Восемь сантиметров: Воспоминания радистки-разведчицы

— Разве Штольц утром не может снарядить солдат?

— Ну! Заспит… И не так он глуп, чтобы по серьезнейшему делу, когда у него шарили в карманах, поднимать тревогу и докладывать по прошествии столь долгого часу. За это и его не помилуют. Скажут: «Как же так, герр гауптман? Где ваша оперативность? Ай-яй-яй, придется вас наказывать, придется отправлять в Сталинград или под Моздок, придется вам отличаться в бою!» Нет, я теперь с герром Штольцем еще больше позволю. Очень даже может быть, что начнет под угрозой нам помогать…

Дед с удовольствием потер ладони.

* * *

Поначалу дед Тимофей виделся мне темным, ничему не обученным. Но с каждым днем убеждалась: он человек находчивый и хитрый.

С этой ночи, а вернее, с утра старик ко мне переменился. Какие же, он посчитал, я сдала на пятерки три экзамена? Первый — не подралась с Гансом. Второй — выдержала, при всей их несправедливости, пощечины, которые получила за свою же обиду. А третий, самый трудный экзамен состоял в том, что гауптман меня спрашивал и я ему отвечала как скромница из поверженного народа, которая приняла за честь разговор с нею культурного иностранца.

— Ты бы знала, Женюшка, — здешняя комендатура сплошь состоит из жадных тыловых крыс. Зайди как-нибудь — я предлог найду тебя к ним послать, — у них на картах-километровках рассортированы все как есть здешние земли: один участок для землепашества, другой пригоден промышленнику, а в третьем месте вроде бы хорошо наладить курортное дело. Кое-где являются на картах названия фирм, фамилии будущих владельцев. Но я-то примечаю — карты меняются. Сегодня одна помечена фирма, завтра иная. Понимай: где-то на верхотуре идет спор… Ну, погоди, всем дадим по загривку!

Я кое-что сообразила. Спрашиваю деда:

— А вы передавали?

— Что? Кому?

— Ну… вот эти самые карты? Сообщали о них нашим? О том, что спорят, делят? О том, что с вами разъезжает и ставит вешки Штольц?

Старик лукаво глянул:

— Ты ж знаешь, что я нашим передаю.

— Не совсем, за вашими словами я не всегда понимаю смысл.

— Нет, о штольцевских картах не передавал. А чего? У нас с тобой другое совсем дело: где какая группа подпольщиков взорвала мост, склад боеприпасов. А тут одни мечты… Хотя офицерики за них дерутся, друг у друга отбивают. Все готовы прикарманить. Как я определяю: в одной нашей комендатуре девять представителей, а иначе скажу — разведчиков германских фирм.

— И в этом разведка?

— А ты как думала!

Я сказала, что о таких делах надо бы передать сообщение. Старик отмахнулся:

— Не дури, девушка, на смех меня не поднимай!

Забегу вперед. Сведения о том, что в комендатуре собрались представители разных коммерческих фирм, и о планах Штольца я передала нашим на свой страх и риск. Велико ж было удивление старика, когда я получила для него от начальства благодарность. Я и сама не очень-то разбиралась, что это должно означать.

Но вот что интересно. После того как я передала деду благодарность, он меня как бы повысил в чине: стал советоваться, прислушиваться к моим словам.

— Смотри-ка, девка, ты не дура. Мал золотник, да дорог.

Но главная перемена была в том, что, как только сошла вода, похолодало и подсохло, он разрешил мне выходить в станицу и приглядываться.

— Одного держись строго: не вмешивайся, христа ради, ни в какие дела. Пусть убивают человека хотя бы и самого распрекрасного. Не моги думать его спасать или звать кого-нибудь на помощь. У фрицев закон железный — сцапают, и пойдет потеха. У них своего гестапо в Кущевке нет, но их агенты понатыканы во все подразделения и службы. Будь то склад, комендантская рота, местная полиция — у контрразведчиков всюду свои глаза и уши. Ежли тебя приметят, что ты в чем-то активная, схватят и повезут разбираться в Армавир, а то и в Краснодар… Я тебе когда-нибудь расскажу, на чем засыпался Андрюха… Не сейчас, поближе к концу.

— Какой такой конец, дедушка?

— Конец может быть только один. Помяни мое слово, скоро начнут они драпать. Вот когда ожесточеют все штольцы. Берегись, гляди в оба!

* * *

На станичные улицы я вышла как из заключения или из больницы после долгой лежки. Неужели так ослабела? Нет, то была не слабость, а какая-то скованность. Как ни хотела держаться свободно, не получалось. Старик мне хоть и приказал ни во что не вмешиваться — разрешил взять в карман гранату, а пистолетик свой я взяла сама. Зачем? Я вам скажу: когда брала, дед видел, что беру, но ругаться не стал. Боком поглядывал, будто квочка на единственного своего цыпленка; как-никак я месяц прожила под его крылом…

…Перечитываю и понимаю — одно с другим не вяжется. Значит, так: вмешиваться не годится, но, если выхода не станет, жизнь надо продать подороже. Свою одну за многие. Скрыться в центре незнакомой станицы шансов не более одного к тысяче. А бой дать и можно и нужно…

Еще прибавлю. С той ночи, когда нас окружила вода и мы ждали нападения, а старик битых три часа ходил мокрый, он занемог. Не лежал ни дня, но сильно кашлял, осунулся, руки дрожали. Даже гауптман заметил, реже выезжал с ним на рыбалку и на свои зарисовки: немцы больными брезгуют. Но и совсем обходиться без деда Штольц не мог — что-то с ним обсуждал, о чем-то спорил, оглядываясь, не слышит ли Ганс.

Тут была тайна, в которую дед меня пока не посвящал…

Я догадывалась: старик, боясь, что сляжет, ничего другого сделать не мог как только приучать меня понемногу к самостоятельности. Я ж делала вид, что болезни его не замечаю. А он кашлять старался тише, чтобы ночами меня не будить: заботился обо мне… Но когда они со Штольцем перешептывались по-немецки, кипела против них почти одинаково.

Случилось так: только меня дед снарядил на базар, явился к нему Штольц. Вот и выходит, они меня спроваживают по сговору. Ганс попросился пойти со мной, однако гауптман на него цыкнул и велел встать за кустом и наблюдать, не идет ли кто.

Как ни была я наивна и неопытна, сообразила: мой старик этих двух фрицев к себе приручал.

И вскоре подтвердилось.

…В воскресное утро отправилась я на базар. Маршрут мне был известен. Старик велел купить, если будут, десяток яиц — и обратно. Только вот денег не дал: советские деньги по тому времени не принимал никто — власти запрещали. А марками немецкими старик не разжился. Да их в Кущевке почти и не знали. В Ростове, в Армавире — в больших городах марки действовали. А с чем я пошла? Понесла вязку лука и коробок спичек. За эти товары, как предполагал дед, мне дадут десяток яиц.

Я шла, поглядывая по сторонам. Была в ватнике, повязалась платками. Дед перетянул — все равно как девчонку — концы полушалка вокруг талии. От этого мне было не по себе, и я, только свернула за угол, перевязала по-девичьи.

На мостовых — а ближе к базару улицы были мощены булыжником — зияли засыпанные мусором воронки от бомб или снарядов.

Из окон домов, где еще остались жители, на меня поглядывали. Наверное, знали, кто я. Или так мне казалось? Нет, скорей всего, знали. Забыла рассказать: хоть наша улочка считалась далекой, люди нарочно приходили смотреть, не покажусь ли во дворе: что, мол, за внучка у этого сукина сына Тимофея. По пути к базару в меня пацаны из-за калиток швыряли раза два камнями. Обидчики мои улюлюкали, а я молчала. Что оставалось? Не стрелять же в них из пистолета. Дед, помните, говорил: «Радоваться надо, когда тебе в рожу плюют. Я холуй, ты холуеныш». Нет, я радоваться была не способна. Бежать хотелось, припустить со всех ног. Куда? Это неизвестно. Одно знала: чем меня как немецкую шавку будут убивать свои, лучше уж пусть убивают враги как комсомолку.

Тяжело промаршировал комендантский взвод. Зеленые шинели, пилотки, широченные кирзовые сапоги. У солдат лица скучные, нисколько не бравые. После того как дед меня признал, он кое-что разъяснил:

— Нечего, Женюшка, рассматривать солдат, в них для нас интереса нет. С винтовками — значит, комендантский взвод. С автоматами — это резервная часть; этих тоже водят по улицам; тут батальон стоит. В темных шинелях — охранные подразделения СД. Вряд ли встретишь. Они за линией железной дороги охраняют громадные склады, как я понимаю — боеприпасы и запчасти; в то место и с нашими полицейскими пропусками ходу нет — любого и каждого, пусть даже ребенка, срезают автоматным огнем. Уж сколько раз я просил наших, чтобы послали бомбардировщики, но пока, надо полагать, находят преждевременным…

На базаре — длинные столы. Местные продают овощи, вернее, меняют на разные шмотки у эвакуированных горожан, которые тут застряли. Кое-где в бочонках кислая капуста и огурцы. Две или три тележки с картофелем, с морковью. В молочном ряду сметана в глечиках, топленое и свежее молоко. Выходит, не совсем еще разорены, Коровы сохранились. Яйца на весь базар вынесли, может, две, может, три бабы; базар исключительно бабий, мужика или парня ни одного даже среди покупателей. Кроме того, тихий базар: уж как шумны казачки, а тут стоят и даже не перешептываются.

Я спички держу напоказ, на мне висит вязка лука, но никто пока не зовет, к товару не приценивается. Хотя на базаре луку ни у одной бабы не было. Не знаю почему. Или его тут, в станице, сажают мало, или немцы отбирают.

Брожу тихонечко меж рядов. Ходят еще с брюками, с кофточками, с шапками пожилые горожанки. Одна из них не с хозяйственной сумкой, а с портфельчиком. Худенькая, похоже — интеллигентка.

Вдруг вижу: бегут полицаи в черных шинелях. Они не бегом бежали, а быстро шли, торопливо и остро вглядываясь в лица. Впереди всех маленький, шустренький, белобрысый, с крысиными глазами. Полупьяные глазенки так и шарят по каждому. Думаю, сейчас эту, с портфелем, ухватит. Нет, ее оттолкнул и прямо ко мне:

— Откуда спички?

Отвечаю как ни в чем не бывало:

— Привезла месяц назад из Ростова.

— Где живешь?

— У дедушки Тимофея.

Подошли и другие полицаи. Один здоровый бугай, на рукаве нашивка.

Малый, который со мной говорит, крысиная мордочка, спички выхватил, а меня все общупывает. Не дал опомниться, за пистолетик схватиться. Раз — и засунул руку во внутренний карман. А там граната. Задержалась рука в моем кармане и тут же появилась снаружи… пустая.

Я повторяю полумертвыми губами,:

— Господин полицай, пан полицейский… Господин полицай, пан полицейский…

— Цыц, малявка. Надо молчать, когда тебе обыск делают! — Стал хохотать перед своими: — Ну и внучка у деда: доска и два соска. Ха-ха-ха… Ладно, луком торгуй, а спички воспрещены.

Тем дело и кончилось — ушел. А с ним и другие.

Тут только я по описанию деда сообразила: это был Сашко. Он на меня кинулся первый, чтобы другие не тронули… Вполне возможно, спасал эту женщину, отвлекал внимание.

Я хотела уйти, но понимала — сразу нельзя. Женщина тем временем как растворилась. Вот молодец, будто опытная разведчица.

Смотрю — прямо передо мной у кадушки с капустой немецкий солдат-отпускник на прогулке. Он засовывает в капусту пятерню, тащит, пробует. Видно, не понравилась — плюнул прямо в кадушку. Другой немец палец засовывает в глечик с топленым молоком. Накручивает коричневую запекшуюся пенку, сует в рот, обсасывает, а сам, толстая харя, ржет полным голосом: понимает, что делает.

Все молчат, и я молчу… Как меня ноги держали?

Что же я в то базарное утро сумела узнать? Немало. Да и Сашко не подвела.

* * *

Вечером к калитке нашего дома подошла та самая женщина с портфелем и, увидев меня, сказала:

— «Темна ночка».

Это был пароль. Я ответила:

— «Оттого и голова болит».

Это был отзыв.

Она приехала из Краснодара поездом, чтобы тайно встретиться с гауптманом Штольцем.

Пока гауптман не пришел, приезжая попила чаю, пошушукалась с дедом, потом и меня позвала:

— Ты, Женя, неглупая девочка, хорошо соображаешь… Но вот что надо постараться понять. Существуют фашистские воинские отряды, которые просто грабят и вывозят все сколько-нибудь ценное из научных учреждений, музеев, заводов, агротехстанций. Но есть и другое ведомство — хозяйственное, штатское ведомство. Оно действует на тех землях, которые объявлены тыловой зоной. Уверенные, что Сталинград со дня на день падет, высшие немецкие министры поспешили объявить Краснодарский край тылом, подчиненным не военным, а штатским. У вас в Кущевке пока еще всем занимается военная комендатура. Скоро это переменится: хозяином станет гебитскомиссариат, где я и работаю… как учительница в отделе просвещения… Так вот. Влиятельная группа капиталистов, в том числе и родной папочка вашего Штольца, прибыла в Краснодар с целью вмешаться в распределение здешних земель. Очень влиятельные люди. Для таких, как они, и ведется война. Однако военное командование придерживает их аппетиты: генералы и сами с усами, тоже хотят нажиться. Снаружи все гладко, но подспудно идет грызня. Помогла ваша радиограмма. Вернувшись в Краснодар, я начала со старика Штольца — добилась его доверия. И он, узнав, что я еду в эти места с программами новых онемеченных школ, позвонил сынку и велел передать через меня зарисовки тех земельных участков, которые их фирме нужны… Теперь, Тимофей Васильевич, дом ваш становится явкой коммерческой разведки немецких капиталистов, среди которых Штольцы далеко не последние люди…

Я в тот раз не все поняла. Слова запомнила. Столько лет прошло, а у меня и поныне голос этой «учительницы» словно слышится. Спокойная. Предмет излагает все равно что в школе. Являлось чувство, будто сижу за партой. Вот только забрела в чужой, более высокий класс. Мешал понимать восторг, которым я, глядя на эту приезжую, загорелась. Уж очень свободно она держалась. Будто имеет в запасе заговор против любой опасности. Слушая ее объяснения, я невольно ловила взгляд деда: все ли понимаю?

Он перед приезжей не тянулся, но видно было — старается вникнуть. Вдруг сказал:

— Насчет коммерческой деятельности, признаюсь, я недооценивал. Теперь вроде бы дошло: тут ведь главная классовая сущность, правильно я вас понял? Гауптман, как представитель фирмы, бредит миллионами. Хорошая, как я догадываюсь, приманка. Он мечтает ловить рыбку, а мы пока что станем ловить его. — Старик то и дело зыркал в мою сторону. Он и говорил больше для меня, помогал проникнуть в суть. Кончил тем, что-спросил «учительницу»: — А что, не пора ли поговорить с ним?..

— Не торопитесь, Тимофей Васильевич. Задача такая: надо Штольцев разжечь: убедить, что за железной дорогой, там, где склады, о которых вы радировали, самые лучшие для них земли… Туда, на склады, совершенно необходимо проникнуть. Послать бомбардировщики мы бы давно могли. Наши планируют окружение и захват. Если, конечно, подтвердится, что хранится кое-что посерьезнее… Что туда свозят, что там выгружают — это надо выявить, и как можно скорее!

Вот какая шла беседа перед самым приходом Штольца.

— Чувствуешь, Женюшка! — воскликнул дед, и глаза его разгорелись. — Немцы дошли до Волги, рвутся к бакинской нефти, а мы знаем: скоро, скоро будет наше наступление. Уже принялись раздумывать, что станем взрывать, а что окружать и спасать! — Сказав это, старик сильно закашлялся, согнулся, схватился за грудь, но тут же и распрямился: — Вот ведь… Табак переменил. Прислали с Женюшкой, а теперь кончился.

* * *

Точно помню: больше всего меня поразило, как эта женщина могла втереться в доверие к капиталисту, к крупному коммерсанту. Как ей эти капиталисты говорят то, что скрывают от своих же, да еще и посылают с тайным поручением? Разве не проще вызвать гауптмана в Краснодар: отец и сын встретятся и поговорят по душам… Значит, не проще!

Я же своими ушами слышу: эта «учительница» знакома с содержанием моей радиограммы, действует, продолжает начатое нами… С одной стороны, я ей завидовала, что вершит такие серьезные дела, с другой — жалела, что нельзя расспросить. Это не все. Мне захотелось раньше других узнать, что́ там, по ту сторону станции, какие сверхсекретные склады.

Сама не понимаю, как решилась, стала уговаривать старика и прибывшую женщину направить меня туда хоть сейчас, хоть сию минуту:

— Я по-пластунски пролезу под колючей проволокой. Просижу где-нибудь в куточке или под кустом хоть трое суток без еды.

— Слушайте, девушка, да вы опасная сумасшедшая! — «Учительница» строго на меня посмотрела. — Ведь вы радистка, не так ли? Если вы туда… по-пластунски, а там попадетесь, кто передаст в штаб о вашем подвиге, к которому, как вижу, вы всей душой стремитесь?

Я рассмеялась и вдруг ляпнула:

— Как это кто? Дедушка Тимофей! Он ведь узнал, когда я вылетела. Значит, есть где-то запасная рация!

Дед стукнул кулаком по столу:

— Замолчи, соплячка! Боец называется… Я тебя всего лишаю, всякого моего доверия!

Сказал, а сам ухмыльнулся в бороду. Думал, наверное, что я его ухмылки не заметила.

— Вот, — сказал он в заключение и вздохнул, — Андрей пропал… Теперь эта кузурка дурью мучится. Эх, молодежь, молодежь!

* * *

Штольц встретился у нас с «учительницей». Я стояла на страже. Он недолго сидел, поторопился уйти. И тут как тут явился Сашко. Я первая заметила, что перелезает через плетень. Вбежала в курень, чтобы предупредить, но никого не удивила. Приезжая меня успокоила:

— Я у него остановилась.

Час от часу не легче. Думаю: «Наш пострел везде поспел».

Пока Сашко тайком пробирался по участку, «учительница» нам с дедом шепнула, что все свои зарисовки Штольц ей передал. И к этому добавила:

— Землями, занятыми под складами, гауптман сильно заинтересовался…

Больше сказать не могла — постучался и вошел Сашко. Без дальнейших разговоров она забрала свой портфельчик, и опять же через лаз они вдвоем ушли в его хату.

Я понимала, что тут какие-то особые обстоятельства. То, что Сашко не с улицы к нам пришел, было понятно: скорей всего, от нашей соседки прятался. Но как можно, чтобы наш человек — подпольщица из Краснодара — мог с подобным типом якшаться?

Для меня это было слишком сложно. Не могла я Сашко до конца раскусить. Он, конечно, помогал старику. Меня два раза спас. Но я чувствовала — и дедушка к нему относится с опаской. Мне же Сашко виделся каким-то скользким. Однако можно ведь и ошибиться…

Ладно, об этом позже.

От Сашко «учительница» утром вместе с ним отправилась в комендатуру. Это я сама видела — дед меня снова пустил в станицу. На этот раз я отправилась «гулять». Из комендатуры «учительница» часа через два уехала на автобусе вместе с гауптманом и другими офицерами. Они ее пропустили вперед; гауптман сам открыл дверцу. Удивительные дела!

Вернувшись домой, я пристала к деду: