Святая грешница

— Все в порядке, — ответила я, и к горлу неожиданно подкатился комок. — Буду работать по вечерам, потому что днем мои ученики заняты.

— Это хорошо, очень хорошо, — обрадовался он.

Я прижалась к нему. И в этот момент подумала, что мы как бы поменялись ролями. Теперь он был моим ребенком, и я должна его оберегать настолько, насколько смогу. Я вытащила из сумки буханку хлеба, которую получила в качестве задатка. Мы поделили ее поровну. И через мгновение от буханки остались одни воспоминания в виде маленьких крошек на столе.

Отец поднял на меня глаза и извиняющимся тоном произнес:

— Вот мы и съели все.

— Хорошо, теперь будем сыты, — отрубила я с какой-то гордостью в голосе.

И я действительно была горда собой, что, несмотря ни на что, не отказалась от этой работы. Верин рассказ показался мне страшной сказкой. Но это была правда. Ночью я не могла заснуть, думая о том, что же принесут мне ближайшие дни. В какое-то мгновение я положила руку на живот, спустилась ниже. Я дотрагивалась до своего тела со странным чувством. Мне так мало было известно о взрослой жизни. То, что существовало между мной и студентом отца, было чем-то едва уловимым, недосказанным. Напоминающим шелест листьев перед бурей.

Вырастет ли когда-нибудь это дерево моей жизни? Или я побеждена до конца. «Победа» — подходящее слово. Победа над собой, над своим страхом была одновременно и поражением, даже не знаю, детства или уже юности. В свои шестнадцать я еще не созрела физически, но интеллектуально была на высоте. Мое участие в дискуссиях отца со студентами что-то ведь означало! Но наверняка не многое, если говорить о практике. В этом смысле Вера уже давно окончила «университет», в то время как я еще была в «первом классе начальной школы».

На следующий день она шепнула в кухне, что вечером я должна выйти из дома первой, а она за мной. На улице Вера объяснила мне, что мы направляемся к ее жениху. Я ни о чем не спрашивала, обрадовавшись, что этот день еще не настал… Вера подозвала рикшу. И вскоре мы оказались на другом конце гетто, где жила самая нищета. Мы вошли в полуразрушенный дом, с виду необитаемый. Вера без стука открыла дверь в какую-то комнату, похоже, кухню. В углу под окном старец с длинной седой бородой совершал молитву, в кровати лежала молодая, очень худая женщина, а посредине на цементном полу играли грязные дети. На их изможденных лицах выделялись только белки глаз и зубы. Вера провела меня дальше за занавеску, где находилось захламленное помещение. Здесь стояла железная кровать с серой от грязи постелью. Молодой мужчина в мундире полицейского пил за столом самогон из стакана. Несмотря на то что он не казался пьяным, я почувствовала неожиданный страх и желание убежать.

Вера поцеловала его в щеку.

— Ну вот и мы, — сказала она, явно обрадованная встрече.

Мужчина посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на Веру.

— Это она? — спросил он.

— Она, — с готовностью подтвердила Вера.

— Ты, наверное, чокнулась. Это же ребенок!

— Нет, Натан, — запротестовала Вера, — со вчерашнего дня она уже женщина.

— Тогда я зачем нужен?

— Ты только окажешь ей маленькую услугу. Спасешь от голодной смерти. Ее и старичка-отца.

Я очень удивилась, что папа представлялся ей стариком, ведь ему было только пятьдесят лет.

— По крайней мере, она хоть знает, зачем пришла сюда?

— Сейчас мы ей расскажем.

Вера налила полстакана самогона и сунула мне его в руку.

— Пей, — приказала она.

Почувствовав обжигающий внутренности кипяток, я подавилась, но она приказала допить до конца. Потом долила еще. Во второй раз пошло легче. Все вокруг поплыло, ноги стали ватными, и я присела на краю разворошенной постели.

Вера, заглянув мне в лицо, спросила:

— Ну как, детка?

— Хорошо, — услышала я свой слабый голос.

— Мне уже нужно идти. Ты вернешься сама домой?

Я послушно кивнула головой. Она похлопала меня по плечу, потом вынула из сумки деньги и всунула мне в карман.

— Это на рикшу.

А я осталась одна с мужчиной. Он сидел за столом спиной ко мне. Шло время, а он не двигался. Я подумала, что он забыл о моем существовании. И неожиданно услышала его голос:

— Ну что, ты готова?

— Да, — проговорила я, сглатывая слюну.

Одним движением он опрокинул меня в кровати. Я чувствовала себя как под наркозом. Иногда мне снился сон, что я лежу на операционном столе, хирург наклоняется надо мной со скальпелем, а у меня нет сил сопротивляться. Теперь этот сон оживал. Я упала в вонючую постель, а может, это был запах самогона, который исходил от нас обоих. Мужчина оказался рядом, он откинулся назад и одним движением развел мои ноги, положив их себе на плечи. Затем приблизил свое лицо, одновременно что-то чужое вторгнулось в мое тело. Я почувствовала боль, хотелось закричать, но голос куда-то пропал. Я была неестественно изогнута: ноги оставались где-то наверху, а колени доставали почти что до подбородка. Надо мной склонялось красное мужское лицо с изменившимися, огрубевшими чертами. Я как бы существовала в нереальности. Мое тело, внутренности выкручивались словно в жутком танце. Все приближалось и удалялось в установленном кем-то ритме. И я не могла из него вырваться, я была его частью. Стерлась граница между моим и мужским телом, и этот симбиоз был самым кошмарным. Мне показалось, что я уже не смогу отдельно от него существовать. И вдруг неожиданно все прекратилось. Одним движением мужчина вышел из меня. Встал, застегнул штаны и, не взглянув в мою сторону, удалился. Я потихонечку выпрямила ноги, оправила юбку. Ноющая боль разливалась по всему животу, все же мне удалось сесть. Одежда была сильно помята, не хватало одной части туалета, по поводу которой Вера преподала мне урок на улице. Мои трусики свисали со спинки кровати, как белый флаг…

Когда мужчина вновь зашел, я сидела в прежней позе, как перед этим только что совершенным актом милосердия. Не глядя на меня, он налил себе водки и залпом выпил.

— Может, ты тоже хочешь? — спросил он.

— Нет, я сейчас уйду, — произнесла я, глядя ему в спину, и добавила только одно слово: — Спасибо.

Когда я проходила через кухню, никто не обратил на меня внимания. Старик все так же молился в углу, дети играли посреди комнаты и только лежащая на кровати женщина повернулась лицом к стене. На улице уже сгущались сумерки. Я подняла голову и увидела небо — все в звездах…

Папа ждал меня в дверях.

— Я беспокоился о тебе.

— Не беспокойся обо мне, никогда теперь обо мне не беспокойся. — ответила я ему чужим голосом. Это правда, я не могла уже узнать ни отца, ни себя. Мне казалось, что до сих пор, как бы по ошибке, нам были предназначены другие роли.

В кухне я поставила на примус воду. Когда она медленно нагрелась, перелила ее в тазик на полу. Наклонившись над ним, почувствовала внутри какое-то дрожание и только потом поняла, что это был мой безголосый плач. Мылась я с таким ощущением, будто тело не принадлежит больше мне. Непонятно, почему оно оказалось отдано как бы внаем. Но в одном я была твердо уверена: оно поможет мне продержаться.

Это подогревание воды на примусе уже не было для меня в тот вечер привычным ритуалом… В состоянии ли мужчина это понять? Однако вы мне уже что-то вернули, я вам благодарна за ту надежду, что когда-нибудь смогу быть собой, как женщина…

Услышав, как Вера толкается в кухне, я встала с постели. Было раннее утро. Весь дом спал, только мы двое должны были жить в другом ритме.

Когда она увидела меня, на ее лице появилось любопытство, но, присмотревшись повнимательнее, все поняла.

— Хочешь водки? — спросила Вера. И, отметая мои колебания, твердо произнесла: — Выпей, сможешь уснуть.

Это были пророческие слова. Вскоре я действительно уже не могла заснуть, не выпив хоть полстакана отвратительной вонючей жидкости.

Итак, наступил этот день. Я — в прокуренном зале, выставленная, как товар. На мне длинное платье, скрывающее худобу. В чашечки под корсетом Вера подложила вату, чтобы груди выглядели побольше. Волосы причесаны в кок. Моим первым клиентом стал тучный мужчина, как потом выяснилось, владелец погребальной конторы. Он рассматривал меня, сидя за соседним столиком. Чувствуя его взгляд, я молилась, чтобы только не он. Но когда мужчина поднялся со своего места, уже знала: он направляется ко мне. Я провела его наверх в свою маленькую комнату. Около покатой стены стояла железная кровать с сеткой. Когда толстяк сел на нее, кровать жалобно заскрипела. Он наклонился, чтобы снять ботинки, но ему мешал жирный живот.

— Помоги мне, детка, — попросил он с извиняющейся улыбкой.

Я почувствовала к нему что-то вроде симпатии, помогла снять неудобные ботинки. Мужчина расстегнул пояс и спустил брюки. Он стоял передо мной в кальсонах до колен, из которых вылезали короткие волосатые ноги, и продолжал улыбаться.

— Ты новенькая? — спросил он. — Быстро привыкнешь.

А мне казалось, уже привыкла. Когда я думала об этом ночью, то представляла все гораздо более сложным. Раздевшись за шторкой, хотела лечь на кровать, но толстяк притянул меня к себе и взял в руки мои ладони. Он начал проводить ими по своему телу, опускаясь все ниже. Неожиданно мои пальцы на что-то наткнулись. Это «что-то» существовало как бы вне его грузного тела и походило на только что вылупленного птенца. Я вырвала руку и убежала за шторку. Добродушие мужчины тотчас улетучилось. Он со злостью сказал, что мы должны это сделать, а если нет, то я тут надолго не задержусь. Однако я не хотела выходить, и он с силой вытащил меня назад. Не отпуская мою голову, он старался втиснуть ее между своих ляжек. Мы боролись с ним все с большим ожесточением. Руки толстяка стали мокрыми от пота, и поэтому мне удалось освободить свои волосы. Заскочив за шторку, быстро натянула платье на голое тело и, пока он успел что-то предпринять, вылетела в коридор. Я не могла в таком виде вернуться в зал: волосы растрепаны, ноги босые. Боялась, что увидит шеф, и это будет первым и последним днем моей работы здесь. Но возвращаться в свою комнату все равно не захотела, а забилась под лестницей в коридоре. Решила дождаться Веру. Она была с клиентом, но «это» не продолжалось долго, скоро Вера должна сойти вниз. Наконец я услышала ее гортанный смех, он был для меня спасением.

— Вера, — тихо позвала я ее.

— Что ты тут делаешь? — удивилась она.

— Тот мужчина… он хотел что-то такое…

— А, бывает.

— Но не сегодня, не в первый день, объясни шефу…

Она минуту поразмышляла.

— Этот любитель клубнички остался там, наверху?

Я утвердительно закивала. Вера молча развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла работать за меня. Остаток ночи я просидела в прокуренном зале. Мы возвращались вместе, но в квартиру вошли отдельно. Всю обратную дорогу через вымершее гетто — одни действительно умерли, другие спали — я держала ее под руку. Я не знала, как мне поблагодарить Веру, поэтому лишь крепко прижимала к себе ее локоть.

— Это было так ужасно… так противно… — тихо прошептала я.

— Привыкнешь.

— Он сказал то же самое.

Вера рассмеялась:

— Увидишь сама. В конце концов, что расстраиваться. За плечами стоит смерть…

После ее слов я будто почувствовала прикосновение костистых пальцев. И с того момента ощущаю их всякий раз, как приближается опасность.

Мои отношения с папой стали другими. Мы жили вместе, говорили друг другу какие-то слова, но не могли избавиться от отчужденности. Иногда я ловила на себе его внимательный взгляд, потом глаза отца стали безнадежно печальными. Я старалась не встречаться с ним взглядом. А в остальном наша жизнь стала вполне приличной, еды всегда хватало. Сначала я чувствовала опасность. Но прошла пара недель, а никто из посетителей не приглашал меня наверх. Я с беспокойством сновала между столиками в сигаретном дыму. Шеф пожалеет, что взял на содержание дармоедку. Раз или два я переводила ему какие-то распоряжения. Но это были мелочи. Наконец нашелся клиент. Кроме своей не ахти какой фигуры, я была вдобавок совершенно плоской, ляжки напоминали два полумесяца, но ему понравилось. Он сказал, что у меня прекрасные волосы и что он будет регулярно ко мне приходить. Когда я рассказала об этом Вере, она обрадовалась. Оказалось, что постоянный клиент в нашей работе — это что-то. Чуть поодаль было расположено заведение для более дорогих посетителей. Снаружи оно тоже выглядело обшарпанным, но зато внутри — плюшевые портьеры, добротная мебель. И шикарные девки. А мы были пролетарским гетто. Но с меня было достаточно того, что ни я, ни мой отец не голодаем.

Моя работа стала привычной. Вскоре корсет оказался мне тесноват, груди округлились, пополнели ляжки. Вера окрестила это «набиранием в теле». Мое лицо тоже изменилось, сапфиры в глазах приобрели лихорадочный блеск… Сначала эти перемены замечала только я, потом — остальные. Подружившись с Верой, я часто засиживалась в ее комнате. Обычно мы пили самогон в компании с женихом Веры. Раньше она стеснялась его приводить, теперь он нередко ночевал здесь. Во время одной из таких пьянок он рассказал о своих переживаниях в тот день, когда Вера привела меня к нему.

— У меня душа в пятки ушла. Сбежал бы куда глаза глядят.

— Ну что ты, Натан, — похвалила его Вера. — Ты оказался на высоте.

Без произошедшей со мной метаморфозы такой разговор был бы невозможен. Но все изменилось, и теперь никто больше не называл меня «деткой», и я уже не была на побегушках. А шеф повысил мне ставку: даже разорился на юбку, коротенькую, едва прикрывающую ягодицы, зато всю в оборках. Мне перепали также чулки со швом и туфли на высоких каблуках. Я очень быстро научилась в них ходить.

Как-то ночью во время короткого перерыва мы сидели с Верой за столиком, покуривая в целях экономии одну сигарету на двоих. Вера что-то рассказывала мне и неожиданно прервалась на полуслове с застывшим лицом. Подняв глаза, я увидела мужчину в форме СС и одновременно услышала ее шепот:

— Смеющийся Отто.

Мне уже приходилось о нем слышать. У него было еще одно прозвище — «палач гетто». Неделю назад он застрелил подростка, который бегал за Стену, чтобы достать еду. Мужчина стоял в дверях, слегка расставив ноги, держа под мышкой свою эсэсовскую фуражку с черепом. Зал замер. Тут же из служебного помещения прибежал шеф. Он покатился в сторону немца, как бочонок с пивом. Я прыснула со смеху. Вера больно вцепилась ногтями мне в руку. Шеф уже танцевал вокруг гостя, стремясь угадать его желание. А тот, не удосужив хозяина заведения ни единым словом, продвигался между столиками. И я уже чувствовала, что он направляется ко мне и что пришел сюда с одной целью — посмотреть на меня. Предчувствие не обмануло, так же как и с тем толстяком в первый день. Вера вскочила с места, а я, продолжая курить, спокойно смотрела словно ничего особенного не происходило. Эсэсовец немного подождал, а потом повернул назад к выходу. Шеф устремился за ним словно тень.

Вера рухнула на стул, белая как смерть.

— Не рассчитывай на свою красоту, — сказала она надтреснутым голосом. — С ним проиграет любая.

— Посмотрим. — Меня саму удивил тон, которым я это произнесла.

Как только эсэсовец покинул зал, все тут же вернулось на круги своя: звон приборов и бокалов, громкая музыка, шум публики. К нашему столику направлялся мой постоянный клиент, владелец галантереи. Я сразу погасила бычок и «сделала лицо», придав ему выражение зазывного ожидания. Но не успел он дойти, как шеф преградил ему дорогу. Клиент не желал уступать, но, когда шеф шепнул ему что-то на ухо, поспешно вернулся на место. Через минуту хозяин уже сидел за нашим столиком. Нам с Верой никогда не приходилось видеть столько умиления на его физиономии. Наклонившись ко мне, он заворковал:

— Эличка, с сегодняшнего дня тебя ни для кого нет.

— Шеф меня хочет выбросить? — невинно улыбаясь, спросила я.

— Что ты? — искренне удивился он. — Теперь у тебя будет только один клиент.

Я хорошо знала, кто будет этим клиентом. Вера, глядя на меня со смешанным чувством удивления и страха, тоже знала. Боялась ли я?.. Может быть, ведь мне исполнилось только семнадцать лет. Я чувствовала себя словно под наркозом, но временами он переставал действовать, и тогда я снова становилась испуганным ребенком.

Прошло три дня, а я продолжала сидеть за столиком и скучать. Решила даже принести с собой книжку, хотя не знала, позволит ли шеф читать… Наконец он заявился. Даже не посмотрел в мою сторону, пересек зал и исчез в служебном помещении. Через какое-то время прибежал раскрасневшийся шеф и приказал мне идти в комнату на первом этаже. Чтобы туда попасть, нужно было пройти через администрацию. Я не зажгла свет и, споткнувшись о стул, зацепила чулок. Открывая дверь, думала только о спущенной петле. А может, таким образом хотела отодвинуть от себя страх. Войдя, мне показалось, что никого нет. Потом я увидела его. Он стоял у окна спиной ко мне. «И снова спина», — подумала я. Смеющийся Отто медленно повернулся, и мы взглянули друг на друга. Но я не могла рассмотреть его лица. Когда же он подошел ближе, я удивилась: это было обыкновенное лицо обыкновенного мужчины. Если бы он поднялся ко мне наверх в гражданской одежде, я бы отнеслась к нему, как к любому клиенту. От взгляда эсэсовца я почувствовала прикосновение смерти, и тут же включилась моя защитная система. Я впилась в его глаза без страха. И он отвел взор.

— Сидеть, — сказал мужчина по-польски, — мы сидеть…

— Можем говорить по-немецки, — предложила я.

Наши взгляды вновь встретились. Не отводя глаз, я стала раздеваться. Сбросила туфли (сразу пожалев об этом, потому что стала ниже ростом), медленно сняла чулки, затем платье, белье. Я стояла перед ним голая. Одним движением распустив волосы, старалась ни на минуту не потерять этот взгляд. С бесшабашным интересом я следила за его лицом.

— Вы не будете раздеваться? — спросила я.

— Может, выпьем шампанского? — вопросом на вопрос ответил Смеющийся Отто. И это было подтверждением того, что он боялся меня.

— Я не пью, — холодно отказалась я.

Он раздевался в темноте. Слабый свет с улицы высвечивал его силуэт. Вскоре мужчина стоял рядом со мной, худой и напряженный. Если бы он пришел с улицы, просто так, может, я выдала бы ему обычный «короткий номер». Но эсэсовский мундир висел здесь же на стуле. Я ненавидела его каждой частичкой своего тела и старалась победить в этом бою. Мне это удалось. Мой партнер выдохся, сделался немощным. Я чувствовала, как он старается взять себя в руки, как борется с собой, но не торопилась ему помочь. Длилось это достаточно долго, наконец он встал. Оделся и вышел, не сказав ни слова. Я осталась одна. И от испуга чуть не расплакалась. Ведь за такое оскорбление он мог сделать со мной все, что угодно: отправить на плац или просто выстрелить в упор в голову. А вдруг у меня остались считанные часы? Что будет с папой? Вышлют нас вместе или вместе замучают? Холодная, костлявая рука смерти сжимала меня за шею, и я сдерживалась, чтобы не закричать от страха. Не заходя в зал, отправилась домой.

Отец еще не спал, дремал в кресле.

— Ты так рано вернулась? — Приветливо сказал он.

— А не спрашиваешь откуда? — взорвалась я. — Ты ведь давно не веришь, что я даю уроки. Я девка! Знаешь, как меня называют? Королева борделя!

Он замахал руками, как бы отгоняя меня. В тот момент отец показался таким жалким. «Паяц с козьей бородкой», — подумала я с презрением и закрылась в кухне. В шкафу стояла бутылка с самогоном, я сделала большой глоток. Костлявая рука немного отпустила. Я просидела за столом в кухне несколько часов. А когда вернулась в комнату, папа спал или делал вид, что спит. Я легла в постель, хотя знала, что не усну. В какое-то мгновение мне захотелось забраться, как в детстве, к отцу под плед, ища утешения и помощи. Но теперь он во всем зависел от меня. Вера была права: гетто слишком рано состарило его. Он даже двигался, как одряхлевший старик. Когда я застала его утром в кухне, отец держал хлеб в горсти, отщипывая по кусочку, как это делают нищие.

— Есть же смалец, — напомнила я. — Почему ты не намажешь его на хлеб?

— Тебе не хватит.

— Оставь меня в покое, — резко проговорила я, прислушиваясь к шагам на лестнице: не идут ли за мной, а что еще хуже, за нами… Приближалось время, когда я должна была уходить на работу.

Неуверенно вошла в зал. Все было по-прежнему: дым, музыка, разговоры. Села за столик почти с таким же чувством, как в первый раз. При появлении шефа сердце готово было выскочить из груди: может, они уже здесь… Однако тот с липкой улыбкой шепнул, что меня уже ждут. В одно мгновение что-то со мной произошло, я как бы «выскочила из себя» и стала другой. Я превратилась в сгусток страха, все остальные эмоции и чувства отсутствовали. Это была не я, это была «она». И «она» шла к тому, кто ждал. Увидела его спину, а потом и лицо. Глаза были ласково-покорными, почти как у собаки.

Я уселась на диван и, положив ногу на ногу, сказала:

— Сегодня я выпью шампанского.