Живые и прочие

— Но я хочу с тобой, — говорила я.

— Тогда оставайся, — отвечал Сеня.

— А что мы здесь вообще делаем? — спрашивала я.

— Вообще мы здесь живем, — отвечал Сеня. — Это и есть наша жизнь, понимаешь?

— Нет, — отвечала я.

— Жаль, — отвечал Сеня.

И рассказывал мне, например, про картошку. Про то, какой у разных сортов урожай, какой крупнее, какой вкуснее, какой легче чистится. У Сени загорались глаза, а я изо всех сил пыталась увлечься, но у меня ничего получалось.

Потом и эти общие вечера закончились: Сеня все чаще пил с неведомыми мне мужиками, приходил за полночь, валился в кровать не раздевшись. Я все чаще плакала. Кажется, приближалась осень. У меня не была календаря, я давно запуталась во времени. Но дни становились короче, ночи холоднее. Я думала о том, что впереди зима, и мне делалось жутко.

Однажды Сени все не было и не было, хотя он обещал прийти пораньше и слазить со мной в подпол, поискать там пустые банки. Я собиралась варить варенье, мне нужны были банки. Я могла сама слазить в подпол. Но мне хотелось, чтобы мы хоть что-то делали вместе. А Сени все не было.

Стемнело, но я не стала включать свет, так и сидела за столом в темноте.

Призывно затявкал бобик — я глянула в окно, Сеня шел через двор, на него светила луна. В окно были видны и звезды, тысячи, россыпью, и огромное черное небо — в городе не бывает таких звезд и такого неба.

Сеня постучал в дверь.

— Ау! — сказал Сеня.

Я молчала.

Он включил свет, я зажмурилась.

— Ты чего сидишь в темноте? — спросил Сеня.

Он был даже и веселый.

— Жду тебя, — сказала я. — А тебя все нет и нет.

— Понятно, — сказал Сеня. — Ужина, надо полагать, тоже нету.

— И ужина нету, — сказала я.

— И чего пришел? — спросил Сеня, скидывая кроссовки. — Ужина нет, жена хмурая и злая. Если ждет, то только для того, чтобы опять начать ныть.

— Я и не переставала, — сказала я.

— Точно, — сказал Сеня.

Вытащил батон, паштет, стал намазывать паштет на хлеб.

— Сенечка, — сказала я.

— Не могу больше этого слышать, — сказал Сеня. Жуя. Дожевал, запихнул батон и паштет назад в холодильник. — «Сенечка!» Сразу ясно, что щас начнется.

— Ну а я не могу так больше жить, — сказала я.

— Почему тебе все не так, а? — сказал Сеня. — Мы оказались в прекрасном месте. Вокруг леса и луга. Просторы, воздух. Никакого шума. Никакого стресса. Что тебе не нравится? Чего тебе не хватает?

— Всего, — сказала я. — Это не просторы и не воздух;. Я попала тут в капкан. Никого, кроме тебя, я не вижу, а ты не разговариваешь со мной с тех пор, как мы здесь поселились. Я даже не знаю, зачем мы здесь, ты мне так и не объяснил. Мне тут плохо. Тяжело и скучно. Потерянное время. Потерянные дни.

— И почему ты не уйдешь? — спросил Сеня.

— Но я же тебя люблю.

— То есть это жертвенность такая? Во имя высоких чувств?

— Ну в общем да, — сказала я.

— А с чего ты взяла, что мне нужны такие жертвы?

— Пока мы сюда не попали, никаких жертв не было! Мы ладили. Мне было с тобой хорошо.

— А потом вдруг стало плохо.

— Ну да, — сказала я.

— Тебе не кажется, что это как-то неубедительно? Было-было хорошо, а теперь плохо. Непонятно почему.

— Чего же непонятного? — сказала я. — Что именно тебе непонятно?

— Ты тоже не разговариваешь со мной с тех пор, как мы здесь поселились, правда? А только ноешь. Эта твоя любовь — в чем она выражается? В регулярности нытья? Почему ты не можешь найти себе интересного дела? Почему ты не можешь оглядеться по сторонам и увидеть, в каком отличном месте ты очутилась? Почему ты не дружишь с местными — что, они недостойны внимания? Тебе не кажется, что ты дико предубеждена? Тебе не кажется, что ты сама загоняешь себя в этот свой капкан? Носишься со своими замшелыми представлениями о том, что тебе нужно, и даже не пытаешься подстроиться под обстоятельства, в которые попала?

— Нет, — сказала я.

— Что — нет?

— Мне так не кажется.

— Ну ладно, — неожиданно спокойно, даже и умиротворенно ответил Сеня. — Нет так нет.

Я ждала, что он что-нибудь добавит. Важное. Обнадеживающее. А он зевнул, разделся, залез в постель и почти сразу захрапел.

И я решила, что больше так не могу. Я решила, мне надо бежать. Я решила, что завтра дойду до шоссе, откуда мы тогда свернули, а там доберусь как-нибудь до города на попутках.

Я так решила, забралась на свою сторону кровати и тоже заснула.

А проснулась оттого, что под окном гудела машина. Кудахтали куры, орал неведомо откуда взявшийся петух, доносились приглушенные голоса, ветер стучал в окно веткой — но главное, гудела машина!

Я выскочила во двор, Сеня, держа под мышкой банку с огурцами, разговаривал посреди двора с бабкой-хозяйкой, под яблоней лежала коза, и она смотрела на меня серьезными желтыми глазами.

— Ну что, поехали? — спросил Сеня.

Я побежала к машине, оглядела ее со всех сторон. Машина была грязной, вид у нее был подзаброшенный, но она гудела, а на заднем сиденье лежала пара банок с не моим вареньем.

Я не стала умываться, одеваться, чистить зубы. Я потрепала бобика — и залезла внутрь. Бобик повизгивал, вертелся рядом, махал хвостом, но в машину не просился, и я захлопнула дверь.

Сеня еще поговорил, поговорил с бабулей, потом сел за руль. Вздохнул. Потер лоб. Поправил зеркала. Снял ручник. Неторопливо тронулся.

— Ты бы хоть попрощалась, — сказал Сеня.

Мы проехали березовый перелесок, куда мы с бобиком ходили по грибы. И луг с клевером, мышиным горошком, донником и шмелями.

— Где у тебя был записан тот адрес? Ярославский? — спросил Сеня.

Я закусила губу, посмотрела назад. Деревни уже не было видно, она осталась за пригорком. Я шмыгнула носом, поймала слезинку языком.

— Ты что, плачешь? Эй? — сказал Сеня. — Знаешь, у тебя неплохо получался грибной суп. Потрясающий был суп. И уха. И жареная картошка. И кабачки, — сказал Сеня. — И трусы ты шила мастерски, у меня никогда не было таких удобных. И эта майка, которая из старой скатерти, — она моя любимая, я всегда ее буду носить. Лиза, ты слышишь? Было здорово.

Я ревела долго-долго — мы уже выехали на шоссе, а я все ревела и ревела.

— Верхние Углы, — вдруг сказал Сеня.

— А? — спросила я.

— Мы проехали указатель. Верхние Углы.

Я поискала под сиденьем бутылку — та, старая, должна была валяться где-то здесь.

Она и валялась, и в ней еще была вода — я глотнула, у воды стал какой-то масляный привкус.

Мы ехали быстро и по встречной, мы обгоняли колонну грузовиков.

Я нашла носовой платок, высморкалась, вытерла слезы, вытащила из пыльного бардачка первый попавшийся диск, запихнула его в плеер.

И включила погромче.

Юкка Малека

ПРО ЗАЙЧИКОВ

Разбив зеркало вдребезги,

завернул, что осталось, в белую простыню и после этого растоптал ногами.

Оклеил осколками глобус

так, чтоб не видно ни стран, ни моря;

вбил крюк в верх и подвесил глобус к потолку.

Раскрутил. И носился по комнате, шлепал руками по солнечным зайчикам.

Заляпал все стены ладошками.

Крытый тысячей зеркалец глобус крутился туда, потом раскрутился обратно, а потом перестал крутиться совсем.

И зайчики перестали убегать. И один из них сел смирно ровно поверх его ладони,

и вдруг оказалось, что от этого зайчика не так радостно, как он думал,

не холодно, в общем, и не жарко.

Жарко только оттого, что набегался за последний час.

Марина Воробьева

ШТОПА-КЛЁПА И ПИРАТСКИЕ СОКРОВИЩА

Вадик рос у мамы и бабушки.

Мама покупала Вадьке машинки и пистолеты, но он в них не играл, как играют все мальчишки, он только раскладывал их по всему ковру и разговаривал с ними: самый большой пистолет был королем, машинки становились придворными и рассказывали королю сказки. Но больше всего Вадька любил играть с бабушкиными коробками. В одной были разноцветные стеклянные бусины, бабушка говорила, что раньше они были собраны на нитках и мама носила их на шее, но Вадька был маленький и не понимал, поэтому бусы порвались. Вадька запомнил, что, когда ты маленький и не понимаешь, что-нибудь непременно рвется.

Еще у бабушки была коробка с шитьем, Вадька обожал раскладывать катушки, наперстки и штопки, самую большую серую штопку они с бабушкой назвали Штопа-Клёпа, бабушке приходилось сочинять про нее сказки и рассказывать Вадьке на ночь, а днем Вадька в эти сказки играл. Когда у бабушки было хорошее настроение, Штопа-Клёпа была старой доброй королевой, но когда у бабушки болела нога, эта штопка начинала капризничать и своевольничать, она ругала всех жителей коробки и заставляла их быстро шить ей платья или ходить за Чудом за тридевять земель.

А потом уже Вадька сам стал играть во всякие путешествия, но Клёпа так и осталась королевой.

Летом мама работала, а бабушка с Вадиком выезжали на дачу. Бабушка не любила дачу, там вода грелась в большом ведре на плите, а посуда мылась в тазу. Зато у бабушки на даче была подруга, бабушка Рая. Когда-то давно они с бабушкой жили в одной большой комнате, в этой комнате жили и другие бабушки, но все они были тогда молодые. Бабушки так много лет жили в этой комнате и так много о ней говорили, что Вадька думал, комната с бабушками успела объехать вокруг света; когда она плыла по морям, за ней охотились пираты, когда летела по воздуху, внизу были сначала облака, а потом земля стала совсем маленькой.

У бабушки Раи была внучка Регина, она носила мальчишечьи шорты и рубашки в клетку, 1–1 у нее было много пистолетов и всяких ружей. Регина выбегала из комнаты, выпускала очередь из автомата, автомат тарахтел и светился, а Регина подбрасывала его вверх, ловила, щелкана Вадьку больно по носу и неслась во двор.

— Регина! Как тебе не стыдно! Ты не пойдешь за ворота, — говорила бабушка Рая, а Вадькина бабушка махала рукой:

— Что ты?! Мальчик должен уметь за себя постоять, Регина не виновата.

А вечером бабушка рассказывала Вадьке сказку о том, как Штопа-Клёпа задавалась и щелкала всех по носу и как все пуговицы и катушки ее боялись.

* * *

— Вадька! Выходи! — Регина стучала в окно Вадькиной комнаты, Вадька проснулся не сразу, наверное, ночь только началась, Вадька совсем не выспался. — Эй, Вадька! Ну просыпайся же!

Регина стояла под окном в большой серой холщевой рубахе бабы Раи. «Совсем как штопка», — подумал Вадька.