и терпеливой, но и мужчины связывались отношениями подчиненности, общественной и семейной. И если общественные иерархические отношения могли вызывать бунт или оказывать давление, отношения в семье интерпретировались в соответствии с космической концепцией мироздания: «Известно, что все люди обязаны жизнью своим родителям, но — более глубокое размышление об их происхождении выявляет, что люди существуют благодаря законам природы. Таким образом, все люди в мире суть дети, рожденные от Неба и от Земли, и Небо и Земля — наши родители, которые превосходят всех… Наши собственные родители — действительно наши родители; но Небо и Земля являются родителями каждого человека в мире. Долг человека состоит не только в том, чтобы стараться изо всех сил для того, чтобы служить своим родителям, это всего лишь наименьшая из обязанностей, но в том, чтобы равным образом служить природе на протяжении всей своей жизни, для того чтобы исполнять свой огромный долг… Добродетель человечества (чань на китайском, дзэн на японском языке) состоит в том, чтобы объединить служение природе и сыновнее благочестие… Все люди, живущие в доме своих родителей, должны посвятить себя сыновнему служению своим отцу и матери; те, кто служит своему повелителю, должны проявить в свою очередь исключительную верность. Таким же образом, коль скоро мы живем на лоне природы, то должны служить природе и проявить во всей полноте нашу человеческую добродетель… Среди человеческих обязанностей наш первый долг состоит в том, чтобы любить свою семью, уважать всех других людей и, наконец, не обижать птиц и зверей или любые другие живые существа… Любить других людей и пренебрегать родителями или любить птиц и зверей и пренебрегать человеческими существами не добродетель человечности» (Каббара Эккэн. Эккэн сэнсю).

Понимание семьи, выработанное в первые столетия феодализма, было совмещено с предписаниями буддизма.

Современная семья действительно оказалась наследием самураев, передавших потомкам энергию и деятельность, предназначенные для выполнения воинских обязанностей, которые на них возлагались. Больше, чем какой-либо другой класс, военные были склонны к стабильности и придавали особое значение наличию мужского потомства, поскольку внутри этой общности всегда не хватало воинов. Отношения между отдельными личностями начиная с эпохи Камакура точно так же оказались подчинены государственным законам и соображениям безопасности: семья зависела от нового вида деятельности, которая должна была обеспечивать ее благосостояние, в свою очередь, семья приобрела те нравственные ценности, которые актуальны и в наши дни.

Женщины, которые имели право наследовать должности и земли, нуждались в мужчине, который принимал бы на себя воинские обязанности, хотя, может быть, и временно, до совершеннолетия наследника. Верховная власть была сконцентрирована в руках главы семейства, который осуществлял связь с правительством сёгуна. Именно глава семьи представлял перед правительством, и только он один, людей из своего рода. Для этих суровых воителей, всегда находившихся под угрозой вероятной мобилизации, плотские радости или хорошие манеры не имели большого значения; единственная спутница была одновременно супругой и матерью наследников. Конечно, бесплодность женщины делала проблематичным продолжение рода и вынуждала искать женщину, способную родить ребенка; но очень быстро (уже с XV столетия) утверждается лукавый обычай усыновления. Он появляется еще в период Нара, хотя применялся тогда исключительно в пользу единственного наследника мужского пола, но только в эпоху Камакура усыновление приобретает то значение, которое сохраняется и сегодня.

Моногамия, законная основа современной семьи, в Японии, следовательно, традиционно существовала уже на протяжении многих столетий в тех слоях, которые являлись наиболее важными для общества уже в силу своей многочисленности; в среде простонародья она существовала всегда, а по экономическим причинам единство в этом вопросе более или менее утвердилось и среди самураев. В эпоху Токугава двоеженство было не только запрещено, но и наказывалось с жестокостью, соответствующей уголовному праву эпохи, о чем нам сообщают романы Сайкаку (1642–1693): режим сёгуната старался контролировать демографическое равновесие в домах воинов. Кроме того, сильное влияние конфуцианского пуританства, которое пронизывало всю жизнь общества той эпохи, не разделяло, конечно, в этом вопросе морали даосизма. Таким образом, если рассматривать проблему с указанной точки зрения, нынешние законы без натяжек соответствуют обычаям эпохи Камакура.

Однако практика конкубината[26] сохраняется в Японии до сих пор, и если она не столь распространена, как на Западе, то, по крайней мере, более явная. Для того чтобы стать правителем по западному образцу, император Мэйдзи, например, вынужден был назначить официальную императрицу из числа своих супруг. Знаменитый Фукудзава Юкути (1834–1901), боровшийся с полигамией, понимал, что пытается взять хорошо укрепленный бастион: «Учение о моногамии не свидетельствует о педантизме. Я уверен, что большинство народа в нынешней Японии принимает его, и главным образом дамы высшего света, которые полностью на моей стороне. А потому я намереваюсь и впредь на протяжении всей моей жизни действовать, ставя целью уничтожение этого нездорового обычая. Неважно, с чем мне предстоит столкнуться. Я хочу попытаться сделать наше общество более приемлемым, по крайней мере хотя бы внешне» (Фукудзава Юкути. Автобиография).

Следовательно, сосуществовали две традиции, одинаково живучие. Образ жизни воинов всегда был противоположен образу жизни придворной аристократии или тех, кто принадлежал к их кругу. В этих семьях сохранялись более компромиссные дворцовые обычаи, особенно во времена расцвета императорского двора. У аристократа эпохи Хэйан была главная супруга, ее старший сын становился наследником рода. Но кроме того, на вполне законных основаниях имелось несколько официальных супруг второго ряда, как правило, это были младшие дочери из хороших семейств, отданные их отцами. К этим официальным супругам добавлялись женщины скромного происхождения — чаще всего из числа домашней прислуги, — удостоенные мимолетных милостей хозяина и родившие ему детей. Тем не менее высокое положение официальной супруги зафиксировано в том церемониале, который соблюдался в случае ее кончины: «В отношении главной супруги, если она умирает, полагается носить траурные одеяния, даже если у нее и не было ребенка. Однако если речь идет о матери даже нескольких детей, не следует соблюдать траур, потому что муж не надевает дважды траурных одежд для того, чтобы почтить супругу» (Ф. Жюон де Лонгрэ. Восток и Запад). Таким образом, для придворной аристократии фактически признавалось многоженство. Однако количество жен было не очень большим, поскольку здесь не возникли гаремы и не было евнухов, как в Китае.

Подчеркнутое превосходство старшей супруги фактически соответствовало китайскому обычаю, введенному сводом законов эпохи Тайхё (701) и эпохи Ёрё (718). В китайском праве положение супруги, чьи права были общепризнанны, отличалось от положения наложниц, не имевших особых прав. Подобная дискриминация никогда не практиковалась в Японии, и это скорее было связано с тем, чтобы защитить права женщины, каким бы ни был ее статус.

Тот, кто говорит о «семье», говорит и о «фамильном имени», было оно патронимическим или нет. Распространение гражданского состояния на все общество в Японии — явление недавнее, так как оно возникает не ранее 1867 года. До этого фамильное имя предоставлялось только семьям, принадлежащим к придворной знати, военному классу или тем семействам, которые были пожалованы специальным разрешением правительства (хотя они по-прежнему оставались простолюдинами). В отличие от западного общества в Японии император был на особом положении. У него так же не было имени, как и у самого бедного крестьянина (именно потому, что он считался наследником богов), а возвращение его многочисленных потомков к обычному человеческому статусу определялось именно тем, что они получали родовое имя, обычно по названию земли, на которой обосновывались. Общество, таким образом, разделялось: с одной стороны трудолюбивая безымянная масса, слуги, с другой — знать, которая ее защищала и представители которой обладали именем точно так же, как и реальной властью.

Под влиянием китайских обычаев избранная часть населения быстро поняла, что в ее интересах установить для себя достойные родословные: только они позволили бы прояснить сложные проблемы и избежать затруднений при наследовании высоких должностей при дворе и в правительстве. Это заметно отразилось уже в «Кодзики» (традиционно датируется 712 годом), затем в «Новом своде регистра семейств» (Синсэн содзи-року), опубликованном в 815 году. Таким образом, можно проследить, поднимаясь по шкале времени, генеалогии знатных родов до эпохи Хэйан. Отдельные личности распределены в этих генеалогиях по трем категориям: 1) потомки небесных и земных божеств; 2) потомки императоров и императорской династии; 3) иностранцы — так в ту эпоху назывались семейства, происходящие из Китая и Кореи. Поразительно то, что древность рода больше принималась во внимание, чем заслуги, так что сам император относился ко второму разряду, хотя при этом сущность его власти всетаки не оспаривалась. Конечно, эти заново созданные в IX веке генеалогии полностью вымышлены, и проверка степени их точности была бы затруднительной. Тем не менее важно, что предисловие к этому сборнику представляет ценный документ для понимания отношений, которые долго существовали среди семей японского высшего света. После сообщения о том, что в Японии обосновались первые корейские переселенцы — подлинные виновники превращения доисторической Японии в организованную страну, — автор продолжает так: «Во время правления Инкё (411–453) между тем семейные взаимоотношения были предельно запутаны. В результате был обнародован указ, согласно которому повелевалось, что лица, приносящие клятвы, будут подвергнуты испытанию кипящей водой. Те, кто приносил клятвы правдиво, оставались целыми и невредимыми, в то время как клятвопреступники были наказаны. Начиная с этой эпохи кланы и семьи были установлены и больше не осталось обманщиков. Реки потекли по своему руслу нормально…

Между тем в период, когда Когиоку (642–645) получил императорские регалии, провинциальные архивы оказались полностью сожжены и молодые и беззащитные люди не имели возможности доказывать собственное происхождение. Интриганы и могущественные удвоили свои ложные претензии. Тогда, в то время как император Тэнти был определен наследником, Эсэки, архивариус семьи Фуна, представил ко двору обугленные остатки архивов. В год металла и Лошади [670] родовые регистры были восстановлены и отношения кланов и семейств полностью прояснились. С этого времени пересмотр регистров всегда мог осуществляться время от времени правителями, которые наследовали друг другу…

В годы Тэмпё Сёхё (749–756) специальной милостью двора все иностранцы, которые подали прошение об этом, были пожалованы фамилиями. Имена, подобные именам японских семейств, были даны переселенцам; это повлекло значительные последствия, поскольку в дальнейшем оказалось неизвестно, какие именно семейства являлись по происхождению чужеземцами, а какие из них были коренного происхождения. И повсеместно находились выскочки, которые претендовали на то, что они происходят от высоких и могучих семейств, и чужеземные переселенцы из корейских королевств претендовали на то, что являются потомками японских божеств. По мере того как шло время и сменялись люди, почти никого больше не оставалось, кто знал бы истину…

В течение последнего периода лет Тэмпё Ходзи (757–764) споры по этому поводу оказались более многочисленными, чем когда бы то ни было. А потому некоторое количество знаменитых ученых было истребовано для того, чтобы составить регистр семейств. Между тем правительство столкнулось с определенными затруднениями еще до того, как работа была завершена наполовину. Ученые были распущены, и составление регистра не было возобновлено…

Наш ныне царствующий славный верховный повелитель [Сага, 809–823] пожелал, чтобы работа была возобновлена с того места, на котором она была приостановлена… Имена тысячи ста восьмидесяти двух семейств включены в эту работу… Этот труд не предназначен для развлекательного чтения… Являясь между тем ключом для отношений между людьми, он оказывается важным инструментом в руках нации» (Кёгаку соси).

Этот текст демонстрирует (вплоть до состава семейств), насколько японской цивилизации была присуща двойственность, в результате чего иностранные пришельцы, хотя и ассимилированные и почитаемые, в то же время (насколько возможно) отодвигаются в сторону и никогда полностью не сливаются с автохтонными элементами. В нем также показывается, что с началом идентификации семейных групп они фактически тесно связывались с ролью и рангом семьи в обществе. С эпохи Хэйан, благодаря кабанэ, то есть именам, происходящим от названий официальных должностей, становится понятным, почему старинные родовые имена (удзи) носит столь большое количество людей. Кабанэ указывали на то, что данное лицо являлось важным «винтиком» в обществе, в большей мере, чем имя, которое относилось к людям, связанным кровным родством. Люди скромного происхождения, не имевшие права на получение ответственных должностей, находившиеся вне политики, тем самым с точки зрения власти не нуждались в идентификации. Триумф демократии (свободной или авторитарной) обеспечил каждому члену общества имя, подтверждающее, таким образом, его гражданский статус. Однако следы старинных объединений вокруг феодала еще ощущаются во многих деревнях: там распространены только одно или два имени и поэтому фамилия пристраивается к местным кабанэ. Так прошлое соединяется с настоящим.

Длительное время японская семья могла казаться гигантской машиной, перемалывающей отдельных людей, основанной на подавлении слабых, в том числе женщин; тем не менее необходимо подчеркнуть ее подлинную или относительную мягкость. Японская цивилизация всегда колебалась между двумя полюсами. Она постоянно восхищалась китайской моделью, суровые правовые установления которой были отражением идеи этатизма,[27] которая в целом господствовала в стране. Однако японская цивилизация вынуждена была постоянно подчиняться необходимым условиям феодальной жизни. Последствия этой двойственности остаются ощутимыми в семейной организации, равно как и в организации управления. Если законы сохраняли видимость государственной мысли, то человеческие отношения выстраивались по феодальному образцу. Даже и сегодня в повседневной вежливости, требующей разговаривать с величайшей сдержанностью обо всем, что имеет отношение к своему собственному дому, и в иерархии отношений проявляется подчеркнутая архаичность. Ну и что из этого? Ведь свобода и счастье на уровне отдельных индивидов выражаются в очень личной оценке, связанной с простыми, порой незначительными ежедневными событиями.

Глава 5

ИМПЕРАТОР КАК ЯВЛЕНИЕ

Когда император Японии оставил недавно свои земли и свой народ, то он порвал с традицией, столь же древней, как и его страна: тэнно не покидал священной земли островов, даже на мгновение. Однако современный правитель император Хирохито[28] был вынужден пожертвовать традицией, повторив путешествие, которое он совершил во времена своей молодости, как напоминание о далеких временах, когда он был еще только наследным принцем. В наши дни, без сомнения, подобное решение не удивило бы никого. В Японии в то время шли дожди, так что японцы с юмором, но не без волнения говорили, что солнце, которое столь непривычно отсутствовало на японском небе в этот обычно мягкий период осени, возвратилось туда спустя две недели, когда вернулся император. Можно спросить, пошла ли на пользу императору, по мнению иностранцев, эта поездка по Европе? В западных странах, где глава государства, независимо от того, представительствует ли или обладает реальной властью, кажется оратором, пророком или просто очаровывает, он всегда производит то или иное впечатление. Мог ли получить сдержанный японский повелитель хоть какой-нибудь шанс на то, чтобы его оценили? Комментарии печати были малочисленными и в целом не слишком восторженными. Воспоминания о последней войне еще свежи; призраки мертвых, погибших во имя патриотизма и императора, составляли его скорбный эскорт.

Несмотря на новые времена и демократическое законодательство, император все еще не считается таким же человеком, как все остальные. Он не принадлежит и к таким королевским династиям, представители которых по старинной привычке общаться с народом становились его «хорошими знакомыми». Король Франции рождался и умирал публично, до сих пор не без умиления упоминают о народных толпах, которые спешили в Версаль в определенные дни, для того чтобы увидеть, как король ест. Но император Японии, даже оказавшись среди обычных людей, как это вдруг с ним случилось в момент поражения в 1945 году, остается существом за пределами общества; если он и не является больше живым богом, то не стал и первым среди граждан.

Между тем свидетельства о его повседневной жизни широко опубликованы; высокие человеческие качества императрицы заставили любить императорскую чету как семью, которая, благодаря своему стремлению к простым семейным радостям, старается соответствовать лучшим традициям своего народа. Но император и сегодня, как некогда, ускользает от общего правила. Он не представляет, как наши европейские короли — вершина иерархической постройки — были уничтожены или отменены. Его существо — одновременно духовное как воплощение национального духа и материальное как воплощение японской земли — представляет собой посредника между людьми и неизвестностью того, что находится по другую сторону бытия. В нем заключается все непостижимое; это человеческий образ, воспринявший дух Японии, подобно тому как в каждом синтоистском храме бог скрывается в особенных предметах — мече и зеркале, двух непременных атрибутах императорской власти. Несмотря на частые (чтобы не сказать постоянные) попытки иностранных теоретиков истолковать императорскую власть, император Японии остается неотъемлемым элементом синтоизма: является ли он богом или нет, является ли он человеком или нет — совершенно неважно, так как в этом вопросе не может быть антиномии.