Восемь сантиметров: Воспоминания радистки-разведчицы

— Неужели все это может быть? Она — и разведчица немецких коммерсантов, и советский подпольщик. Тимофей Васильевич, как это?

— Много хочешь знать, Женюшка! Ладно, скажу тебе простую вещь. Твой отец и твоя мать из рабоче-крестьянского сословия? Ну, ежели так, никогда ты душой не сможешь понять, что такое есть собственность и на что буржуи ради нее готовы пойти. Ты способна представить, чтобы железная дорога на тысячу верст длиной принадлежала тебе или мне? А ведь у германца, как раньше у нас, дороги частного капитала. Вот и подумай, на что пойдет буржуй, хотя бы и в военной форме, чтобы прикарманить железную дорогу! Также и земли. Штольцы всю землю тутошнюю хотят прикарманить. Увидишь, Женюшка, гауптман обязательно раздостанет пропуска и себе и мне, чтобы пройти или проехать в запретную зону, туда, где склады. Не сможет здесь получить — поедет к армейскому либо к фронтовому начальству. Своего достигнет! — Сказав это, старик заулыбался: — Давай-ка сообщу тебе о другом, Женюшка! Есть новость поважнее. Совинформбюро передает: наши перешли в наступление в районе Сталинграда. Четырнадцать тысяч гитлеровцев убиты, тридцать тысяч взяты в плен. Вот тебе и начало того самого, что я предрекал. Помнишь, недели две как тебе говорил?..

Было 22 ноября. Никогда этой даты не забуду. В тот же день через час после нашего разговора солдаты комендантского взвода устроили у нас обыск.

А мы не сопротивлялись. Не стреляли и не швыряли гранаты.

Обыск проходил тихо.

С винтовками наперевес пробежали по участку солдаты: семеро во главе с фельдфебелем. Окружили курень, то есть пятеро занялись во дворе и в огороде, а двое вошли внутрь и принялись нюхать. Точно как нюхают собаки — и ноздри расширяли и втягивали воздух. Им понравился запах рыбы. И они первым делом за нее принялись — заталкивали в мешки. Солдатам не разрешалось рыбу ни ловить, ни глушить — это делали одни офицеры. Все, что добывал дед Тимофей, он доставлял офицерам, и прежде всего заместителю коменданта гауптману Штольцу.

В то утро гауптман, как вы знаете, отбыл на автобусе, зато сам комендант в его отсутствие распоряжался. Как это понимать? Неужели заместитель был сильнее самого начальника? Так оно и было. Причина крылась в том, что гауптман был несметно богат, а майор, из мелких чиновников всего лишь, собирался через своего заместителя разбогатеть.

Однако в данном случае была, конечно, получена телеграмма, и вся комендатура пришла в действие. Часа в два начались крики, вопли и причитания по всей станице. Мой старик сразу сообразил: пошли отбирать у населения последние припасы. Так оно и оказалось. Выводили коров, телят, овец, свиней, ловили кур и петухов. Расскажу, кстати, до чего ловки были оккупанты, когда надо было поймать во дворе или в огороде курицу. Курицу схватить не так-то просто. Мне самой дома приходилось это делать, когда мама велела. Как ни глупа эта птица, догадывается, что за ней охотятся, и начинает суматошно бегать, а я за ней. Стараюсь загнать в угол. Гитлеровские вояки, надо думать, проходили специальную подготовку. Вот солдат входит во двор и видит курицу или петуха. Он за ними не бежит. Наоборот — каменеет. Только глазами вращает. Но как только подойдет курица поближе, солдат, не щадя себя, падает на нее не хуже вратаря в футболе. Техника и прицельность высшего класса.

Дед не имел живности. Зато я нагляделась, когда отлавливали кур во дворе соседки.

Но я оторвалась от обыска в нашем доме. Пора сказать, что дом справа от нас был населен: там жила вдова красноармейца с двумя крошечными девочками, слева же от нее, почти впритык, стоял хоть и целый, но неказистый, скривленный набок, глинобитный домишко с камышовой крышей. Двери и три его окошка были крест-накрест забраны досками, а стекла почти все побиты. Значит, у нас были одни соседи. Остальные — на другой стороне улицы. Гитлеровцы ловко делали: подходили тихо с двух концов улицы и, разбившись на отделения, беглым шагом врывались во все дворы одновременно. Если начинали брехать собаки, их тут же пристреливали. Хозяек, которые пробовали оказывать сопротивление, не отдавали свою живность, били прикладами. Если же те начинали кричать или плакать, хлестали по щекам, а слишком буйных связывали веревками.

Увидев всю эту картину, я переполошилась, но дед на меня цыкнул:

— Держись простенькой послушной девочкой, кланяйся!

Это он успел сказать, пока шла конфискация у соседки. Я больше всего тревожилась о рации, хотела перепрятать понадежнее, но старик махнул рукой:

— Все оставь на местах!

Я напомнила ему о месте под картофелем, где раньше лежали тол, мины и парашют.

— Все оттуда вынули?

— Не хвилюйся, Женюшка. Сей минут там побывал — что нужно, давно, как тебе говорил, оттуда вынуто и отправлено… А зараз туда одну вещь для их интереса подсунул…

Дед загадочно сказал. Я подумала: подстроил для немцев ловушку.

И вот они, солдаты. Новые, неизвестные деду люди: солдатский состав комендантского взвода, что ни месяц, целиком обновлялся. Такая была у фашистов политика: не хотели, чтобы солдаты свыкались с местным населением. Я так думала, что Ганс к нам придет с обыском, но как потом узнала — этого Гансика, как молодого, давно отправили во фронтовую часть. Пожилой фельдфебель и средних лет рядовой. Не ожидали, что старик с ними заговорит по-немецки. Дед сразу же всю рыбу, какая была у него, выложил на стол — порядочная кучка. Предложил самогонки, но фельдфебель нахмурился: я, дескать, на службе не пью.

— Так возьмите с собой!

Интересно: дед Тимофей каждое свое слово повторял и по-русски и по-немецки. Наверное, чтобы я была в курсе. Он предъявил фельдфебелю свой полицейский документ, но тот сказал, что приказ касается всех русских без исключения. Правда, тщательного обыска не делали — искали исключительно продовольствие. Дед сам отодвинув диванчик, открыл путь в подпол, погнал меня вперед подсвечивать. Солдаты оба спустились. Приказали деду вынести мешки с мукой. Вот тут-то я и увидела, как мой дедушка за последний месяц сдал. Под мешком сильно закашлялся. Его качнуло — как только не свалился! А фельдфебель подгоняет:

— Шнель, шнель!

Когда вынесли муку и весь запас лука, принялись деревянными лопатами насыпать в большие чувалы картофель. У нас хорошая была картошка, крупная, чистая. Дед стал просить, чтобы всю не забирали, но фельдфебель не входил в рассуждения. Для удобства отбросил деревянную загородку, и вместе с напарником они аккуратно, подбирали лопатами все подчистую: начинали с края, и картошка постепенно подсыпалась от стенки, где была камышовая прокладка. Вдруг фельдфебель поднимает с полу дощатую закладку. И что ж вы думаете? Забылся, что ли, дедушка Тимофей? Он же мне твердо сказал, что там нет ничего, а я смотрю — тянет фельдфебель мой комбинезон парашютиста. Парашюта не было, и шлем тоже куда-то отнес старик, а комбинезон оставил.

Измятый, грязный, но… такая вещь!

Фельдфебель поднял, рассматривает.

— Вас ист дас? — Набычился, грозно глядит.

Мой старик спокойно отвечает, почти грустно:

— Даст ист киндер комбинезон, детский, от внука. Енкель киндер, маленький внук, в комбинезончике работал.

Фельдфебель растянул в руках — видит, и правда ребячья роба. Ему и в голову не пришло на меня взглянуть.

Вдруг мой старик прижимает к губам и целует порточину этого запыленного комбинезона. Целует и чуть не плачет:

— Дер юнге штарб ан тифус, мальчик умер от тифа!

Что тут сделалось с фельдфебелем: комбинезон отшвырнул, окрысился, ногой ударил наполненный картошкой чувал:

— Картофель найн. Не надо, пошель, пошель, шнель! Это он и деду кричит и своему напарнику.

Повыскакивали из подпола не хуже котов — как только ноги не поломали. Муку все-таки конфисковали и лук тоже, но ни минуты больше в доме не задержались.

И вот мы стоим с дедом, смотрим друг на друга. Он подошел к двери, поглядел, как там на улице грузят награбленное, вернулся, заперся на крюк. И опять мы стоим друг против друга — большой седобородый дед и девчонка. Не знаю, как он, а я окостенела, не приду в себя. Если б моя подруга вот так по-глупому опростволосилась, наверное, кричала бы на нее, топала от злости ногами. Но дед? Он больной, от этого, может, забывчивый. Да и зачем было хранить этот комбинезон. Сжечь, да и все.

А старик улыбается:

— Не тот борец, что поборол, — тот, что вывернулся!

Спрашиваю его:

— Не доложит фельдфебель по начальству? Не придут к нам с настоящим обыском?

— Бог не выдаст — свинья не съест!

Он еще помолчал немного, вздохнул, потом велел сесть и сам уселся напротив:

— Ты сейчас узнаешь кое-что. Можно определить: беда нас миновала — случай помог. Верно? Вижу, ты так думаешь. А теперь скажу. Комбинезон был запрятан в другом совершенно месте, в надежном. На какой случай? А я вообще-то не люблю вещи выбрасывать. И вот пригодился. Спас и тебя и меня… Ты сейчас упадешь, когда услышишь: я его, этот самый комбинезон, как услышал, что солдаты на улице, нарочно сунул в прежнее место под картошку. Чтобы они, черти, его увидели… И тебе ведь об этом давал намек…

— Дедушка, — закричала я, — дедушка! — И смотрю на него как на ненормального. — Вы такое говорите… Лучше стреляться, чем подобное делать. Как это чтобы они увидели?

— А вот так. Спокойнее, внучка! Пойдем сейчас, спустимся — и поймешь… Нет, лучше попозже, когда комендантские с нашей улицы уберутся… Пока набирайся терпения, слушай… Вчера ты что говорила «учительнице»? Дедушка, дескать, Тимофей имеет запасную рацию. Откроюсь перед тобой: в подполе за тем камышом, что отгораживает картофель от стенки, находится рация — точь-в-точь как твоя. Если б фрицы, которые картошку выбирали… Ну, представь — они ее всю подчистили. Так? Что бы произошло, а? Камыш бы не удержался, упал, и сразу бы… — Он прочертил пальцем по шее. — Виселица была б нам, а еще до виселицы обработка в гестапо…

Он сказал: я упаду, когда услышу. Правда, чуть не упала. Сколько сразу навалилось. Тут и обида, что меня послали, а старик сам может держать связь. Выходит, для стажировки послали, на проверку. Мне все это время не доверяли. Пусть так. Пусть я неопытная. Но что же он плетет: нарочно комбинезон подсунул, чтобы увидели. Это же распоследняя дурость, ненормальность. Если б старик не придумал про тиф, фельдфебель обязательно бы поднял тарарам…

Дед будто читал мои мысли:

— Женюшка, внученька, уймись, все твои сомнения мы уладим. Я кладу комбинезон, который всего лишь пустяк, детская вещь. Но они видят, и у них тревожная мысль. А я трах по башке: тиф! Немцы люди прижимистые, бережливые. Им становится понятно: мальчишечка тут в этом комбинезоне работал, а потом заболел, тряпку и то выбрасывать жалко, кажный из них так бы и сделал. А словом «тифус» я в них такой страх вселил, что сюда больше не сунутся. И мы целы.

Разговорился старик. А я сижу тупая-тупая. Понимаю все, но была и остаюсь окостенелой.

Старик надрывно раскашлялся, долго слова не мог вымолвить. Глядя на него, я вдруг увидела: не тот стал дедушка Тимофей. Даже говорит не так: старческий голос. Вижу, плохо ему, раскраснелся.

— У вас жар, Тимофей Васильевич?

— Да кто ж его знает.

Он залез кое-как на печку, стало его знобить. Накрылся чем только можно.

* * *

Самое тяжелое время началось с болезнью деда. Больше всего я страдала от безделья. Не могла ничего передать своим. Что я передам? Одно могу сообщить: мой начальник лежит на печке и бессловесно бредит… Я понимаю, что даже в тяжелой болезни, когда меркнет память, он, как опытный подпольщик, сдерживал речь. Меня едва узнавал, я ему виделась то внучкой (но не Женей, а какой-то неведомой мне Маней), то умершей дочкой Стасей… Он не говорил, а в мычании имена у него прорывались: «Внученька, Манютка… Доченька, доченька!» Если б даже гестаповский следователь сидел под печкой с бумагой и карандашом, из этого ничего бы для себя не извлек…

…Я уже упоминала, что после войны стала санитаркой. Девятнадцатый год работаю в больнице. Невелика птица санитарка, или нянечка. Но мы, хоть и считаемся младшим медперсоналом, кое-что понимаем. Тем более что нас учат, с нами беседуют не только врачи, но даже и профессор. У нас лечатся нервнобольные. Но тут тоже случаются простуды, гриппы и другие инфекционные заболевания. Теперь я точно знаю — дед болел воспалением легких. Градусника в доме не было, но я и без градусника видела — у старика жар.

Пусть бы мой напарник был ранен — у меня имелись бинты, я бы его перевязала. Пусть бы случился перелом руки и ноги — я знала, как накладывают шину. Тут оказалось другое: я вдруг осиротела.

В голове мешанина. Вот уже вторую неделю старик не слезает с печи. Долго кашляя и держался на ногах, а сразу после конфискации наших продуктов и этого дурацкого случая с комбинезоном болезнь его свалила как бы одним ударом. А вдруг умрет?.. Ему-то уж наверняка за шестьдесят. Как я досадовала, что он ни с кем из подпольщиков и своих людей меня не свел. Ведь были же и в Кущевке люди. Откуда-то, к примеру, он приносил самогон. Сам не варил, для него варили. Я думала: «Как же так, неужели нельзя было указать адреса, неужели настолько считает дурой?» Это было обидно. Действительно — в ночь прилета вела себя неправильно. Вот старик и насторожился, тем более перед тем погиб Андрей.

Я еще не знала, что такое размышлять в одиночку. Вдруг осталась без руководства и просто без работы. Не считать же делом то, что ухаживала за стариком, ходила во двор к колодцу и с превеликим трудом вытаскивала журавлем воду. Ну, конечно, стирала, готовила пищу себе и деду; его я с ложечки кормила растертой картошкой. Он отворачивался, пугал меня взглядом. Дышал старик со свистом, с хрипом, казалось — вот-вот отдаст богу душу.

Ждала ли я нападения, опасалась ли? Выше уже рассказала, как старик подсунул немцам мой комбинезон, отвлек фельдфебеля от хода в соседний курень. Тогда я посчитала, что он сделал глупость, и даже увидела в его поступке проявление болезни. Я долго перебирала в уме, так и эдак прикидывала. Однако ж не идут гитлеровцы нас арестовывать: выходит, старик поступил правильно. В самом деле, когда б докопались до камышовой прокладки, то и она бы свалилась… Но как же он мог, разумный и опытный человек, не закрепить камыш ничем, кроме как привалил картошкой?.. Кто не имел дело с хозяйственной работой, с гвоздями, молотком и проволокой, наверно, возмущался бы дедовой нерадивостью. Я со своим отцом много работала, знала инструмент и материал. Вот и поняла: приколотить камыш к земляной стене подвала нет никакой возможности. Да ведь он был уверен, что у него, приближенного к комендатуре человека, никто конфискацию делать не станет… Тут получилось так: наши армии перешли в районе Сталинграда в наступление и сразу в немецком тылу резкие перемены — комендантские части снимают с централизованного снабжения.

Дед, пока был здоров, не упускал случая рассказать о том, что происходит на фронте; в день обыска обрадовал меня и окрылил. Как же хотелось слышать наши каждодневные сводки!.. Где он их брал? Неужели ходил на дальние хутора? Нет, в самой Кущевке кто-то имеет приемник… Вряд ли.

Вот какая чертопляска творилась в моей голове. И как иначе, если одна с больным человеком.

Вдруг вспомнилось: в ночь, когда прилетела, дедушка Тимофей, уходя за грузмешком, велел, если кто придет, сказать, что ушел к Свириденко, к фельдшеру… Где живет этот Свириденко? Вот бы отыскать, пусть бы осмотрел больного. Я бы тут же и помчалась на розыски, не знала только, можно ли хоть на час оставлять старика без присмотра.

Ой, что делать, что делать?

Напрашивалась мысль: найти надо Сашко. Дед с ним близок. Пусть крысиная мордочка, но ведь не выдал ни меня, ни моего начальника. У него «учительница» ночевала… Верно-то верно, однако ж сам дед намекал: нет к этому парню полного доверия. Как же быть? Тут сам черт ногу сломит.

Не могла я не дивиться и тому, что со дня отъезда «учительницы» не появляется гауптман. Да и все комендантские офицеры наш курень забыли. Неужели обратились в трезвенников? Хорошо это или плохо? А может, до них дошло, что старик слег? Откуда?

Еще одно, главное из главных: как быть с задачей, которую поставила перед нами «учительница»? Не оправдывается надежда старика, что гауптман добудет пропуск в запретную зону. Опять же получается, что заморозилось дело, не движется.

На третий день (раньше не могла) я радировала, что дед тяжело болен и находится в беспамятстве. В ответ получила указание ждать возвращения «учительницы», без нее ничего не предпринимать. Как же с ней связаться? И разве можно полагаться на самоизлечение? Неужели я не имею права пойти на розыск фельдшера?..

В конце недели я опять радировала, что дед Тимофей в жару, боюсь за его жизнь. Сообщила, что все связи оборвались. Попросила разрешения установить прямой контакт с доверенным лицом деда — полицаем, известным мне под именем Сашко. В штабе, как я понимаю, всполошились. Вдруг приказ: готовиться к уходу через линию фронта.

Мне в голову не могло прийти по моей неопытности, что крупное контрнаступление наших армий рвет и крушит не только боевые порядки, но и тылы оккупантов. Получив ряд мощных ударов, вся фашистская машина затряслась, посыпались гайки, шпунтики, винтики… У меня приметы изменений были крохотными: перестал появляться гауптман и его дружки. Не слышно стало рояля, гармошки — значит, немцы насторожились, не гуляют. Стали тише и полицаи.

В первое же воскресенье на свой страх я пошла купить деду молока, а заодно расспросить женщин, где живет фельдшер Свириденко. До базара не дошла, да и какой мог быть базар. Во все стороны разбегались девушки и молодые парнишки. Солдаты и полицаи гонялись за молодежью. Меня обходили: по малости моей я им не годилась. Многие ребята и девчата попрятались в камышах; там их легко нашли собаки. Мимо меня пробежал, стреляя в воздух, Сашко. Подал мне какой-то знак, я не поняла.

Поздним вечером наладила связь со штабом. Спрятав рацию, вышла во двор. Оказывается, дверь была не заперта… Это объяснить могу только усталостью. Нет, было еще и другое: я привыкла, что во время сеансов связи дедушка стоял на крыльце… Выйдя во двор, я увидела, что выпал густой снег, на снегу следы мужских сапог. Кто-то подходил, но не зашел.

Это меня встревожило…

* * *

Опять я не спала всю ночь. Сидела при свете тлеющего в печи кизяка и все думала, думала.

Дед дышал прерывисто, часто и надрывно кашлял. Раза два порывался со мной говорить, но отваливался на подушку и впадал в забытье. Минут через десять заговаривал вроде бы сознательно:

— Ежли кто… Ежли придут — говори, что полумертвый, бесчувственный…

Потом крепко уснул, без кашля. Я отошла душой, успокоились нервы, задремала.

Вдруг стук в окошко. По-особенному стучат. Скорее всего, условный знак. Ах, жалко будить деда. Стала трясти — открывает глаза, но не понимает ничего. А сигнал повторяется. Приоткрываю тряпку на окне, свечу моргалкой, слышу шепот:

— Это я, Сашко, выдь на минуту!

Думаю: если он от немцев, просто окружили бы курень и нас взяли. А может, вознамерились одну захватить? Долго размышлять было некогда. Беру гранату за спину и отворяю дверь. Вижу снег и следы. Старые занесло, это новые. Не знаю как на улице, но от калитки Сашко шел один…

— Чего тебе?

— Пусти погреться.

Впустила. Он отряхнулся, постучал сапогами, сел на краешек стула; фуражку свою полицейскую положил на колени. Тихо себя ведет. Спрашивает:

— Дед на печи? Каков он? Все еще без памяти?

— Откуда ты-то все знаешь? — Жду его ответа, а сама держу за спиной руку с гранатой.

Он просто отвечает:

— Последний раз на сборе в полиции дед сильно кашлял, глаза были воспаленные. Начальник сказал: «Свалишься, Тимофей!» И верно, с той поры нет и нет старика.

— А как узнал, что он в беспамятстве?

— Га! Ты что? Я ж давеча заходил. Ты сидя спала.

— Врешь!

— Кому гнида, кому вошь… Правда заходил. Чего не запираешься?

От этого мне стало плохо. Я ведь не спала — сидела с наушниками. И он это видел. Может, бегал доносить, вернулся с солдатами?..

Я притворно зевнула:

— Ну говори…

— Начальник полиции не навещал?

— Сколько я в Кущевке, ни разу у нас не был.

У этого Сашко глаза как побегунчики — зыркают, не останавливаются. Но вроде бы он спокойный.

— Да-а, наш начальник деда не любит, навряд придет. К тому же побаивается — вдруг тиф… Я не верю. Кашель показывает на воспаление легких. Вот принес таблетки… Красные, как кровь. Пусть принимает побольше…

— У фельдшера взял?

— Свириденко давно нет. Отправлен в Германию. Таблетки гауптман дал… Фронтовые дела знаешь?.. Фрицы хоть и передают по своему радио, что все у них гут… Какое там! Наши сообщают: громим их под Сталинградом, тысячи и тысячи сдаются в плен. Кроме того, наступаем под Великими Луками…