Помоги проекту - поделись книгой:
Здравый смысл своеобразно решает такие проблемы. Известен анекдот, связываемый в исторической памяти как раз с именем У. Джеймса. (Правда, рассказывающий эту историю Дж. Росс замечает: «Я не смог найти никаких опубликованных ссылок на нее, так что, возможно, она приписана другому лицу или является апокрифической»). После лекции Джеймса об устройстве солнечной системы к нему подошла маленькая старая дама и заявила, что у нее есть гораздо лучшая теория: Земля – это блин, который покоится на панцире гигантской черепахи. Джеймс вежливо спросил: «Если, сударыня, Ваша теория верна, то объясните, на чем стоит эта черепаха?» «О, мистер Джеймс, – ответила старая дама, – вы очень умный человек и задали хороший вопрос. Но я знаю ответ: первая черепаха стоит на панцире второй, гораздо большей черепахи!». «Но на чем же стоит эта вторая черепаха?» – задал следующий вопрос Джеймс.
Аристотель, как считается, как раз и выдвигает решение онтологической проблемы, типичное для здравого смысла:
Впрочем, могут быть и другие вполне логичные решения, отличающиеся от позиции Аристотеля. Н. Гудмен, например, предполагает, что наш мир сделан
По существу, эта проблема тождественна вопросу: можно ли построить такую психологическую теорию, логическим следствием которой было бы
Может быть, стоит принять, что в неосознаваемом бытии находится возможность (предрасположенность) возникновения осознаваемого бытия? Но что это значит? Где именно находится эта возможность? Какими механизмами реализуется?
Среди разных попыток решения проблемы возникновения сознания существует и такой: сознанию приписывается статус особого природного явления. Тогда сознательное (идеальное) вообще не является следствием каких-либо материальных процессов, а является чем-то иным. Так мы приходим к
Пока же дуализм мало кому нравится. Как писал в начале двадцатого века известный русский психолог А.Ф. Лазурский, «ум человеческий никогда не останавливается на этом двойственном объяснении». И добавлял: «это неискоренимое стремление человеческого рассудка» привело к признанию единства всего существующего, к
Иногда в живых существах видят особую жизненную силу (vis vitalis, отсюда –
Многие и философы, и психологи связывают жизнь с познанием. Х. Плеснер предлагал рассматривать жизнь как «бытиё для созерцания».[80] «Жизнь как процесс познания», – называет целую главу своей книги К. Лоренц.[81] Ему вторит У. Матурана: «Живые системы – это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания».[82] Дж. Келли заявляет: жизнь – это «отношение заинтересованности между частями нашего мира, в котором одна часть – живое существо – способно побудить себя к тому, чтобы репрезентировать другую часть – своё окружение».[83] (Текст Ф. Шиллера из "Кассандры": «Жизнь заключается в ошибках, Познанье означает смерть», разумеется, не столько противоречит, сколько подтверждает сказанное: когда познание закончится, тогда, полагает поэт, закончится и жизнь).
Из всего этого можно сделать разные выводы. Когнитивисты решили: уж если сама жизнь – это познание, то сознание должно быть неизбежным следствием протекания познавательных процессов. Но они сами заявляют, что не знают, ни что такое сознание, ни что оно делает. Для них главный процесс, осуществляемый психикой, – это процесс переработки информации. Поэтому они всё же готовы предположить, что часть перерабатываемой информации специальным образом
Но пока, всё же, остается грустно развести руками и признать, что ясного логического выхода из обсуждаемого тупика никем не было предложено. О чем, собственно, идет речь, когда мы говорим о сознании, на самом деле никому не известно. В общем, как точно сказал М.К. Мамардашвили, «сознание есть нечто такое, о чём мы как люди знаем всё, а как учёные не знаем ничего».[85] Но, уважаемые коллеги-психологи, если мы ничего не знаем о сознании, то чтó же мы вообще как психологи знаем?
Вот ещё одна удручающая многих разновидность онтологической проблемы: с чего вдруг на каком-то этапе эволюции биологических систем возникает социальное? Б.Ф. Поршнев удачно формулирует базовое противоречие: «социальное нельзя свести к биологическому. Социальное не из чего вывести как из биологического».[86] Существует несколько неудачных, хотя и весьма популярных версий происхождения социального. К ним стоит приглядеться повнимательнее, чтобы почувствовать всю трагичность ситуации.
Первая версия: чем выше на эволюционной лестнице находится животное, тем более совершенные способы приспособления оно вынуждено использовать. Так, согласно А.Н. Леонтьеву, когда животные переходят к более сложным формам жизни, им уже требуется психика. Психика, тем самым, есть продукт усложнения жизни, – вторят Леонтьеву его последователи. Поэтому, даже утверждают они, психическая деятельность возникает раньше нервной.[87] Данная версия уже на этой стадии рассуждений выглядит крайне загадочно. Жил, например, себе червь и до сих пор живёт. Зачем было его потомкам усложнять себе жизнь? Не понятно, зачем вообще животное передвигается по эволюционной лестнице, если ему там труднее выжить. Сам Леонтьев чувствовал проблему. Поэтому он к предшествующему высказыванию о роли усложнения жизни в возникновении психического добавлял характерное «
Как бы то ни было, но "наиболее развитая ветвь животного мира" – человек – достигает пика эволюции. Тут уже, говорят сторонники данной версии, ему и психики становится мало: он конструирует социальные (в частности, трудовые) отношения. И.Л. Андреев поясняет это так: человек оказывается перед выбором «либо вымереть, либо найти "неживотные" средства, чтобы выжить».[89] Но как так происходит, что животное, которому не хватает животных средств, не погибает? Как оно способно породить "неживотные" средства, которых у него до этого не было?
Представители второй версии чувствуют логическую несуразность первой. В.Г. Асеев утверждает: повышение психических возможностей никакому живущему организму не только не нужно, оно гибельно.[90] По этой второй версии, всё происходит строго наоборот. Не новые функциональные задачи вызывают необходимость возникновения ранее неведомых способов приспособления, а новые способы приспособления порождают решение новых задач. Так, биологическая эволюция мозга приводит к тому, что сам этот орган всё более и более усложняется. А чем сложнее любая система, тем она медленнее, тем труднее перестраивается, а потому должна погибнуть. Единственный путь – использовать свои преимущества, например, по предугадыванию и объяснению хода будущих событий. Л.И. Божович так объясняет возникновение социального в онтогенезе: «Кора головного мозга ребёнка уже с момента рождения представляет собой орган такой степени сложности, при которой он для своего развития нуждается в специальной организации раздражителей со стороны взрослого человека и в постоянном их усложнении».[91] Кора должна функционировать, иначе организм погибнет. Ведь если раздражений не хватит, утверждает Божович, то это может вызвать смерть. А потому становление социальных отношений становится биологически целесообразным.
В свою очередь, представители первой версии видят логическую странность второй. Усложнение головного мозга не имеет никакого биологического оправдания, говорят они. Ведь такое сомнительное эволюционное приобретение приносит организму только вред. Беспомощные человеческие существа с огромным мозгом должны были бы погибнуть, а не создавать социальные отношения. В чём же может быть биологический смысл вредных эволюционных изменений? Я знаю только один логически выверенный, хотя и весьма головокружительный, ответ на сделанное возражение. Его автором является Б.Ф. Поршнев.
Он, прежде всего, признает: мышление и в антропогенезе, и в онтогенезе у ребёнка на первых порах всегда вредно для организма, так как делает его беспомощнее по сравнению с животными. «Но как же, если исключить всякую мистику, объяснить это «неполезное» свойство? Ведь естественный отбор не сохраняет вредных признаков».[92] И придумывает логический трюк, специально сконструированный, чтобы распутать столь коварную головоломку: это свойство, утверждает он, могло сохраниться только в результате искусственного отбора. И далее рассказывает, по сути, детективную историю. Архантропы, по его словам, были людоедами. Они поедали наиболее беспомощных представителей своего вида. Постепенно они стали специально разводить представителей «поедаемой ветви». В результате наиболее беспомощные постепенно становились ещё беспомощнее, но зато со всё более большими головами и, как важное следствие для архантропов, с очень вкусными мозгами … Поэтому-то достаточно быстро произошло формирование неоантропов. Ну, а уж затем сформировавшиеся неоантропы воспользовались преимуществом своего огромного мозга и – за счёт возникших интеллектуальных преимуществ – породили социальные отношения и расправились с архантропами. Экзотичность этой версии лишь подчёркивает, какие невероятные (и, признаюсь, мало чем обоснованные) гипотезы приходится выдвигать, какие логические трудности преодолевать, чтобы объяснить происхождение социального усложнением мозга.
Третья типичная версия приписывает биологическому неожиданные тенденции. Утверждается, что живые системы должны, кроме самосохранения, обладать самодвижением. По мнению П.В. Симонова, сохранение служит лишь фоном для реализации тенденций роста, развития, совершенствования живых систем.[93] Таким путём легко вывести социальное: есть специальная потребность, которая это социальное порождает. Но откуда берутся эти потребности роста? Симонов, по-видимому, считает, что они генетически заданы и исходно независимы от самосохранения. Правда, всё равно не понятно, когда и каким образом врожденная
Все объяснения возникновения социального в эволюции живых существ вращаются в круге. Очевидно, что живые существа существуют и эволюционируют по биологическим законам. Отсюда следует: социальное неизбежно порождается в результате действия биологических законов. Возникновение социального тогда – врожденная биологическая потребность человека. Но, ещё раз спросим мы вместе с Л.И. Божович[96], как же врожденная биологическая потребность может превратиться в социальную? Социальное, в свою очередь, столь же очевидно, не тождественно биологическому. Но тогда получается, что социальное должно зарождаться и действовать не только по биологическим законам. Значит, ли это, что хотя бы иногда оно должно действовать вопреки жизненно важным законам? Судя хотя бы по возрастающему числу самоубийств в ситуациях социального напряжения – да. Но все живые существа потому и существуют, что они живут по биологическим законам. Тогда, казалось бы, социальное вообще не должно возникнуть и существовать. Тем не менее оно существует. Как же вырваться из логического круга, кажущегося таким запутанным?
Б.Ф. Поршнев, на мой взгляд, был не совсем точен, когда утверждал, что социальное неоткуда вывести, кроме как из биологического. Наверное, всё же и проще, и правильнее объяснять социальные процессы работой механизмов, порождающих сознание. Только вначале надо понять, что же именно делают эти механизмы. Может быть, тогда станет понятнее, с какой стати они порождают и социальное. Думается, что, минуя проблему сознания, объяснить возникновение социальных отношений в принципе невозможно.
Перейдём к обсуждению самой запутанной и самой величественной философской проблемы –
Гносеологическая проблема во всем своем величии была сформулирована философами Нового времени. В исполнении Дж. Локка эта проблема выглядит так: «Наше Познание реально лишь постольку, поскольку наши Идеи сообразны с действительностью Вещей. Но что будет здесь Критерием? Как же Ум, если он воспринимает лишь собственные Идеи, узнает об их соответствии самим Вещам?».[97] Этот же «логический круг» отмечает И. Кант. Он пишет: «Моё знание, чтобы иметь значение истинного, должно соответствовать объекту. Но сравнивать объект с моим знанием я могу лишь
И через столетия гносеологическая проблема продолжает звучать в разных аранжировках. Спрашивает Б. Рассел: «Можем ли мы что-либо знать о том,
Без решения этой проблемы никакая теория познавательных (психических) процессов не может рассчитывать на успех. А какая психологическая теория вообще может претендовать на истинность без понимания природы протекающих в психике процессов? Ужас в том, что мы не можем даже доказать, что воспринимаемые нами вещи существуют в действительности, а не являются исключительно плодом нашей фантазии, например, плодом работы нашего зрительного анализатора. И. Кант называл это скандалом для философии. Должны же мы достоверно знать, что существует реальность, отличная от наших грез и сновидений? Впрочем, из того, что нельзя с помощью логики доказать существование вещей вне нашего сознания, не следует, что их не существует. Последнее мы ведь тоже не можем доказать.
Для меня, всё же, гносеологическая проблема оборачивается, прежде всего, конкретными психологическими вопросами. Как удается соотнести образ с предметом, если последний дан субъекту только в виде образа? Рассмотрим простейший случай: человек слышит звуковой сигнал. Как он может проверить: слышимый им звук реально существует или ему только
Весьма своеобразный вариант этой же проблемы возникает для мнемических процессов. Представьте себе: вам надо вспомнить номер телефона вашего приятеля, а он никак не приходит на ум. Вы прилагаете усилия, перебираете какие-то варианты. И вдруг чувствуете: вот тот самый номер телефона, который вы так долго вспоминали! Чаще всего, хотя и не всегда, вы при этом не ошибаетесь. Но как вы можете почувствовать, что вспомнили правильно? Как, иначе говоря, человек способен испытывать субъективное чувство
Не понятны простейшие когнитивные механизмы, позволяющие отвечать на подобные вопросы. Как, например, человек может определить, голоден ли он
Ещё более пугающий вопрос: как человек может убедиться в правильности знаний о самом себе? Наверное, он должен сравнить свое представление о себе с самим собой. Но человеку ведь известны только свои мысли о себе, а не он
Без решения гносеологической проблемы, полагаю я, построение психологической теории невозможно. Человек, несомненно, способен каким-то образом познавать окружающее и быть более-менее адекватным реальности. Правда, психологи и философы всегда подчёркивали: сознание субъективно, результат работы сознания зависит отнюдь не только от объективной ситуации. Психологи-практики иногда даже передёргивали: для того чтобы быть психически здоровыми, говаривал А. Адлер, мы должны рассматривать наши убеждения как вымыслы, а гипотезы как фантазии.[103] Такая позиция, может быть, и полезна для конкретного психотерапевтического воздействия, но может слишком далеко увести. Более естественнонаучно ориентированные учёные (например, Ю.М. Забродин) говорят осторожнее:
Изложу – разумеется, очень схематично – варианты поиска решения гносеологической проблемы, сложившиеся в философии. Впрочем, классики философии чаще спорили лишь
Рассмотрим наиболее простой, а потому часто встречающийся вариант решения, получивший название наивного реализма. Этот вариант предполагает, что проблемы, собственно, и нет. Ход рассуждения примерно таков. Как бы ни был загадочен процесс познания, но в какой-то форме он задан человеку до всякого опыта. У человека должны быть какие-то врожденные механизмы переработки информации. Для того, чтобы хоть что-то знать, человек должен уметь познавать, ещё не зная, как он это умеет. Это очевидно. Известный исследователь в области зрительного восприятия В.А. Барабанщиков утверждает нечто подобное в такой форме: «Младенец появляется на свет, располагая определенными фиксированными механизмами, которые детерминируют особенности его визуально регулируемого поведения. Без наличия таких базовых механизмов обучение зрительной системы было бы просто невозможно».[105] Теперь, чтобы снять обсуждаемую проблему, достаточно предположить, что врожденные механизмы познания заранее работают так, чтобы быть адекватны познаваемому. Последнее утверждение и соответствует позиции «наивного реализма».
Наивные реалисты призывают не усложнять жизнь излишними проблемами. Содержание сознания, уверяют они нас, непосредственно отражает реальность. Мы видим дерево, потому что дерево отражает свет, этот свет попадает на сетчатку глаз, что и вызывает соответствующие зрительные впечатления. Именно так рассуждает, например, С.Л. Рубинштейн: «То, что мы видим солнце таким, как мы его видим, есть объективный факт, закономерно обусловленный объективными размерами солнца и законами работы зрительного анализатора».[106] А вот ещё более упрощенный ответ Б. Скиннера: «Внешний мир вообще не копируется… Мир, который мы знаем, - это просто мир вокруг нас».[107] Ту же позицию можно выразить и более наукообразно. Вот как это делает прекрасный исследователь Н.И. Чуприкова: «Психика – это свойство высокоорганизованной материи отражать внешний мир, изменяясь в пространственно-временном, структурном, количественном и качественном отношении
Однако отражение внешнего мира не осуществляется путём таинственного появления этого мира в психике, оно происходит весьма опосредованно. А.Н. Костин обращает внимание на то, что с помощью дискретных нейрофизиологических процессов в психике могут отражаться непрерывные процессы.[110] Но, опираясь на обсуждаемую позицию, немыслимо даже обсуждать, является ли окружающий нас мир непрерывным или дискретным. Если мы воспринимаем мир дискретным (или, наоборот, непрерывным), то как следует из этого признание того, что мир действительно дискретен (или непрерывен)?
Скажите, любезные сердцу наивные реалисты, откуда вам известно, что именно дерево (или солнце) вызывает ваши зрительные впечатления? Из ваших зрительных впечатлений? Но ведь проблема в том и состоит, что вначале надо доказать, что этим впечатлениям вообще можно доверять. Ведь в самих зрительных впечатлениях подобное доказательство не содержится. И, кстати, зрительные впечатления от одного и того же дерева постоянно меняются – как же мы узнаём, что это одно и то же дерево? Человек способен заблуждаться. Так, иногда он видит иллюзии и миражи. Вёсла, опущенные в воду, выглядят сломанными, правда, это ощущение изменится, стоит их снова поднять над водой. Гром мы слышим с некоторым запаздыванием после вспышки молнии, хотя на самом деле они одновременны. Солнце заходит за горизонт на 8 минут раньше, чем нам кажется (а нам так кажется, потому что свет от солнца ещё продолжает идти даже после реального захода) и т.д.
Знания могут приобретаться автоматически, но из этого не следует, что они верны. Б. Рассел приводит позицию наивного реализма к прямому логическому противоречию. Он пишет: «Физики начали с наивного реализма, т.е. с веры в то, что внешние объекты являются в точности такими, какими мы их видим. На основе этого допущения они развили теорию, согласно которой материя представляет собой нечто совершенно непохожее на то, что мы воспринимаем. Таким образом, их заключение противоречит их предпосылке».[111] Иначе говоря, законы физики мы узнаём благодаря наивному реализму, но эти же законы говорят нам, что наивный реализм ошибается. Отсюда следует: если наивный реализм истинен, то он ложен. В.Ф. Петренко делает даже весьма грозный для современных учебников психологии вывод: «Базовая метафора отражения ... исчерпала свой эвристический потенциал и стала во многом тормозом развития».[112]
И всё же наивный реализм принимается в повседневной жизни подавляющим большинством людей (что само по себе, разумеется, не делает его верным – так, до Аристарха и Коперника не большинство, а все люди считали, что Земля недвижна). Человек, несомненно, способен каким-то образом познавать окружающее и быть более-менее адекватным реальности. И, конечно же, признание этого совершенно неизбежно для ученого. Иначе он просто не мог бы оправдать своё занятие наукой, своё желание строить
Одна из самых плодотворных, на мой взгляд, попыток разрешения гносеологической проблемы восходит к И. Канту. Кант говорил о двух основных стволах человеческого познания – чувственности и рассудке. Чувственные представления и рассудочные конструкции дают сознанию, утверждал он, представления совершенно разных типов. А поэтому именно из их соединения, синтеза (
Итак, вначале справедливо признаётся, что сличать между собой можно только субъективные представления. Далее допускается, что субъективные представления об одном и том же объекте могут быть получены разными, не зависимыми друг от друга способами. И только в случае совпадения этих представлений можно надеяться: обнаружено то реально общее, что есть у этих представлений, а таким общим, вполне вероятно, будет как раз тот объект, который одновременно отображается двумя разными способами. Однако сами разные пути познания прописаны не слишком ясно. Это скорее намёк на возможность решения, но не само решение.
Постпозитивистские методологи науки двигались в ту же сторону, когда заявили, что
Марксизм (а вслед за ним, отметим, и вся советская психология) объявил, что нашёл иной выход из гносеологического тупика. Субъективные образы надо проверять на практике. Идея, безусловно, разумна. Практика осуществляется в реальном мире, а не в мире субъективных представлений. Поэтому, если человек способен
К сожалению, этой идеи тоже недостаточно. Во-первых, встаёт проблема точности. Например, с точностью до производства табуреток Земля плоская, с точностью до изготовления глобусов Земля круглая, но оба эти высказывания, в свою очередь, заведомо неверны для проектирования космических полетов. Истина становится относительной. И нет критерия, позволяющего оценить, какая из относительных истин ближе к абсолютной. Нельзя же знать
Во-вторых, с помощью практики нельзя оценить верность утверждений, никак непосредственно с этой самой практикой не связанных. Например, давних исторических событий. Как, скажем, решить, почему Наполеон покинул свою армию в Египте? То ли он понял безнадёжность положения армии, погибающей от чумы, и, по сути, дезертировал, как считают одни историки, то ли действовал, опираясь на принятое решение захватить власть во Франции, как считают другие. Не представляю, как можно в этом случае опереться на практику как на критерий истины и принять решение. А как по критерию практики оценить, какая из нескольких психологических теорий лучше? Для пробы сравните, скажем, теории З. Фрейда и К. Юнга, или, ещё того лучше, теории Ж. Пиаже и Б.Ф. Поршнева. А если
Но самое главное и решающее: ни практика, ни результат практической деятельности не даны сознанию непосредственно. А, следовательно, сличение предполагаемого результата практической деятельности с реально достигнутым результатом невозможно. Сравнивать имевшиеся
Ведь мы обычно воспринимаем лишь то, что ожидаем. Так, переживания человека, вызванные галлюцинацией, вполне могут подтверждаться в опыте: размеры галлюцинации увеличиваются, если смотреть на неё в бинокль; уменьшаются, если бинокль перевернуть; галлюцинация вообще может пропасть, если смотреть на неё сквозь непрозрачное стекло.[116] Д.Н. Узнадзе давал испытуемым определить на ощупь предмет и пришёл к выводу: «Чувственное содержание не предопределено раз и навсегда раздражителем. … Так, например, твёрдость металла один из испытуемых переживает как мягкость каучука до тех пор, пока убеждён, что данный ему объект является каучуковым штампом».[117] Методологи науки также признают: любой эксперимент можно совместить с любой гипотезой – правда, добавляют они, это может потребовать немало усилий.[118] Тем самым, на мой взгляд, и марксизм не решил проблему, он лишь её переформулировал.
Значит, мы опять приплыли в тот же круг. Мы осознанно воспринимаем только наше представление об окружающем, а не окружающее. Р. Грегори напишет об этом так: «мы видим то, что понимаем». Но ещё раньше об этом скажет У. Джеймс: «мы видим то, что предварительно осознаём».[119] Субъективные представления опровергаются другими субъективными представлениями, а не опытом. Опыт не может
В предложенной марксизмом идее чувствуется некая интуитивная правда. Субъективные образы отражения действительности и субъективные образы деятельности – не совсем одно и то же… Теперь надо только допустить, что практическая деятельность с предметом – это принципиально другой способ создания субъективных представлений, не зависимый от сенсорного отражения. Тогда гносеологическая проблема может быть разрешена. Нечто подобное, кстати, пытался выразить А. Бергсон: познание ("приобретение веры в закон причинности") нераздельно связано с согласованностью осязательных впечатлений (которые, по Бергсону, дают информацию о результате действий) с не зависимыми от них зрительными.[120]
Итак, приходится с сожалением констатировать, что рационально процесс познания объяснить не удается, хотя реально этот процесс с очевидностью происходит. Как разрешить эту головоломку? Часть философов, не удовлетворенная всем предшествующим поиском и душевно им измотанная, попыталась вообще объявить гносеологическую проблему или бессмысленной (позитивисты), или чисто лингвистической, вызванной, например, неправильным употреблением слов (аналитическая философия), или в ужасе признавали проблему принципиально неразрешимой (агностики). И, разумеется, возникает множество иррациональных построений, сводящих загадочный процесс к не менее загадочным интуитивным постижениям.
Для поэта В. Гёте всё уже пару столетий назад было ясно: человек – это рупор для самовыражения природы, а уж природа сама умеет правильно этим рупором пользоваться. Подобную позицию я бы назвал ˝наивным иррационализмом˝: ничего не понятно, но зато и проблем нет. В этом же духе спустя века решает гносеологическую проблему Р. Тарнас: «Я убежден, что существует только один правдоподобный ответ на эту загадку: те смелые догадки и мифы, что порождает в своих поисках знания человеческий разум, исходят из источника куда более потаённого и глубокого, нежели источник только человеческий. Они исходят из родника самой природы, из вселенского бессознательного, ... отражают сокровенное родство человеческого разума с Космосом».[121] А вот как рассуждает интуитивист Н.О. Лосский: «Сам действительный предмет внешнего мира, когда я обращаю на него своё внимание, присутствует самолично, в подлиннике, в моём сознании».[122] Важно не то,
Можно иронически улыбаться над подобными иррациональными построениями, но есть ли что-нибудь лучшее? Может, ошибка в самой постановке проблемы? В ней вроде бы участвует триада конструктов: данное сознанию представление о реальных предметах, сами реальные предметы («вещи сами по себе» – именно так Вл. Соловьев переводит знаменитое кантовское «Ding-an-sich» и, на мой взгляд, этот перевод гораздо удачнее, чем загадочная «вещь в себе») а также результат их сопоставления друг с другом. Может, какой-то из этих конструктов лишний или, наоборот, чего-то важного не хватает?
Философы-идеалисты именно для решения гносеологической проблемы придумали свой знаменитый логический трюк, столь поражающий воображение: реальные предметы не существуют, существует только то, что дано в представлении. Эта идея снимает проблему, так как представления, по определению, уже могут сравниваться друг с другом. Более того, несмотря на всю свою контринтуитивность, такой взгляд логически безупречен, его никому не удалось опровергнуть. Но при этом, правда, из итоговой картины вообще исчез окружающий нас мир. Признаюсь, такая цена кажется чрезмерной. Подавляющее большинство идеалистов, впрочем, реальность всё же сохраняют. Но они при этом опираются на другие не слишком обнадеживающие и, к тому же, никак не проверяемые утверждения. Дж. Беркли, например, сохраняет реальность с помощью весьма сильного допущения: мир существует, утверждает он, в виде представлений в сознании Бога. Легче от этого не становится.
Некоторые философы предложили иной подход к решению проблемы: лишним является процесс сопоставления. Не нужно сравнивать то, что представлено в сознании, с тем, что есть на самом деле. Достаточно предположить, заявили они (и за это предположение были отнесены в стан дуалистов), что как реальность, так и представление о ней, данное сознанию, существуют независимо друг от друга, но развиваются
Э. Гуссерль движется иным путём. «Если разорвать разум и сущее, – задается он вопросом, – то каким же образом познающий разум может определить, что есть сущее?»[123] А поскольку ответа нет, то, следовательно, нельзя разрывать разум и сущее. Вот как эту позицию с ясностью, достойной пера самого Гегеля, воплотил Ж.-Ф. Лиотар: «Мы приходим к новому локусу психического, которое теперь уже не что-то внутреннее, но интенциональность, то есть отношение между субъектом и ситуацией; и это нужно понимать не так, что эта связь объединяет две отделимые друг от друга противоположности, но, напротив, что эго, как и ситуация, поддается определению только в этом взаимоотношении и через это взаимоотношение».[124] У разума и сущего есть нечто общее – сущность предметов, которую, собственно, и надо постигать. Мы лишь должны отбросить все свои исходные предположения о конкретных предметах и стараться сосредоточиться на сущности, которая только и придает смысл объектам и событиям. Эта весьма туманная идея, хотя и исходящая из вполне рационального посыла, вдохновила не одно поколение феноменологов, экзистенциалистов, гуманистических психологов, породив в силу неопределенности ключевой процедуры – процедуры постижения сущности – множество различных интерпретаций. А отсюда уже легко было придти к постмодернистской идее множественности истин (что эквивалентно признанию отсутствия истины вообще).
И всё же, думается, честнее с ужасом вздохнуть и снова развести руками. Человек, конечно же, способен познавать, но как ему это удается – не известно. А ведь если процесс познания не поддаётся рациональному объяснению, то чего стоят все разъяснительные конструкции при описании познавательных процессов в учебниках психологии? Не может же быть, чтобы всё, что мы в этом мире осознаем, было заведомо ни с чем не соотносимым галлюционированием. Если мы хотим описывать нормальную (не патологическую) работу сознания мы должны найти логическую возможность того, чтобы осознаваемые представления были верны, а если они неверны, то могли бы хотя бы частично исправляться. Впрочем, вряд ли хоть один психолог в этом может всерьёз усомниться. Зачем, в противном случае, говорить о точности восприятии, адекватных действиях, правильно решенных задачах и истинных мотивах? Но, значит, психологи, как и положено учёным, признают, что конкретный человек хотя бы иногда
Без решения гносеологической проблемы психология как наука вообще будет влачить лишь жалкое существование. Психика и познание теснейшим образом взаимосвязаны. Когнитивизм вообще исходит из того, что логика процесса познания поможет объяснить всё, что мы знаем о сознании и поведении человека, что «термины "психология познания" и "психология" являются, в сущности, синонимами»[125]. Беда лишь в том, что логика этого процесса ускользает от понимания.
Отсутствие рационального объяснения не означает его принципиальной невозможности. Да, до сих пор удовлетворительного объяснения не нашли. Однако философы решали эту задачу умозрительно, не очень ясно понимая, ни что такое сознание, ни что именно оно делает в процессе познания. Может быть, именно психологи, знающие о реальной деятельности сознания более, чем кто-нибудь, смогут, наконец, распутать коварную головоломку. Так давайте же искать, не пугаясь того, что умнейшие мужи человечества до сих пор с этой задачей не справились.
Рассмотрим ещё одну философскую проблему, которая тесно связана с двумя другими, хотя изначально она стоит как бы в стороне – проблему свободы выбора, или
В итоге приходим к чепухе. Если человек свободен в своём выборе, то это значит, что он принимает решения без каких-либо оснований, не подчиняясь никаким законам, т.е. его поведение находится "вне каузальных отношений бытия" (Н.А. Бердяев), не может быть прогнозируемо, не подлежит научному описанию и пр., и пр. Самое несущественное следствие из этого абсурдного предположения – принципиальный отказ от возможности существования такой науки, как психология. «Мир, в котором не царит детерминизм, закрыт для ученых».[126] А, с другой стороны, если признать, что все решения человека причинно обусловлены (не так важно, чем – генетикой, средой, воспитанием, ситуацией или чем иным), то отсюда следует, что человек не несёт ответственности ни за какие свои поступки. И тогда, скажем, быть человеку героем, святым, преступником или обывателем – вопрос предрешенный, не зависящий от самого человека. Ни одна из этих крайностей не может быть принята отдельно, а обе вместе ведут к противоречию: человек, конечно же, свободен в своём выборе, но его поведение и выбор, конечно же, причинно обусловлены.
Поставим этот же вопрос в познавательной плоскости. Для того, чтобы познавать мир и действовать в нём, человек должен обладать какими-то программами переработки информации и регуляции поведения. Отсюда дилемма: или познавательная деятельность и поведение человека однозначно определены поступающей из внешнего мира информацией и программами её переработки (заданными генетически, воспитанием, средой), или каждый человек свободно вносит в процесс познания и в собственное поведение что-то своё,
Беспричинность не подлежит рациональному осмыслению, подчеркивают философы-иррационалисты. А значит, поведение свободного человека никогда не может быть понято. Человек легче поддается эмоциям, чем рациональным аргументам, и только интуиция (необъяснимая мистическая способность проникать в суть вещей) помогает ему каким-то образом быть адекватным реальности. Такая позиция возможна, но рано или поздно она приводит или к словоблудию, или к полному отказу от каких-либо рассуждений, ибо, как справедливо отмечал Л. Витгенштейн, мистическое не высказываемо, а «о чем невозможно говорить, о том следует молчать».[127] Философы-рационалисты, наоборот, склонны принимать позицию детерминизма, но вот далее начинаются варианты, ни один из которых не решает проблемы. Материалисты подчёркивают могущество природы (материи) в детерминации поведения. Идеалисты – внешний, не зависящий от природы фактор воздействия (будь то Бог или данный до всякого опыта нравственный закон). Но это различие не принципиально с точки зрения взгляда на саму проблему. Не вдаваясь в детали: и в том, и в другом случае свобода исчезает. Существуют характерные для детерминизма попытки переформулировать проблему. Одна из версий (от Б. Спинозы до П.В. Симонова) гласит: поведение человека строго детерминировано, но ему лишь
Рассмотрим, например, логику рассуждений П.В. Симонова. Существуют, заявляет он, детерминированные неосознаваемые процессы. Человек способен осознать только результат этих процессов. Но для самого сознания этот результат, естественно,
Можно заменить дилемму "свобода или детерминизм" на бессмысленную конъюнкцию: и свобода, и детерминизм (столь, кстати, любимую психологами-гуманистами). В исполнении Р. Декарта это выглядит так: всё предопределено божественным провидением, иначе говоря, необходимо. Но так же ясно, что людям присуща свобода. Мы не можем логически согласовать эти два противоречащих утверждения друг с другом? Что ж! Нашим конечным умом не понять бесконечное могущество Бога.[129] Лейбниц даже обиделся на Декарта: разве допустимо такое рассуждение? Оно же противоречит законам философских споров.[130]
Однако и в дальнейшем философы пытались уйти от проблемы. Даже И. Кант конструирует противоречивую модель детерминации: на поведение человека, заявляет он, одновременно влияют и законы природы, и нравственный закон. Правда, не ясно, как человек принимает решение при различном сочетании этих двух факторов, т.е. когда и в какой степени ему надо подчиняться природной необходимости, а в какой – руководствоваться нравственным законом. Канта это смущает, но он не предлагает решения. Он принимает этот логический тупик как необходимую данность. У разума, говорит он, есть естественные границы – он не может узнать того, чего узнать нельзя, о чём не может получить никакой информации. В частности, реальность свободы нельзя показать ни в каком возможном чувственном опыте: ведь всякий опыт подчиняется законам природы, а свобода, по определению, этим законам не подчиняется. Следовательно, разум может только мыслить о свободе, но не может в опыте с ней столкнуться. А «там, где прекращается определение по законам природы, нет места также и
Несмотря на полное отсутствие ясности, именно двухфакторная детерминация более всего понравилась психологам и весьма часто встречается в психологических построениях. Они часто различают два вида детерминации:
Некоторые из моделей психологов очень странные. Так, К. Роджерс рассматривал человека как систему, детерминированную, прежде всего, одним комбинированным фактором: сочетанием наличных потребностей и внешних обстоятельств. Но в работу этой системы зачем-то вмешивается второй фактор – сознание – и вносит искажения в её функционирование.[133] Поразительная конструкция! По Роджерсу, получается, что человек – это испорченный компьютер. Ну, а, мол, сломанный компьютер может иногда действовать недетерминировано. Однако зачем нужно такое сознание, которое лишь вносит искажения и создаёт лишние трудности? Загадочно. Конечно, сломанный компьютер может обладать некоторой непредсказуемостью для внешнего наблюдателя, но с чего вдруг он обладает свободой? Нет ответа.
Задумаемся: как человек может принимать решение при совместном действии обоих факторов? Одни причины требуют действия
Психологи-практики справедливо отмечают, что психотерапевтические концепции, психиатрические методы и субъективные представления о реальности действенны, если люди в них верят, т.е. принимают за реальность и на этом основании действуют. Подобные утверждения даже носят разные титулы: теорема Томаса, принцип Мейхенбаума и пр. Потому многие психологи видят причину свободного выбора в самом выбирающем человеке. Это замечательно, но, тем не менее, не решает проблему. Ведь при таком взгляде всё сводится уже к онтологической проблеме: является ли само субъективное следствием каких-либо внешних причин или нет? И снова та же страшная дилемма: если субъективное на чём-нибудь основывается, то свободы выбора нет, а если ни на чём не основывается, то нет и причин для его возникновения.
Е.П. Ильин пытается найти выход в следующей идее: «Конечный этап мотивационного процесса – выбор объекта и способа удовлетворения потребности – оказывается далеко отстоящим от первичной причины и является как бы независимым от неё (что дает ощущение «свободы выбора»), но в то же время детерминированным, хотя уже совсем другими причинами».[134] Он ссылается при этом на мое описание
А.Г. Асмолов справедливо связывает свободу выбора с активностью личности.
В.А. Петровский пытается обосновать активность личности иным способом. Он понимает, что если психическая деятельность детерминируется прошлым опытом (в том числе, и генетическим), то личность не может обладать активностью. Активность системы, утверждает Петровский, – это детерминированность со стороны настоящего, а не прошлого или будущего. «Преодоление парадигмы детерминации Прошлым составило целую эпоху становления психологической мысли в мире». И продолжает: «Причинность "здесь и теперь", принцип актуальной детерминации содержит в себе, как мы считаем, возможность объяснить полагания таких целей, которые не предваряются ранее принятыми целями». Но вот вопрос: что же детерминирует появление целей, которые ничем не предваряются, т.е., иначе говоря, ничем не детерминируются? Ответ на него, разумеется, решил бы этическую проблему. В.А. Петровский находит остроумную идею, хотя, как представляется, и не реализует её до конца. Далее я предоставлю слово самому автору, ибо пересказать его идею своими словами очень непросто: «Такая детерминанта есть. Мы полагаем, что это – переживание человеком возможности действия (состояние
Но как же так получается, что переживание собственных возможностей приводит к появлению цели, ни из каких других целевых ориентаций не выводимой? Не думаю, что приведенный текст поддается однозначной интерпретации. Однако смею предположить, что Петровский действительно нашёл оригинальный подход к решению этической проблемы, хотя и не достаточно ясно его выразил. Поскольку он связывает решение проблемы свободы выбора с сознанием (осознанным переживанием), то вполне правомерно для подтверждения собственной мысли он использует феноменологический аргумент: «Обратимся к опыту самоанализа и рассмотрим переживание
Все испробованные в течение несколько тысячелетий версии решения этической проблемы невозможно перечислить. Но ни одна из этих версий так и не смогла непротиворечиво объяснить, каким образом человек, поведение которого причинно обусловленное, может совершать свободные, т.е. ничем не детерминированные, поступки. Ошеломленный этой загадкой великий лингвист Н. Чомский честно признается: в исследовании проблемы свободы воли нет прогресса, нет даже плохих идей. А поэтому, приходит он к выводу, ее не надо и решать.[137] Справедливо: зачем рассуждать сложно, когда можно просто не рассуждать? Ещё большее число исследователей делают вид, что проблемы вообще не существует. Так, по мнению Б.Ф. Ломова, «противоречие между сознательными, волевыми (произвольными) действиями и объективными законами действительности, в которой этот человек живет (независимыми от его сознания и воли)» только
Засим – остановлюсь. Очень хочется от спекулятивных рассуждений перейти к прозрачным и проверяемым психологическим исследованиям. Загадочность вечных, "проклятых" проблем сознания во многом связана с тем, что само представление о сознании всегда было расплывчатым. И не наступит для психологии утешения, пока не удастся разобраться с тем, что же она понимает под сознанием. Уверен, что без какого-либо внятного разрешения обсуждаемых парадоксов, никогда она не отряхнет золу со своего платья и не станет принцессой, которую общество – в восхищении от её красоты и подлинного величия – признает, наконец, настоящей Царицей наук.
II. Конкретные психологические ужастики
Ученый, который не знает, что он ищет, никогда не поймёт, что он нашёл.
Количество головоломок в психологии столь велико, что даже перечислить их невозможно. Ну, если мы не понимаем, что такое сознание – самое очевидное из всех психических явлений, всегда присутствующее даже в самом процессе нашего понимания, то разве можно понять другие менее очевидные явления? В итоге, за чтó ни возьмись, всё выглядит загадочным. Ниже мы рассмотрим некоторые из головоломок – без особого выбора, только лишь для примера, чтобы только посмаковать возникающие трудности. В конце концов, как пишут А. Эйнштейн и Л. Инфельд, «формирование проблемы часто более существенно, чем ее решение».[139] Самое удивительное, что многие, казалось бы, бросающиеся в глаза загадки и, что особенно странно, вопиющие нелепости в их объяснении зачастую даже не замечались исследователями, обычно спешившими или как можно быстрее окунуться в бесконечную эмпирическую трясину и выдавать на-гора ни о чем не говорящие цифры. Или, наоборот, погрузиться в тонкую паутину самоускользающих рассуждений, лишь бы избежать ужаса полного непонимания. Не удивительно, что при этом очевидные логические парадоксы часто вообще не обсуждались. И уж, соответственно, мало кто пытался их разрешать.
Теоретический туман в объяснении простых явлений
Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Всё лишь бредни – шерри-бренди, –
Ангел мой.
В 1956 г. блистательный Дж. Миллер опубликовал статью о магическом числе семь, отметив удивительную роль этого числа в разнообразных процессах переработки информации.[140] Впрочем, о загадочной семерке было известно давно, о ней уже писали В. Вундт и другие пионеры экспериментальной психологии. Само это число называлось разными авторами по-разному: объёмом внимания, объёмом сознания, объёмом непосредственного восприятия и т.д. Когда мы воспринимаем отдельные элементы изолированно, замечает Вундт, мы не можем ясно различать и сохранять в памяти более семи элементов. И эта граница, по Вундту, справедлива для слуха, зрения и осязания. Не случайно, полагает Вундт, буквы алфавита для слепых, созданного Л. Брайлем, содержат всего 6 точек: если бы было использовано больше точек, слепые не могли бы быстро и уверенно различать буквы этого алфавита. Хотя, добавляет Вундт, в поле сознания может поступать гораздо большее число элементов, если эти элементы поступают не изолированно.
Г. Эббингауз экспериментально обнаруживает, что он сам может с первого предъявления безошибочно запомнить не более семи цифр, слогов или названий предметов. (Дж. Миллер обобщил множество данных: у разных испытуемых в зависимости от сложности элементов это число колеблется от 5 до 9). Память как бы обладает ограниченной ёмкостью, позволяющей вмещать не весь предъявляемый для запоминания материал, а лишь малую его толику. Найденный предельный объём запоминаемого получил название
Почему же наше сознание столь немощно? Было высказано естественное предположение: ограничение на объем КП вызвано тем, что так устроен мозг. Подобные "теории" хороши, прежде всего, тем, что одно неизвестное объясняют другим неизвестным. Е.А. Климов остроумно замечает: психолог считает дело объяснения сделанным, когда ссылается на «то, что он сам уже мало понимает, полагая, что зато понимают другие, а именно физиологи».[142] Эти теории замечательны также тем, что нечто подобное можно сказать о чем угодно. Как пишет Р.М. Фрумкина, «обращение к данным физиологии, т.е. к чему-то материальному, регистрируемому, порождает иллюзию объяснения».[143] Когда, например, в концентрации внимания видят "очаг оптимального возбуждения", то разве этим хоть что-нибудь объясняется? Правда, таким способом можно ответить на любой вопрос, не боясь никаких опровержений. Почему, например, объём внимания равен семи знакам? А потому, что таково оптимальное возбуждение очага. Разумеется, этот ответ ничем не обосновывается, а опирается на те же самые измерения объёма внимания, которые призван объяснить. Однако если в силлогизме верны и посылка, и следствие, то этого ещё недостаточно, чтобы считать, будто следствие вытекает из посылки. Так ошибаются дети, когда, например, объясняют, что Луна не падает на Землю, потому что ночью темно.
Замечательный исследователь А.Н. Лебедев выводит число семь из природы волновых колебаний электрической активности мозга. Однако как установить, что именно волновая природа определяет процессы, происходящие в сознании? В лучшем случае можно установить какие-либо связи физиологических параметров с психологическими, но нет никакой понятной гипотезы о причинах, приводящих к возникновению этих связей. Работа мозга описывается в химических, физических и физиологических терминах, а влияние этой работы на осознаваемое содержание всегда является лишь более-менее правдоподобнойинтерпретацией. Почему в ограничениях, наложенных на сознание, следует видеть ограничения, наложенные на мозг? Ведь мозг – и это хорошо экспериментально изучено – воспринимает и перерабатывает существенно больше информации, чем мы осознаем. Не удивительно, что физиологическое обоснование ограниченности объёма КП сразу сталкивается и с логическими, и с эмпирическими затруднениями.
Начнем с логических трудностей.
Можно, конечно, не замечать этой проблемы, но тогда возникают сплошные недоразумения. О.В. Лаврова, например, уверяет: "десять колебаний в секунду альфа-ритма задают предел объему кратковременной памяти (7 плюс минус 2 бита информации)".[144] Если бы это высказывание было верным, то ещё как-то его можно было бы понять: десять колебаний в секунду выделяют не семь смысловых кусков, что заведомо нелепо, а сугубо формально рассчитываемое количество информации. Но последнее неверно: объемные ограничения, наложенные на КП
Из сказанного видно: гипотеза об ограниченности измеряемых в эксперименте объёмов кратковременной памяти логически весьма сомнительна, что, однако, напрочь игнорируется её приверженцами. Но этого мало. Опытные данные никак не соответствуют следствиям, которые из гипотезы можно вывести. Правда, гипотезы отвергаются только при наличии других гипотез, а не под лавиной опровергающих фактов. Стоит помнить: спасти гипотезу от опровержения можно всегда, если, конечно, очень хочется. Поэтому гипотеза о структурной ограниченности как единственная гипотеза о природе ограничений упорно защищается от всех опровержений. Несоответствие опыта и предсказаний побуждает исследователей к коррекции гипотезы, к изменениям формулировок, к новым дополнительным гипотезам, хотя в отсутствии другого объяснения не приводит к отказу от неё. Но все-таки тотальное несоответствие теории ее следствиям –любые проверяемые в эксперименте выводы из гипотезы о структурной ограниченности памяти постоянно опровергаются – должно настораживать ученых и предупреждать их о сомнительности (методологической дефектности) выдвинутой гипотезы.
В одном из исследований испытуемому
Но самое главное – во всех процессах переработки информации фиксируются сходные константы. Так, время реакции, как и время опознания возрастает с увеличением числа альтернатив до тех пор, пока число этих альтернатив не возрастёт до 6 – 10. В других экспериментах обнаружилось, что, если предъявлять на экране беспорядочно составленные из точек изображения на время 200 мсек., то испытуемые не способны без ошибок определять число точек, если это число больше семи. Лингвисты подвергли анализу звуки человеческой речи и выяснили, что существует не более 8 – 10 отличительных признаков, посредством которых одна фонема отличается от другой. И т.д. Итак, во всех случаях, когда удаётся установить некую верхнюю границу возможностей сознания по переработке информации, эта граница лежит в пределах от 5 до 10 знаков со средним значением где-то около семи. Следовательно, гипотеза об ограниченном объёме кратковременной памяти, казалось бы, должна была быть заменена на другую: существует универсальная психологическая константа, предопределённая логикой работы сознания по переработке информации. Это понимал уже В. Вундт. Он писал: «Шесть простых впечатлений представляет собой границу объёма внимания. Так как эта величина одинакова для слуховых и для зрительных впечатлений, данных как последовательно, так и одновременно, то можно заключить, что она означает независимую от специальной области чувств психическую постоянную».[151]
Поделиться книгой: