Статьи

— Разрешите, товарищ майор?

Чистяков слегка нахмурил брови:

— Опять со своей просьбой?

— Опять, товарищ майор.

— И опять я вам скажу: нет. Нет и нет!

— Разрешите сказать, товарищ майор?

— Можете не говорить: все, что вы мне скажете, мне известно. — И заметив выражение огорчения и смущения на лице лейтенанта, спросил, слегка улыбаясь: — Наверное, опять письмо от товарища получили?

— Получил, товарищ майор. Александров сбил еще два фашистских самолета.

— И вам завидно… — Он подошел к летчику, положил руку на его плечо, заговорил отечески ласково: — Поймите, ведь надо же и здесь кому-то работать. Ведь и здесь вы делаете большое и важное дело. Вы должны гордиться тем, что ваши ученики великолепно сражаются с врагами. Идите, товарищ лейтенант, не будем больше говорить об этом. Я очень сочувствую вам, но ничего не могу сделать.

Лейтенант вышел.

— Вот видите, — обратился ко мне Чистяков, — хочет на фронт. И не он один меня ежедневно осаждает такими просьбами, особенно после того, как несколько летчиков, вышедших из нашей школы, получили звание Героя Советского Союза. Я прекрасно понимаю их патриотический порыв, но ведь и здесь эти люди необходимы.

Я познакомился с этими людьми в тот же день, видел их работу, видел их учеников, молодых и решительных людей, постигающих мастерство высшего пилотажа. Закончив обучение в школе, летчики перед отъездом на фронт отдыхают несколько дней в санатории. Здесь я провел с ними в дружеской беседе весь вечер, слушал, как горячо они говорили о будущих встречах с врагом и о своих несомненных победах. И я был убежден: не поздоровится тем гитлеровским псам, которые с ними встретятся. Об этом можно сказать с уверенностью. Об этом говорят боевые дела летчиков, вышедших из школы Чистякова. Об этом говорит хотя бы такой знаменательный факт. Тамбовские колхозники собрали средства, на которые были закуплены самолеты для авиаполка. Все летчики на этих самолетах были учениками Чистякова. На фронте они сбили семьдесят три фашистских самолета, потеряв при этом только четыре своих.

Родина

Когда кипели бои в верховьях Дона, многие офицеры и рядовые, проходившие селом Ново-Животинное, помнят, вероятно, такую картину. На улице около домика с фруктовым садом стоял небольшой стол, на нем — бинты, флакон с йодной настойкой, фарфоровая кружка. За столом на табурете сидел сухощавый старик с седыми усами. Возле него стояло ведро, наполненное водой. Воздух и земля сотрясались от орудийных выстрелов, за Доном горели деревни и села, тучи дыма расплывались по небу; жители, села прятали, зарывали в землю имущество, зерно, а многие, бросая свое добро, бежали от приближающегося огненного шквала, — страшная, но уже ставшая привычной для защитников родины картина войны. Но вот этот старик, по-домашнему сидевший за столом, был для них непривычным явлением. И необычно было слышать его спокойно-ласковый голос:

— Водицы холодненькой не хотите ли?

Люди, истомленные жарой, опаленные горячим дыханием боя, черпали кружкой воду и жадно пили, потом кивали головой в ответ на добрую улыбку старика и говорили:

— Спасибо, папаша! Сладка твоя вода. Вот уж спасибо!

Если к столу подходили раненые, старик смазывал их раны йодом и очень умело делал перевязку.

— До санбата дойдешь, а там получше перевяжут.

— Спасибо, папаша!

И шли дальше, иногда оглядывались на необычайного старика и благодарно махали рукой.

Когда ведро опорожнялось, старик неторопливо шел к колодцу и снова сидел за столом, радушно предлагая:

— Водицы холодненькой не хотите ли?

Многие, вероятно, помнят этого незнакомого старого человека, быть может не раз вспоминали его щедрую кружку воды и думали: «Кто был этот папаша и где-то он теперь?»

Это был старый учитель Владимир Федорович Ильинский. Я встретился с ним осенью 1943 года в городе Тамбове, где он работал заместителем заведующего областным отделом народного образования. Он говорил мне о возрожденном и погибшем селе, о родине.

— Родина!.. Это слово самое близкое нам и самое любимое нами. Каждый из нас по-разному представляет себе родину. Для одних родина — завод, большие цеха, рабочий поселок; для других — изба на краю деревеньки и белая березка за избой; для третьих — горы, быстрые реки, облака, лежащие на скалах; для четвертых — бескрайные ковыльные степи и на них табуны лошадей, отары овец. Велика наша страна, и многие национальности населяют ее. Каждый из, нас по-своему представляет себе родину — ту землю, на которой он родился, вырос и которую оставил, уходя на войну. Это так, но я твердо убежден в том, что это узкое понятие слова «родина» сейчас безгранично расширилось. Для человека, выросшего в горах, степи так же стали родиной, а для человека, выросшего в степях, родиной стали горы. Я уверен, что это произошло с каждым, кто побывал в боях и видел, в какие развалины немцы превращают наши города и села. Так произошло и со мной…

Я много лет работал в селе Ново-Животинном. Об этом селе можно было бы написать чудесную повесть. Стояло оно на левом берегу Дона, в двадцати трех километрах от Воронежа по Задонскому тракту. Тридцать пять лет назад в этом селе работал земским врачом Шингарев, впоследствии член государственной думы при царском правительстве. На основе медицинского и бытового обследования крестьян он пришел к выводу, что это село обречено на вымирание. По его данным, к 1920 году ни одного жителя не должно остаться в этом селе. Ему казалось, что нет таких сил и возможностей, чтобы предотвратить эту гибель. И в самом деле: в каждой избе была нужда, в каждой семье было горе. Крестьяне голодали, болели туберкулезом и сифилисом. Женщины изнывали в непосильной работе, мужчины заливали горе вином, на завалинках плакали истощенные, рахитичные дети… А в 1935 году в Ново-Животинное приехал профессор Ткачев. Он знал, что жители этого села были обречены на вымирание, и решил проверить: как же живут они при советской власти? То, что увидел профессор, поразило его. Медицинское обследование крестьян показало, что никаких следов вымирания не осталось, исчезли туберкулез и сифилис в возрожденном селе. Это было похоже на чудо, но чудес в наше время не бывает, и мы не верим в чудеса. Чем же объяснить, что обреченное на гибель село возродилось, оздоровело, разбогатело? Объясняется это заботой Советского правительства о гражданах своей страны, заботой о их духовном развитии и материальном благополучии. Во времена царизма в селе было только одно культурное учреждение — маленькая школа, где обучалось сорок детей. А перед войной в Ново-Животинном мы могли бы залюбоваться прекрасным зданием среднего учебного заведения, вмещавшего в своих стенах 600 человек учащихся. Кроме того, в селе были: педагогический техникум, родильный и детский дома, детский сад, амбулатория, аптека, биологическая станция, изба-читальня с большой библиотекой. Все это создавалось на моих глазах, и я видел, как возрождалось и крепло Ново-Животинное. Я полюбил это село и считал его своей родиной. Я отдавал ему все свои силы и все свои знания. Я сорок лет проработал педагогом. Правительство наградило меня медалью «За трудовую доблесть», а местные власти подарили мне дом с земельным участком. На этом участке я развел сад и думал в тишине и спокойствии прожить здесь остаток своих дней. И вдруг разразилась война. Полчища современных гуннов вторглись в нашу страну. Они все ближе и ближе подходили к Дону, и мы с каждым днем все сильнее и сильнее ощущали горячее и смрадное дыхание войны. И вот наступил день, когда враги захватили село Хвожеватое на противоположном берегу Дона и начали бить из орудий и минометов по Ново-Животинному. И я видел, как разрушалось все, как взлетела на воздух амбулатория, сгорел родильный дом, объятые пламенем, испепелялись больница и техникум. Вы понимаете, какая ненависть к фашистам горела в сердцах крестьян, — ведь гибло все, что спасло их от вымирания. Многие из них стали партизанами. Я вместе с другими педагогами ушел в истребительный отряд и несколько месяцев пробыл в тылу врага. Потом я заболел, был отправлен в наш тыл и вот теперь работаю здесь. Много видел я разрушенных сел и городов, расстрелянных мирных жителей, видел следы такого варварства, перед которым содрогнулись бы гунны и орды Чингисхана. Вот тогда-то я и почувствовал, что «родина» — такое огромное слово, которое включает в себя не только село Ново-Животинное. Ведь за годы советской власти города и села нашей страны росли, оздоровлялись, начали жить по-новому, а теперь многие из них превращены в развалины. И родиной стал для меня каждый клочок земли, на который вступала моя нога; и горы, и степи, и леса — все это моя родина…

После я побывал в Ново-Животинном, вернее на том месте, где стояло село. От села ничего не осталось. Я видел груды обгорелых бревен, кучи кирпичей, изрытую, опаленную землю, и слезы туманили мой взгляд… Мне шестьдесят два года, но любовь моя к родине сейчас сильнее, чем когда-либо. Родина, родина!.. Когда я слышу это слово, мне снова хочется взять винтовку, уничтожать врагов и отдать за родину последнюю каплю своей крови…

Столетний партизан

В январе 1944 года Василию Исааковичу Талашу исполнится сто лет. Родился он в деревне Белки, Петраковского района, потом перебрался в деревню Новоселки, где и жил, занимаясь сельским хозяйством последние восемьдесят лет, пользуясь огромным уважением! всех знающих ею. А знает деда Талаша почти вся Белоруссия. Уважают его не только за долголетие, но и за многие славные и героические дела, совершенные им.

В годы гражданской войны, когда молодая советская республика боролась за свое существование, Василий Исаакович Талаш был одним из участников этой борьбы. Было ему в то время более семидесяти лет, но преклонные годы не охладили горячего сердца этого человека. На заре своей жизни застал он крепостное право, видел бесправие и на себе испытал тяжелый гнет царизма, придавивший народы России. И когда сброшен был этот гнет, когда народ, порвавший цепи рабства, поднялся на борьбу за свободу, Талаш организовал партизанский отряд и встал во главе его. Семидесятилетний командир, воюя в тылу белогвардейцев, прошел со своим отрядом от Кременчуга до Киева и в жестоком! бою разгромил большую часть белых на переправе через реку Припять. За славные боевые дела правительство наградило деда орденом Красного Знамени.

Закончилась гражданская война. Талаш вернулся на родину. Жена его умерла, и очень горевал дед, потеряв верного спутника в своей жизни. Но одиноким он себя не чувствовал, было у него два сына и две дочери, двадцать два внука и около тридцати правнуков. Мог бы он жить спокойно, без нужды, окруженный любовью детей, внуков и правнуков, но неугомонный дед не хотел сидеть на печи. Поступил он на работу бакенщиком, зажигал сигнальные огни на реке Припять. Ранними утрами и туманными вечерами плавал он на челне и в тишине вспоминал прошлое. Казалось ему, что прошли и никогда не вернутся грозовые годы и что теперь ничто не может нарушить его спокойную жизнь.

Но неожиданно загремела новая гроза, — вероломно и предательски напали гитлеровцы на Советскую страну. В Белоруссии закипели невиданные доселе бои. Летом 1941 года враги заняли деревню, где жил Талаш. Нашлись предатели из бывших кулаков, которые не забыли, как дед боролся против них в годы гражданской войны. Они сообщили фашистам, что Талаш — командир партизанского отряда. Но враги не поверили этому, невероятным казалось им, чтобы этот почти столетний старик мог быть партизаном. И все же Талашу было приказано под угрозой расстрела, чтобы он никуда не смел отлучаться из деревни, а его родственникам и односельчанам приказали неотступно следить за ним.

В это время в лесах и болотах Белоруссии уже начали взлетать на воздух мосты и железнодорожные составы, взорванные партизанами. Слухи о партизанах доходили до Талаша, и снова его сердце загорелось неугасимым: желанием встать в их ряды и, как четверть века назад, громить врагов свободы и родины. Дед выходил во двор, с тоской смотрел на лес, такой желанный и близкий, хранящий в своих чащах отряды патриотов. Но деда никогда не оставляли одного. Оберегая Василия Исааковича, при нем всегда находился кто-либо из его родственников или знакомых. И в родной избе дед чувствовал себя, как в клетке. Так прошли осень, зима, прошла весна 1942 года, и наступило лето. Однажды родственники ушли из избы, и дед остался один.

Воспользовавшись случаем, он надел сапоги, теплую куртку, осторожно оглядываясь, проскользнул задворками и ушел в лес. Лес дохнул на него знакомым запахом смолы, прикрыл зелеными рукавами елей, и старик словно помолодел. Он шел, радуясь своей свободе, и думал: «А партизан я обязательно разыщу!» Неожиданно послышались выстрелы. Талаш лег на землю, осторожно подполз к дороге и увидал отряд полицейских. Они шли, стреляя по сторонам из автоматов. Дед знал, что отряды партизан иногда появляются недалеко от деревни Новоселки и гитлеровцы время от времени «прочесывают» лес и кустарник у дорог огнем из автоматов. Несколько пуль просвистало над головой Талаша, и этот посвист смерти живо напомнил ему боевые дни гражданской войны. И как боевой конь, заслышав призывный звук трубы, не может устоять на месте, так и старик с трудом сдерживал нетерпение скорее встать и бежать, бежать лесом, скорее разыскать партизан. Полицейские прошли, и выстрелы затихли. Талаш, удвоив осторожность, двинулся дальше. Ночью он прошел двадцать пять километров и пришел в деревню Куручичи, где постучался в первую попавшуюся избу. Женщина открыла дверь и, узнав деда, изумленно всплеснула руками:

— Дед Талаш! Ты как сюда попал?

Дед знал, что из этой деревни много крестьян ушло в партизаны, что ненависть к врагу невидимым и неугасимым пожаром горит в этой деревне, и не боясь ответил:

— Ищу партизан. Где у вас партизаны?

И на другой день в эту избу явились двое вооруженных партизан. Крепко обняли и расцеловали они Талаша, сказали:

— А у нас только о тебе и разговор. Помним мы, как ты в гражданскую войну отряд организовал, как воевал… Только, думаем, стар стал Талаш, ушли его годы.

— А нет, не стар еще, — ответил дед. — Силы у меня еще хватит, могу я еще помощь оказать. Ведите меня в главный штаб.

Партизанское движение в Белоруссии к этому времени настолько разрослось, что были целые районы, куда оккупанты не осмеливались показываться. И вот повезли деда на лошадях из одной деревни в другую, через леса и болота и привезли, наконец, в глухое место, где находился партизанский штаб. Десятки людей окружили Василия Исааковича, обнимая и целуя его, — ведь каждый в этом районе знал Талаша и гордился им. Они любовно смотрели на этого невысокого деда, с покатыми плечами, с небольшой, будто литой из серебра бородкой, ласково улыбались, встречая его внимательный и зоркий взгляд.

Дед Талаш целый месяц жил среди партизан. Больные ноги не давали ему возможности принимать непосредственное участие в боях. Но не менее важную работу вел дед среди партизан и крестьянства Белоруссии. Прошлый опыт партизанской жизни помог ему в организации новых партизанских отрядов. Он ездил из деревни в деревню, из села в село, и каждый его приезд давал десятки новых бойцов для партизанских отрядов. Много хороших боевых советов дал Талаш и партизанским командирам. И снова, как и четверть века назад, имя Талаша, столетнего деда, вступившего в ряды защитников родины, загремело по Белоруссии. А когда нужно было послать в Москву представителя от партизан с докладом об их борьбе и с просьбой о помощи, единогласно решено было послать деда. Самолет примчал Талаша из вражеского тыла в столицу Советской страны. Здесь правительство наградило Василия Исааковича медалью «Партизану Отечественной войны» первой степени и, дорожа им, не пустило обратно в Белоруссию. Но и в Москве дед не остается без дела. Он ездит на заводы, фабрики, в колхозы, выступает перед микрофоном, рассказывая о славных подвигах партизан…

В лесах Белоруссии в партизанских отрядах вместо Талаша теперь воюют два его сына, и старшему из сыновей, Даниле, 69 лет.

Разве можно победить такую страну, где все, начиная от юношей и девушек и кончая столетним дедом, встали на борьбу с врагом за честь и свободу своей родины!

Русский матрос

Каждый раз, когда речь заходит о матросах, мне невольно вспоминаются слова адмирала Нахимова, говорившего своим офицерам:

«Матрос есть главный двигатель на корабле, а мы только пружины, которые на него действуют. Если мы не себялюбивы, а действительно слуги отечества, то мы и в матросе воспитаем сознательность в исполнении долга, смелость и геройство».

Вот золотые слова, данные для характеристики матросов и громадной их роли на корабле. Передовые флотоводцы хорошо это понимали. И всегда, когда матросами руководило разумное и любимое командование, — на поле брани они творили чудеса. С ними двести с лишком лет назад Петр I одержал при Гангуте неслыханную победу. Наш флот состоял из галерных гребных судов. У противника были линейные корабли. И враг не только был наголову разбит, но десять его судов и сам адмирал попали в плен. Это была первая победа нашего флота, положившая начало его славному будущему.

Так же ярко матросская доблесть выявилась в войне с французами в 1799 году. Крепость Корфу в Ионическом архипелаге, служившая основной базой французских морских и сухопутных сил, считалась неприступной. До этого никто не осмеливался штурмовать ее. И только наш гениальный флотоводец Ушаков решился на это. Его не останавливало ни то, что он имел эскадру из плохих кораблей, ни то, что на стороне противника было численное превосходство в людях и материальной части. Он мог надеяться только на свое мастерство в сражении и на неустрашимую храбрость своих подчиненных, значит, в основном, матросов. Высадив на сушу десант, он открыл с эскадры ураганный огонь по крепости. И через два дня под натиском русских моряков эта неприступная твердыня сдалась. Слава о русских матросах прогремела на весь мир.

Умели воспитать матросов, привить им чувство патриотизма и пробудить в них силу воли к достижению намеченной цели такие адмиралы, как Сенявин, Нахимов, Корнилов и другие лучшие представители нашего флота.

Самопожертвование, любовь к родине, к своему флоту, презрение к смерти, бесстрашие перед сильным врагом — вот основные черты русских моряков, которые они всегда проявляли в сражениях на морях и на суше. Их славные традиции передаются из поколения в поколение и никогда в них не заглохнут.

Это особенно ярко показала Севастопольская оборона, в свое время изумившая все цивилизованные народы. Соединенные нации, несмотря на громадное преимущество в живой силе и технике, одиннадцать месяцев бились против севастопольской крепости и хорошо поняли, на что способны русские матросы. Со слезами на глазах, с зубовным скрежетом моряки потопили родные корабли у входа в гавань, чтобы преградить путь неприятельскому флоту, и переселились на берег. Но и здесь, на суше, на бастионах, как и на воде, они являли собой образец воинской доблести. Имена простых матросов покрылись неувядаемой славой. В памяти народа не померкнет имя легендарного матроса Кошки. О его сказочных подвигах я слышал, будучи еще мальчиком, в глухом селе, когда я еще совсем не читал книг. А сколько было в Севастополе менее известных матросов, но показавших себя настоящими героями! Сколько было таких безвестных героев во всей истории русского флота!

При Цусиме после дневного боя наш броненосец «Орел» был совершенно изувечен. Центр тяжести на нем переместился. По заключению трюмных инженеров, броненосец мог выдержать крен не более восьми градусов. А он при крутом повороте давал крен до двенадцати градусов. Была темная ночь. «Орел» с девятьюстами человеческих жизней шел во Владивосток, рискуя каждую минуту перевернуться. Нужен был герой, чтобы спасти положение. Таким оказался рулевой, боцманмат Копылов, плотный и смуглый сибиряк с жесткими усами. Это был лучший рулевой, знавший все тонкости своей специальности, хорошо освоивший все капризы судна при тех или иных поворотах. Все его лицо было исцарапано мелкими осколками. Кисть правой руки была наспех обмотана ветошью: ему оторвало в дневном бою два пальца. С утра, как только появились на горизонте японские разведочные крейсеры, он занял свой пост и, хотя потерял много крови, бессменно стоял перед компасом, словно притянутый к нему магнитом.

По ходу событий эскадренный миноносец «Быстрый» вынужден был выйти из боя и отправиться к берегу, чтобы спасти команду. Он сел на мель довольно далеко от суши. Решено было взорвать судно — иначе оно достанется врагу. Для этого в патронный погреб провели бикфордов шнур. Командир обратился к команде с вопросом: не найдется ли охотник выполнить его распоряжение. На это сейчас же отозвался минный квартирмейстер Галкин. Это был тихий и скромный, исполнительный человек, ничем не выделявшийся среди других ни во время похода, ни в бою. Осенью кончался срок его службы. Казалось бы, главные его интересы должны сводиться к тому, как бы скорее попасть в родную семью. Все посмотрели на него с изумлением. Они хорошо понимали, что взорвать судно, находясь на его палубе, — это значит иметь только один шанс из ста на спасение. Когда люди с «Быстрого» добрались до берега, Галкин поджег бикфордов шнур и, убедившись, что все идет ладно, бегом направился на носовую часть судна. Здесь один конец заранее приготовленного пенькового троса он прикрепил к дверной стойке, а другим опоясал себя. Вскоре раздался страшный взрыв. Миноносец превратился в развалины. Матрос Галкин чудом остался в живых.

Если я рассказываю об отдельных героических личностях из команды того или иного корабля, это не значит, что остальные матросы вели себя во время боя с прохладцей. Например, крейсер «Светлана», бывшая яхта царского дяди, Алексея Александровича, совершенно не приспособленная к бою, сражалась против превосходящего врага до последнего снаряда, хотя и была заранее обречена на гибель. Кто может сказать, сколько было на ней героев из матросов? Крейсер «Дмитрий Донской» бился с шестью напавшими на него неприятельскими крейсерами и два из них вывел из строя. И только потом; уже, исчерпав все свои боевые средства, он открыл кингстоны и погрузился в морскую пучину. Тут были все герои, начиная с командира и кончая рядовым матросом. Крейсер «Варяг» из первой эскадры один сражался против целой неприятельской эскадры. Весь избитый, он вернулся в гавань и здесь был потоплен экипажем, который предпочел гибель позорному плену. Таковы были на нем люди. Недаром до сих пор вся наша страна поет о них песню.

Отличились наши моряки и в мировую войну 1914–1918 годов. На море немцы были намного сильнее нас, и все же сколько они ни старались завоевать наши порты на Балтике, ничего не добились. Всюду они встречали с нашей стороны такой убийственный отпор, что их морские силы разбивались о наш флот, как волна о гранитный утес.

Кто только у нас не знает, какими смелыми и настойчивыми бойцами показали себя матросы в гражданскую войну! На фронте, там, где только они появлялись, всегда успех был обеспечен. В свое время много писалось о таких героях, как Маркин, первый организатор Волжской флотилии, Полунин и Берг, первые комиссары Астрахано-Каспийской флотилии. Большой славой и известностью пользовался Железняков (по песне: Железняк). На своем бронепоезде он вносил панику в ряды тех, кто хотел подавить поднявшийся народ. Все эти герои погибли, но имена их навсегда останутся в истории русской революции.

Мужество матросов всегда пленяло мое воображение. Откуда берутся такие бесстрашные и лихие люди? Ведь наряду с моряками, выросшими на берегу моря, попадают на флот и другие — из таких мест, где нет никакой речки и где можно увидеть воду только в колодцах или в лужах во время дождя. И все же они, прослужив на корабле два-три года, совершенно изменяются — становятся боевыми матросами.

Это бесстрашие отличало русских людей еще в те времена, когда они впервые вышли на своих утлых ладьях в море. Можно только представить себе, какие удары испытывали они от бури, плавая на галерных судах. А взять парусный флот. Налетит шквал с дождем. Забушует океан. Корабль мечется в грозных объятиях волн.

Вокруг грохочущая и беспросветная ночь. Кажется — все злые силы, какие есть на свете, обрушиваются на моряков. Начинается напряженная работа. Матросы, разбуженные от сна, лезут по вантам на мачты, чтобы закрепить паруса. Нужно спешить, иначе шквал может сломить мачты или даже совсем опрокинуть корабль, и тогда — всем гибель. И вот на головокружительной высоте, в непроглядной темноте, не думая о своей жизни, они работают в обнимку со смертью. Хлещет дождь, точно розгами, а ветер вырывает из рук мокрый парус, из-под ногтей сочится кровь. Но матросы не поддаются и защищают свой корабль, словно крепость.

Не легче бывает и на шлюпке, когда буря застигает ее в море. Впервые я испытал это, будучи молодым гребцом, на четырнадцативесельном баркасе. Мы отправились в Ревель с утра и, принимая там различные машинные принадлежности, провели почти целый день. Возвращались на свой корабль уже вечером. За это время разразилась буря. Как только мы вышли из гавани, наш баркас вздыбился, словно испуганный конь. С ревом рвал ветер. Над нами низко клубились темные, грязные тучи, похожие на дым, как будто все небо загорелось, но еще не пробилось пламя. Вся поверхность моря находилась в неистовом движении. Вырастали, пенясь и обдавая брызгами, водяные бугры. Наш баркас лез на волну медленно, но тут же, перевалив через ее хребет, спускался в кипящую пучину. Замирало сердце… Но все гребцы сознавали, что нужно работать, если хочешь еще пожить на свете. Боцманмат, управляя рулем, свирепо вращал зелеными глазами и, сопровождая свои слова отъявленной руганью, орал на нас хрипящим басом:

— Навались, окаянное племя! Не матросы, а медузы на цыпочках! Душу выбью из вас, как пыль из угольного мешка!

Мы сами хотели заглушить в себе страх и со всей силой наваливались на весла. Но каждый раз, когда перед нами, словно сказочное чудовище, вырастала пучеглазая волна, рыча и потрясая встрепанной белой гривой, мне казалось, что я доживаю последние секунды. Все это было похоже на то, как будто мы шли в атаку против сильнейшего врага.

Такое впечатление у меня осталось от первого столкновения с морской стихией. И лишь впоследствии, плавая на кораблях, я понял — то был только средний шторм, и напрасно я тревожился за свою судьбу. Потом мне приходилось переживать настоящие бури, когда судно действительно находилось под угрозой катастрофы. И все-таки это уже не страшило меня, как первый раз, и я, как и мои одногодки, перестал ощущать в каждой волне приближение неминуемой смерти.

Вот почему у матросов, прослуживших год-другой во флоте, появляются такая отвага и удаль. Сама морская обстановка требует от них в опасные минуты смелости и решительности. Отсюда понятно, что товарищи могут простить матросу все, кроме трусости, ибо от его поведения во время боя зависит жизнь всего корабля.

В Великой Отечественной войне против фашистских захватчиков доблесть наших краснофлотцев проявилась особенно ярко. В этой войне советские воины защищают свою родину, свой народ. Отечественная война зажгла в душе каждого советского человека неугасимую потребность отдать все материальные и духовные силы для защиты родины. Многие тысячи скромных и незаметных прежде людей превратились в героев, имена которых известны теперь каждому. В одной из первых шеренг этих героев находятся и наши краснофлотцы.

Ханко, Одесса, Севастополь и Сталинград показали всему миру величие духа советского моряка, его горячую любовь к родине и богатырскую неустрашимость.

О героях Ханко, славных гангутцах, знают все. Такие имена простых моряков, как Петр Сокур, Михаил Копытов и Василий Комолов, прогремели на всю страну. Но эти имена не одиноки, — они только яркие звезды в многочисленном созвездии героев.

Герои Ханко сражались, как львы. Тридцать шесть наступлений выдержали они, полмиллиона снарядов и мин упало на их головы, но гангутцы стояли до конца и до конца остались непобежденными.

Краснофлотец Моисеев во время десантной операции вел под обстрелом шлюпку с ранеными. Воздушная волна от разрыва снаряда выбросила Моисеева из шлюпки. Раненых понесло к вражескому берегу. Несколькими взмахами Моисеев догнал шлюпку, ухватился за киль и потащил ее к берегу. Он сам! с трудом держался на воде, но сознание, что он спасает раненых товарищей, придавало ему силы. Одной рукой он греб, другой тянул за собой шлюпку. Дотянув ее, наконец, до более мелкого места, он вывел ее из обстреливаемой зоны.

Так сражались не только герои легендарного Ханко. Можно написать героическую повесть о подвигах трех черноморцев, проявивших безумную отвагу и спокойный ум во время десантной операции у Новороссийска. Это был боевой расчет носового орудия катера. Состоял он из командира орудия и парторга катера старшины 2-й статьи Константина Сапожникова, наводчика краснофлотца Василия Терехова и подносчика снарядов краснофлотца Виктора Алеева.

Катер их горел от кормы до носа. А боевой расчет, невзирая на бушующее пламя, стрелял по врагу до последнего снаряда. Их считали погибшими. Но герои не погибли. Захватив гранаты, пулемет и наган, они прорвались сквозь пламя и бросились в воду. Вплавь они добрались до берега и влились в десант. Шесть дней они бились с врагом. Пробиваясь к своим, они прятались от фашистов почти в их квартирах и за это время уничтожили десять гитлеровцев и принесли с собой трофеи и ценные документы. Смелость сочетается у наших моряков с находчивостью и смекалкой, с железной выдержкой и выносливостью. Матрос никогда не растеряется — ни во время шторма, ни в бою.

Славные традиции и боевые подвиги предков зажигают сердца потомков огнем былой славы, неустрашимости и презрения к смерти.

Защищая Черноморское побережье от вторжения оккупантов, краснофлотец Иван Прохоров побывал в небольшом селении, Архипо-Осиповке. Там, почти у самого берега моря, он увидел старый небольшой чугунный памятник русскому солдату Архипу Осипову. Он узнал также, что здесь когда-то было укрепление, которое защищал небольшой отряд наших воинов. Однажды на это укрепление напал вдесятеро сильнейший враг. Бой шел на уничтожение. Как львы, дрались русские воины, но подавляющая сила врага брала верх. Враг уже ликовал и стремился овладеть боеприпасами, которые хранились в пороховом погребе. В это время рядовой солдат Архип Осипов с факелом в руке вошел в пороховой погреб и взорвал его. Герой погиб, но вместе с ним взлетело на воздух все укрепление с тысячами наседающих врагов…

Подвиг Архипа Осипова поразил Ивана Прохорова бесстрашием и чистотой жертвы. Пламя, в котором взорвалось и сгорело сердце предка, воспламенило сердце потомка. В десантном отряде морской пехоты Прохоров шел на штурм Новороссийска. Он одним из первых ворвался в город и очищал от врага важнейшие опорные пункты. Но вот путь преграждает минное поле. Задержка в штурме могла дать врагу возможность оправиться и взорвать электростанцию, путь к которой преграждало минное поле.

— Ждать больше нельзя, товарищи, — твердо сказал Прохоров. — Саперы заняты, и нам их не дождаться. Я иду вперед, а вы дожидайтесь, когда взорвутся мины. Кто останется в живых, пусть передаст, что краснофлотец Иван Прохоров выполнил свой долг до конца…

Прохоров; кинулся вперед. Через минуту раздался взрыв. Не теряя ни минуты, краснофлотцы устремились в коридор, проложенный в минном поле, и электростанция была взята.

Краснофлотец Черноморского флота Иван Прохоров выполнил свой долг до конца.

Бесчисленны подвиги русских матросов. Каждый шаг, каждое движение их говорит о львиной храбрости, самопожертвовании и неугасимой ненависти к врагу. Пренебрегая опасностью и презирая смерть, они несут врагу месть за разрушенные города и села, за кровь и слезы женщин, стариков и младенцев. Народы Советского Союза не забудут моряков-героев: на всех языках о них будут слагать богатырские былины и петь песни. Советские моряки будут жить в этих былинах и песнях неумирающими символами великой бескорыстной жертвы, любви к родине и безграничного стремления к ее счастью и свободе.

Даже старики поднялись

В Белоруссии на многие километры раскинулись дремучие леса, непроходимые болота и топи. Человек, впервые попавший в эти места, может заблудиться и погибнуть в непроходимых дебрях. А Никите Шешко эти урочища знакомы, как свой родной дом. Много лет работал он лесником и жил в деревне Гастино, Стародорожского района, Минской области. Зимой и летом, днем и ночью без компаса мог он пройти лесами и болотами. По солнцу, звездам, муравьиным кучам, ветвям деревьев он безошибочно определял, где юг и север, где восток и запад. Был знаком каждый звук и каждый запах лесных чащ.

Восемьдесят один год было Никите, когда началась война. Давно подготовившись к войне с Советским Союзом и вероломно напав на него, гитлеровцы продвигались вперед. Красная Армия отступала, сдерживая чудовищный натиск врага. Фашисты думали внезапным нападением разгромить советские войска и, стремительно пройдя Белоруссию и Смоленскую область, овладеть Москвой, но каждый километр приходилось брать с боя. Кровопролитные, упорные бои гремели в тихой Белоруссии. Один такой бой произошел около разъезда Верхучино, недалеко от деревни, где жил Шешко. Спустя день после бой Никита пришел на это место, увидал изрытую снарядами землю и на земле разбросанные немецкие и русские винтовки, гранаты, ящики с минами и патронами. Бой, как гроза, прошел этим местом! и теперь громыхал где-то вдали. Увидав разбросанное оружие, Никита подумал: «А ведь это может пригодиться». Он подобрал несколько винтовок, отнес их в лес и спрятал, зарыв в муравьиную кучу. С того дня, пользуясь каждым удобным моментом, он подбирал винтовки, гранаты, ящики с минами и патронами. Однажды ему удалось унести и спрятать три пулемета. В муравьиных кучах, в лесных чащах, в болоте прятал Шешко вооружение и даже опускал его на дно реки возле берега, тщательно заметив место.

Гитлеровцы оккупировали Белоруссию, но война в ней не прекратилась: на место отошедшей Красной Армии встали отряды партизан. Они множились с каждым днем, не давая покоя врагу, они взрывали мосты, железнодорожные составы, нападали на гитлеровские гарнизоны. Трудно было захватчикам бороться с партизанами, которые в любой момент могли скрыться в лесах и болотах, куда враг не решался пойти. Нередки были случаи, когда партизаны отступали в бою и, заменив фашистов в лес, внезапно окружали и истребляли их. В деревнях и селах оккупанты следили за каждым человеком, никому не разрешалось выходить из деревни. Такое разрешение в деревне Гаетино было дано только одному Никите Шешко, так как он по роду своей службы должен был обходить лес. Они даже строго наказали Никите: если он узнает, что в лесу прячутся партизаны, то немедленно должен сообщить об этом гитлеровскому командованию. И Никита искал партизан, но совсем для другой цели. Он хотел передать партизанам спрятанное им оружие. Однажды он наткнулся в лесу на двух парней. Они лежали под деревом, недоверчиво смотрели на старика, неохотно и скупо отвечали на его вопросы. Было заметно, что они не доверяли ему. Никита догадался, что это и есть партизаны. Долго пришлось разговаривать с ними Шешко, пока рассеялось у них недоверие. Через этих парней он связался с партизанским отрядом и передал ему три пулемета, сто пятьдесят винтовок, пятьдесят гранат и тридцать ящиков с минами и патронами. Это была огромная помощь партизанскому отряду в борьбе с захватчиками. В Стародорожском районе чаще и чаще стали взлетать на воздух железнодорожные составы, чаще и успешнее совершались нападения партизан на гарнизоны и отдельные отряды врагов. Но этого показалось мало Никите Шешко. Он вместе со своими двумя сыновьями покинул родной дом и ушел в партизанский отряд. Великолепно знающий лес и болота, он был у них разведчиком и вместе с ними совершал диверсии. Он пользовался среди них огромной любовью и уважением. Так воевал он несколько месяцев. Но трудно человеку восьмидесяти двух лет переносить партизанскую жизнь, и Никиту Шешко на самолете переправили в Москву. Правительство наградило его медалью «Партизану Отечественной войны» первой степени.

Сейчас Никита Шешко, живет в Москве, но связь с партизанами не теряет: время от времени приходят ему письма из родных мест. Недавно он получил письмо от боевых своих товарищей. Командир партизанского отряда писал ему:

«Привет тебе от нашей партизанской бригады, которая часто вспоминает твое старание в деле вооружения наших партизан. Твое пожелание нам при отъезде — бить без пощады озверелых гитлеровцев — выполняем с честью. На днях они хотели ограбить крестьян деревни Глядонины и пришло их до 1500 человек. Наша бригада вступила с ними в бой, который длился четыре часа. Не добившись своей цели, фашисты отступили, потеряв много убитыми и ранеными. Заверяем тебя, что данное нам тобою оружие оправдает твой труд. Привет тебе от всех партизан».

Никита Шешко часто читает это письмо, которое вызывает в его памяти родные места и лица родных людей. И думает над этим листком бумаги старый Никита, что недалек тот день, когда враг будет окончательно разгромлен и он, Шешко, вернется на свою родину, где радостно встретят его любимые и близкие люди.

От чести труда — к чести борьбы

Яркое праздничное утро. В весенней радости ликует земля. В воздухе росистая свежесть, запах цветов и меда. С открытой грудью и высоко подняв голову, идет полем человек. Бесконечный простор, красота и богатство земли наполняют его радостью и счастьем, — ему хочется ликовать и петь всем своим сердцем, всем своим существом. Петь о своей счастливой жизни, о своей богатой родине, о своей свободе.

Высоко в небе взметнулся и запел жаворонок. Все выше и выше взмывает он, звенит и точно зовет:

Жить!.. Жить!..

С восторгом человек смотрит в высь и без слов вторит песне свободной, как и он, птицы… И с удесятеренной силой ему хочется жить, ходить по этой земле, творить и мечтать…

Спокойными переливами, разнеженная солнцем, волнуется зеленая рожь. Взгляд не охватывает ее необъятного массива, раздольного, как море, без меж, без обочин. Набухающий колос ее уже чуть-чуть клонит свою голову к земле, — скоро он будет зреть, земля и солнце превратят его в янтарь, в золото, в неисчислимое богатство.

Человек уверенно входит в хлеба. Он поднимает руку и рвет колос. Он высоко поднимает его и долго разглядывает, щурясь от солнца, точно стремится проникнуть в те невидимые каналы, через которые земля в вековечной тайне питает зерно, чтобы передать свою силу человеку.

Это он, советский человек, возделал землю, преобразил в необозримые массивы узкие полоски тощих нив и своей настойчивостью и непоколебимой волей заставил землю приносить невиданные урожаи. Это он, сбросивший тысячелетнюю власть предрассудков и страха перед природой, провозгласил свою власть над землей. Это он устами своего вождя огненными буквами начертал заповедь нового труда, вознесенного в «дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Эта заповедь светит и вдохновляет его на невиданные трудовые подвиги, преображает его жизнь. Человек впитал эту заповедь в свою душу, свыкся с ней, как с солнцем, как с землей, как с воздухом… Кто захочет тьмы после солнца и гари после ароматного воздуха полей?..

Человек любовался делом своих рук. В это ясное праздничное утро он думал и мечтал о труде, но в это же утро на его родину напал враг. Человек узнал, что разрушаются его цветущие города и села; топчется кованым фашистским сапогом его земля и горят не успевшие еще созреть хлеба. С циничной откровенностью враг пришел покорить и обратить в позорное рабство его отцов, матерей, братьев и сестер. И человек встал в ряды бойцов и взял в руки оружие. Из пахаря он превратился в воина. В великую заповедь вождя он вложил новое понятие, новую силу, — «делом чести, делом славы, делом доблести и геройства» стала для него защита родины. Уходя, он дал клятвенное слово: до смерти охранять свободу своей родины и ее нерушимую честь.

Более двух с половиной лет в тяжелых боях он держит свое слово и ревниво и свято блюдет его. Бескорыстный рыцарь, он отдает все силы и всю свою кровь за дело этой чести, ибо она для него — слово, данное им родине, своему отцу, матери, жене, детям, братьям и сестрам защищать их жизнь и труд до последнего дыхания, до последней капли крови. Под несклоняемым знаменем свой родины, первым в мире знаменем подлинной свободы, он шел на врага в героических боях за Одессу, за Севастополь, за Ленинград, за Москву и проявил чудеса храбрости в беспримерной битве под Сталинградом…

Много подвигов, отмеченных доблестью и славой, записано в тысячелетних анналах истории, но не было еще равных тем, которые творят наши воины.

При взрыве на подводной лодке радиостанция вышла из строя. Главстаршина радистов товарищ Галиченко получил перелом ноги, ожог лица и потерял зрение. Станцию нужно было исправить, но исправлять было некому. Страдая от мучительных ран, Галиченко потребовал:

— Отнесите меня в рубку, я наощупь исправлю повреждение…