Помоги проекту - поделись книгой:
Святая грешница
(Письма любви)
Последнее письмо
«Кристина Хелинская — это не твои настоящие имя и фамилия», — сказал ты как бы мимоходом, не ожидая ответа. Я даже не поняла — вопрос это или утверждение. Лицо у тебя было непроницаемо. Потом из твоего телефонного разговора с приятелем я узнала, что ты получил извещение об увольнении с работы, о немедленном увольнении. «Ну, что ж, — проговорил ты, — началась охота на ведьм».
Все эти годы я жила в ожидании этого дня, дня правды. Не думала только, что она придет таким образом. Угодит в тебя ударом в спину, отберет самую важную часть твоей жизни — работу. Я готова была понести наказание за сокрытие правды. Из-за страха. Обыкновенного человеческого страха, а скорее, это был страх влюбленной женщины. Это еще меньше оправдывает меня, тем более что признание о готовности к наказанию тоже не вполне правдиво. Я не была готова. Свидетельство тому — присутствие при тебе в течение двадцати пяти лет.
У меня есть свой ответ на твой риторический вопрос. Кристина… имя, которое ты произносил столько раз, прилепилось ко мне, стало второй кожей. Но, несмотря на то что другой у меня нет, нашлись люди, которые решили содрать ее с меня. Что они тебе сказали, Анджей? Вновь наступило время страха и пренебрежения к человеку, из каких-то архивов кто-то вытянул мое дело…
Я боялась всегда. Сначала, что придет гестапо, потом, что кто-то из знакомых узнает меня на улице. Что неожиданно с чьих-то губ сорвется мое настоящее имя, и в этот момент я увижу твое лицо, твои глаза.
Прошло столько лет, а я помню слова старого еврея из гетто: «Яблоко, которое далеко падает от яблони, пропадет, сгниет». Это яблоко я? С первой минуты, стоило мне увидеть тебя в дверях, я была только женщиной. Любовь и страх пустили во мне корни. Любовь и страх стали способом существования.
Около часа назад ты ушел из дома, первый раз в жизни не сказав мне куда. Первый раз не рассказал мне о своих проблемах, может, потому, что они были непосредственно связаны с моей особой, или же считал, что той женщине с чужим именем тебе нечего сказать. Я не могу припомнить выражения твоих глаз, когда ты бросил мне свой риторический вопрос. Может быть, ты не смотрел на меня. Я много лет мысленно представляла себе этот разговор, но вкладывала в твои уста абсолютно другие слова, всякий раз меняя их смысл. И всегда были твои глаза… А если ты и смотрел на меня, то я не видела твоих глаз. Я чувствовала себя как человек, которому через минуту объявят о конце света.
Кем я буду, уйдя из этого дома, куда впервые вошла второго января тысяча девятьсот сорок третьего года? На сей раз я должна уйти, у меня нет выбора. Кто-то принял решение открыть тебе правду. Я согласна на развод. Это, наверное, твой единственный способ вернуться к своей профессии, к работе. Может быть, для тебя еще не все потеряно. Чемодан, который я столько раз упаковывала и распаковывала, стоит в дверях. Через минуту я отсюда уйду. Я оставляю письма, которые писала тебе все эти годы…
Письмо первое
Меня зовут Эльжбета Эльснер, мне девятнадцать лет. Выход из гетто… Когда-нибудь я к этому вернусь, сейчас не хочу об этом думать. Я оказалась на арийской стороне. Абсолютно одна. В кармане у меня лежала фальшивая кенкарта на имя Хелинской Кристины. Я должна как можно быстрее добраться до дома, где живет моя мать. Она ждала меня. Но чем дольше я кружила по улицам, тем больше была уверена, что я к ней не пойду. Спускались сумерки. Неожиданно появился какой-то человек. Мне показалось, что я уже где-то его видела и он может (следить за мной. Я свернула в ближайшую арку, вошла в подъезд и, поднявшись на второй этаж, позвонила в дверь. Никто не открывал. Вбежав на третий этаж, я остановилась перед дверью с табличкой: «А. Р. Кожецы». Открыла мне седая женщина. Мы стояли друг против друга, и я ждала. Ее лицо в те минуты показалось мне пророческим. Глаза видели все насквозь. Хотя моя внешность обманчива и я вообще не была похожа на еврейку, но эта женщина знала, откуда я. Мы молча смотрели друг на друга, а потом она взяла меня за руку, приглашая в дом. В ее глазах я увидела спасение, а потом, умирая, она искала его в моих. Когда-нибудь я опишу вам те месяцы, которые провела с ней. Теперь же хочу написать о вас. Было утро. Я услышала звонок (как всегда, появился безотчетный страх: кто там за дверьми?) и пошла открывать. Вы удивились, увидев постороннего человека, хорошо помню выражение вашего лица.
И вот я пишу это письмо, которое наверняка вы никогда не прочтете. Но я все равно пишу, потому что мне это необходимо. Только… наверное, нужно начать сначала, так как я снова лгу. Сама не понимаю перед кем: перед вами, перед собой? И почему? Может, от страха перед правдой… Я так запуталась, что не в силах разобраться, где правда, а где ложь, могу только описать факты, то есть не столь значимую часть правды. Более важными являются мотивы лжи. Чаще всего они не ясны судьям. А кто в моем случае будет судьей? Вы? Или я сама?
Меня зовут Эльжбета Эльснер, мне девятнадцать лет. Что можно сказать о моих девятнадцати годах? Без сомнения — это обманутые годы… По сути, я абсолютно равнодушна и безразлична ко всему. Поэтому и существую, что не сопротивляюсь. Там, за Стеной, я была готова на все, лишь бы выжить. Во мне кричало мое «Я», и этот голос заглушал любые чувства и эмоции.
Мой отец, Артур Эльснер, был профессором философии, ученики по-настоящему обожали его. Даже на территории гетто отношение не изменилось. В нашей квартире на Сенной, куда мы переехали осенью сорокового года, всегда было шумно. Студенты заполняли все пространство, устраиваясь где попало — на столе, на стульях, на полу. Отец занимал свое кресло, которое переехало сюда с частью нашей мебели. Нам ее требовалось немного, потому что квартира была совсем крохотная — две комнатки с кухонькой. Когда я увидела ее первый раз, то расплакалась. До этого мы жили в прекрасном доме с садом. Я могла остаться там с матерью, которая была арийкой, но мне хотелось быть с отцом. Потому что, как и студенты, обожала его. Я прислушивалась ко всем разговорам, дискуссиям, которые вместе с папой перенеслись в гетто и прерывались лишь с полицейским часом.
Мои родители плохо жили между собой. У матери был трудный характер, в глубине души я сравнивала ее с Ксантиппой,[1] тем более что отец, без сомнения, мог бы выдержать сравнение с Сократом. Я была его обожаемой единственной дочуркой. Он любил и мою мать, она была очень красива. Я унаследовала от нее светлые волосы и редкий цвет глаз. Как сказал однажды один из студентов, цвет чистых сапфиров. Папа уговаривал, чтобы я осталась с матерью. А она даже хотела принудить меня сиплой. Но я уперлась. Разлука с отцом казалась чем-то невозможным. Итак, гетто. «Гетто вместо цветов в нашем саду», — подумала я, глядя на стоящую на крыльце мать. Она плакала. Такие женщины всегда плачут, когда уже поздно.
Первый год как-то удавалось справляться с трудностями, мы даже не испытывали голода. Помогали студенты отца — каждый старался что-нибудь принести. Потом, когда гетто отрубили от внешнего мира, наступили ужасные дни. В то время мы уже жили не одни, одну из комнат заняла женщина, которая сыграла важную роль в моей жизни. Однажды раздался звонок в дверь. Мы очень обрадовались, так как нас уже давно никто не навещал. Может быть, блокада кончилась, и мы наконец увидим знакомое лицо. В глубине души я надеялась, что это будет студент отца. Невысокий брюнет с глазами, в которых скрывалась какая-то тайна. Я подумала о нем, и сердце мое заколотилось… За дверьми стояла женщина с вызывающе накрашенным лицом. Из-под накинутой на плечи вылинявшей шубки почти что выскакивали еле прикрытые блузкой груди. Она стояла в раскорячку, чтобы сохранить равновесие на невероятно высоких каблуках. В руках женщина держала фибровый, перевязанный веревкой чемодан.
Минуту мы рассматривали друг друга, а потом она, усмехнувшись, сказала охрипшим, низким голосом:
— Я буду тут жить.
— Тут живем мы, — ответила я.
Она вздернула плечами.
— У меня тут будет комната.
И снова мы посмотрели друг на друга.
— Сейчас позову отца. — Я открыла дверь в его комнату, где он, как всегда, сидел с книжкой в кресле. — Тут какая-то женщина, — начала я неуверенно.
— Ко мне? — заинтересовался отец.
— Она говорит, что будет… будет у нас жить.
Отец медленно отложил книгу, потом встал, одернул пиджак и направился в прихожую. Увидев женщину — онемел. Он с сомнением изучал ее лицо с кричащей косметикой, приглядывался к черным, сильно закрученным волосам. Его взгляд, скользнув по груди вниз, остановился на ногах, подъем которых был неестественно изогнут.
Незнакомка тоже приглядывалась к папе с неменьшим интересом. Без сомнения, он был для нее человеком из совершенно другого мира: копна седых волос, бородка клинышком, рассеянность в глазах.
— Что уважаемая пани желает? — с удивлением услышала я его голос. Папа ни к кому так не обращался и никогда не говорил с таким акцентом.
Уже с меньшей уверенностью женщина ответила:
— Я здесь буду жить.
Так она и осталась в нашей квартире. Я перешла в комнату к отцу. Кухня стала общей. Особых неудобств соседка не доставляла. Под вечер она уходила из дома, возвращаясь на рассвете, и большую часть дня спала. Ее никто не посещал. И нас не беспокоили. Только этот покой предвещал недоброе.
У нас кончились деньги. Продать уже было нечего. Папа пробовал найти какую-нибудь работу. Несколько недель он дежурил недалеко от дома ночным сторожем, но потом это место кто-то перекупил. Мы остались без средств к существованию. Счастье отвернулось от нас. Ежедневные поиски работы кончались всегда одинаково: папа возвращался домой и тяжело падал в кресло. Я уже знала — он опять ничего не нашел. Если бы не соседка, нам бы пришел конец. Я сторожила, когда она войдет в кухню, и как бы случайно появлялась там. Она всегда делилась со мной едой. Я набивала рот кусками непропеченного хлеба с чувством удовлетворения и одновременно вины перед папой, который тоже был голодный. Должно быть, соседка догадывалась о наших проблемах, потому что как-то мимоходом сказала, дескать, могла бы устроить меня на работу. Я передала это отцу. Увидев его суровое лицо, чувствовала, что он против. Я всегда считалась с его мнением, но голод был просто невыносим. Когда соседка снова заговорила на эту тему, я ответила:
— Хорошо, только не надо, чтобы папа знал.
Она усмехнулась, словно я была уже с ней заодно, и кивнула. Из-за этой усмешки где-то в глубине сердца я почувствовала жалость к отцу. Что он такой беспомощный, что мы голодаем. Прошло несколько дней, но женщина будто забыла о нашем разговоре. Может, она передумала? Для нас бы это означало конец. Я улучила момент, когда папа ушел, а соседка встала с постели (было слышно, как она ходит по комнате), и робко постучала к ней.
В этот раз ее улыбка скрывала озабоченность.
— Я думала, что удастся устроить тебя уборщицей, но им уборщица не нужна, — сообщила она.
— Я готова на любую работу.
Она меланхолично посмотрела на меня и с грустью вздохнула:
— Что ты знаешь о жизни, детка…
Тогда я слезно стала умолять ее, чтобы она помогла мне.
— Ты когда-нибудь была с мужчиной? — спросила соседка.
Я была удивлена. Не знала, что ответить.
Она серьезно всматривалась в мое лицо, а потом со злостью бросила:
— Не знаешь, как выглядит член, а хочешь найти любую работу. Любая работа и есть — ЭТА работа!
Я почувствовала себя так, будто должна преодолеть сложное препятствие. И стоит замешкаться, будет уже поздно.
— Хочу работать! — воскликнула я в сердцах.
— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать с половиной.
— Мне не было и четырнадцати, когда я этого медку испробовала, — горько произнесла женщина. — Мать родила меня от еврея, поэтому я тут. Сначала меня там посадили за решетку, а потом привезли в Варшаву. Кто бы подумал, что я стану варшавянкой… — Она неожиданно взглянула мне прямо в глаза. — Или выдержись, или опухнешь с голоду. Тогда тебя вывезут на тачке и сбросят вниз.
— Выдержу, — ответила я, хотя сердце мое колотилось так, будто готово было вырваться из груди.
— А ему не говори, — показала она головой на дверь.
— Нет, папа не должен знать. Никогда, — твердо сказала я.
И когда отец вернулся, я сообщила ему, что буду давать уроки французского и немецкого на дому учеников. В ту ночь я почти что не спала. Мучилась, не понимая до конца, в чем же будет заключаться моя работа. Что мне придется делать в мужском обществе? Может, они будут курить сигары, а я подавать им пепельницы? Я все еще оставалась ребенком, несмотря на то что приходилось сталкиваться с творящимися вокруг ужасами. Видеть умирающих с голоду, трупы на улицах, прикрытые газетами.
На следующее утро я вышла из дома. Мы договорились с соседкой, что я буду ждать ее за углом.
Вскоре раздался стук ее каблуков, а потом показалась она в своей неизменной шубке. Поровнявшись, женщина взяла меня под руку.
— Я все буду говорить за тебя, ты только стой и делай хорошую мину… при плохой игре, — закончила она.
Миновав несколько улиц, мы повернули за угол обшарпанного дома и подошли к входу со двора. Сначала был темный тамбур, потом коридор и, наконец, дверь. За столом в комнате сидел жирный, как бегемот, мужчина с сигарой в зубах. Позади него стояла высокая пальма. По сравнению с тем, что творилось на улице, он сам и окружавшая его обстановка казались мне нереальными, как в кино.
— Шеф, — сказала моя соседка, — у меня для тебя сюрприз. — Она присела на стол и стала с ним заигрывать.
— У меня достаточно сюрпризов и без тебя, — отмахнулся он, а потом кивнул на меня. — Если на кухню, то нам не требуется.
— Она хочет работать.
Толстяк смерил меня взглядом и скривился.
— Это еще совсем ребенок.
— Она хочет, — защебетала женщина, а потом приказала: — Подойди поближе.
Одним движением она распустила мне волосы. Мужчина взял прядь и минуту разминал ее пальцами, как бы проверяя толщину. Потом неожиданно провел ладонью по моей груди. Я резко вырвалась и отскочила от стола.
— Ты что, шутить со мной вздумала, Вера? — разозлился он. — Убирайтесь вон!
— Я знаю три языка. Английский, французский, немецкий, — выпалила я, несмотря на то что соседка приказала мне молчать.
Толстяк коротко рассмеялся. Затем серьезно спросил:
— Немецкий хорошо знаешь?
— Хорошо.
Минуту подумал и поманил пальцем.
— Иди-ка сюда. — Когда я неуверенно приблизилась, он строго произнес: — Я, конечно, мог бы тебя взять, но капризных не люблю.
— Я… я буду хорошо работать, — пробормотала я, чувствуя, что вот-вот хлынут слезы.
Он приказал мне выйти и подождать в коридоре.
Их беседа с Верой продолжалась довольно долго. Потом она наконец появилась, и мы направилась к выходу.
— У тебя есть какой-нибудь парень? — спросила она.
Я покраснела до корней волос, но ответила утвердительно. В тот момент я подумала об одном из студентов отца, о той неуловимой ниточке, что существовала между нами.
— Иди к нему. Хоть воспоминания останутся.
— Он за Стеной.
Лицо Веры вытянулось.
— Долбаный ариец, — мстительно прошипела она. — Не смог тебя взять, теперь из-за этого ты будешь иметь много проблем.
— Почему? — не поняла я.
Она буквально остолбенела посреди тротуара.
— А ты не понимаешь почему?
— Понимаю, но… — Я испуганно замолчала.
— Ну и какая это, по-твоему, работа? — вызывающе спросила она.
— С мужчинами.
— С мужчинами, с мужчинами, — повторила Вера, передразнивая меня, — но что с мужчинами?
Я молчала.
— Хорошенькие дела… Рассчитывать не на что, — вслух размышляла женщина. — Еще недели две, и ты будешь выжатой тряпкой. Или сейчас, или никогда.
— Сейчас, — ответила я.
Она не на шутку рассердилась:
— Послушай, детка. Если у человека нет ничего другого, он продает себя. Понимаешь? Или сдыхает на улице, как этот. — Вера показала на лежащий под стеной труп, из разорванных штанин высовывались темные, высохшие до костей стопы. — А знаешь, что значит продавать себя? Ты должна позволить тому, у кого деньги, засунуть руку тебе в трусы, а потом снять их, а потом, чтобы он лег на тебя. Или
— Нет. — Я почувствовала, как все вокруг поплыло.
Она по-прежнему смотрела на меня с жалостью, но в ее глазах уже появилась теплота. Она видела во мне соратницу, которая преодолела первую ступень посвящения в тайну и готова была идти дальше.
— Нужно придумать, как тебя подготовить к работе, — взяв меня под руку, произнесла Вера.
Когда я вошла в комнату, папа дремал в кресле. Я неожиданно заметила, как он состарился за последнее время. И без того невысокий (я была на голову выше его), теперь он будто весь сжался, сгорбился, голова втянулась в худые плечи. Сразу видно, что этот человек морально сломлен.
Посмотрев на меня, отец усмехнулся:
— Как дела, Эля?
Поделиться книгой: