Помоги проекту - поделись книгой:
В итоге мы оказываемся перед лицом очень своеобразного и крутого поворота в развитии идей. На протяжении десятилетий шел спор о реальности неосознаваемых форм психической активности и находилось немало психологов, физиологов и клиницистов, которые следуя за Brentano, Ribot, Munsterberg и некоторыми другими крупными исследователями рубежа XIX и XX веков, были склонны занять в этом споре строго негативную позицию. Сейчас же мы являемся свидетелями разработки концепций мозговой деятельности, через которые красной нитью проходит представление о реальности и доминировании в поведении: механизмов, способных обеспечить адаптивное поведение и при отсутствии осознания нервных процессов, лежащих в основе последнего. Таким образом, если раньше права на вход в науку добивалось «бессознательное», то сейчас, как это ни парадоксально, в аналогичном нелегком положении оказывается категория сознания, поскольку именно в отношении ее возникают сомнения: отражает ли она реальный, регулирующий фактор нервной активности или всего лишь функционально бесплодную тень, эпифеномен мозговой деятельности, которую при серьезном анализе механизмов последней можно вообще в расчет не принимать. Такое положение вещей заставляет обратить внимание на следующее.
Современная нейрокибернетика налагает своеобразное «вето» на использование категории «сознания». Разрабатываемая ею теория мозговых механизмов не апеллирует к этому понятию. Создается поэтому впечатление, что многое из установленного нейрокибернетикой в отношении принципов организации и закономерностей мозговой активности относится скорее к теории неосознаваемых форм высшей нервной деятельности, чем к теории сознания. А. Н. Колмогоровым это обстоятельство было с обычной для него глубиной выразительно подчеркнуто [41]. Отметив, что в области моделирования высшей нервной деятельности человека нейрокибернетика освоила только механизмы условных рефлексов в их простейшей форме и механизмы формального логического мышления, он обращает внимание на то, что в развитом сознании человека аппарат формального мышления отнюдь не играет ведущей роли. Это скорее, как он выражается, «вспомогательное вычислительное устройство», которое активируется по мере надобности. Сходным образом условные рефлексы в их элементарной форме (т. е. без того глубокого преобразования рефлекторной деятельности, которое обусловливается подключением к этой деятельности активности второй сигнальной системы) также мало дают для понимания высших форм психической активности. Отсюда, заключает А. Н. Колмогоров, следует, что
Основываясь на таком общем представлении и говоря далее о принципиальной осуществимости моделирующих машин особого типа (вычислительных машин так называемого параллельного действия, которые избегают замедления темпов работы в
Преимущества, несколько неожиданно создавшиеся таким образом для теории неосознаваемых форм высшей нервной деятельности, должны быть последней, конечно, в полной мере использованы. В противоположность этому развитие кибернетических концепций поставило перед теорией сознания серьезные и не легко разрешимые задачи.
Поскольку представление о сознании как о факторе, активно влияющем на приспособительное поведение, непосредственно и специфически участвующем в организации и регулировании целенаправленного акта, нейрокибернетическими трактовками исключается, мы оказались перед лицом ситуации, допускающей две возможности дальнейшего развития мысли. Либо мы соглашаемся с этими трактовками и тогда сознание действительно должно рассматриваться теорией функциональной организации мозга лишь как эпифеноменалистическая категория. Либо же, полностью признавая неоценимый вклад, которым теория работы мозга обязана современному нейрокибернетическому направлению, мы должны тем не менее обратить внимание на то, что создавая общую картину организации мозговой деятельности, некоторые даже из выдающихся представителей современного нейрокибернетического направления недостаточно, по-видимому, ясно представляют себе причины дифференцированности многими десятилетиями создавшихся психологических категорий, недостаточно учитывают подлинный смысл этих категорий и потому парадоксально упускают из вида определенные, в высшей степени важные и специфические (специфические даже в собственно кибернетическом смысле) стороны мозговой деятельности[5].
Эта альтернатива отчетливо выступила в литературе последних лет, посвященной анализу кибернетического подхода. Она создала даже своеобразную традицию заканчивать анализ проблем типа «мозг и машина» и «машина и мышление» рассмотрением вопроса «машина и сознание». Этой традиции отдали дань Cossa [187], Latil [191], сам основоположник кибернетического направления Wiener [58] и многие другие.
Как же следует все-таки отнестить к этому характерному и настойчиво звучащему в современной нейрокибернетиче- ской литературе пониманию проблемы сознания? Этот вопрос важен для нас хотя бы потому, что эллиминируя понятие сознания, мы тем самым, очевидно, снимаем всю исключительно сложную и бесконечно обсуждавшуюся проблему взаимоотношений сознания и «бессознательного». Допустим ли и целесообразен ли такой решительный прием?
Если мы более внимательно рассмотрим приведенные выше высказывания Uttley и др., то подметим, что они являются выражением скорее позиции молчаливого ухода от трудного вопроса о том, каким образом проблема сознания может быть связана с уже относительно освоенной проблемой «машинного мышления», чем позиции подлинной убежденности в «эпифеноменальности» сознания. Об этом говорят некоторые работы последних лет, в которых анализируется проблема ответов машины, возникающих на основе переработки автоматом сведений о процессах его собственного реагирования на воздействия внешней среды. Благодаря встроенным в машину специальным подсистемам, на вход которых подается информация об особенностях внутренней работы машины и которые могут влиять, основываясь на анализе этой информации, на процессы, разыгрывающиеся на общем выходе всей конструкции, создается как бы своеобразная модель интроспекции и самосознания. Создавая эту «модель интроспекции», ее авторы явным образом пытаются включить в число моделируемых качеств то, что, по приводимому Cossa образному определению Valincin, наиболее характерно для развитого бодрствующего сознания: способность «человека, мысленно сосредоточиваясь, воспринимать, что он воспринимает, познавать, что он познает, мыслить, что он мыслит и обдумывает мысль» [187, стр. 106].
Мы еще вернемся в дальнейшем к вопросу о том, в какой степени эти попытки моделирования функции осознания мозгом происходящих в нем процессов переработки информации позволяют исчерпывающим образом отразить подлинные функции человеческого сознания. Сейчас же мы хотели бы только подчеркнуть, что в этих исследованиях пусть еще робко, но все же уже звучит стремление подойти к проблеме сознания, признавая за последним какую-то действенную роль, т. е. проявляется понимание необходимости раскрыть сознание не как функционально бесплодный эпифеномен, не как «тень событий», а как фактор, специфически и активно участвующий в детерминации поведения и потому необходимым образом входящий в функциональную структуру деятельности.
На заключительных страницах недавно опубликованной, во многом весьма интересной коллективной монографии «Вычислительные машины и мысль» [125] Minsky следующим образом характеризует своеобразные теоретические посылки всего этого зарождающегося направления: «Если некая система может дать ответ на вопрос по поводу результатов гипотетического эксперимента, не поставив этот эксперимент, то ответ должен быть получен от какой- то подсистемы, находящейся внутри данной системы. Выход этой подсистемы (дающей правильный ответ), как и вход (задающий вопрос) должны быть закодированными описаниями соответствующих внешних событий или классов событий. Будучи рассматриваема через эту пару кодирующего и декодирующего каналов, внутренняя подсистема выступает как „модель” внешней среды. Задачу, стоящую в подобных случаях перед системой, можно поэтому рассматривать как задачу построения соответствующей модели.
Если же прогнозируемый эксперимент предполагает установление определенных отношений между системой и средой, то во внутренней модели должно существовать какое-то представительство и самой системы. Если перед системой ставится вопрос, почему она реагировала так, а не иначе (или если система сама задаст себе этот вопрос), то ответ должен быть получен на основе использования внутренней модели. Данные интроспекции оказываются, следовательно, связанными с созданием тем, кто этой интроспекцией занимается, своего собственного образа» [125, стр. 449].
Обсуждение особенностей подобной внутренней модели, продолжает Minsky, приводит к забавному заключению, что мыслящие машины могут сопротивляться выводу о том, что они только машины. Аргументация его такова. «Когда мы создаем модель самих себя, то последняя имеет существенно „дуалистический” характер: в ней есть часть, имеющая отношение к физическим и механическим компонентам окружения — к поведению неодушевленных объектов, и есть часть, связанная с элементами социальными и психологическими. Мы разделяем обе эти сферы, потому что не имеем еще удовлетворительной механической теории умственной активности. Мы не можем устранить это разделение, даже если захотим, пока не найдем взамен соответствующую унитарную модель. Если же мы спросим подобную систему, какого рода существом она является, она не сможет нам ответить "непосредственно", она должна будет обратиться к своей внутренней модели. И она вынуждена будет поэтому ответить, что ей кажется, будто она является чем-то двойственным, имеющим «дух» и «тело». Даже робот, если только мы его не вооружим удовлетворительной теорией механической природы разума, должен был бы придерживаться дуалистической точки зрения в этом вопросе» [125, стр. 449].
Оставляя на ответственности автора вторую полушутливо поданную часть этого рассуждения, нельзя не признать, что стремление перейти к использованию в деятельности автоматов моделей их собственной активности представляется шагом, важным одновременно в двух направлениях. Во-первых, в собственно кибернетическом, поскольку оно означает принципиально существенное расширение операциональных возможностей, опирающихся на принципы как алгоритмизации, так и эвристики. Во-вторых, в отношении возможностей анализа некоторых характерных форм психической деятельности, возникающей в тех случаях, когда предметом анализирующей мысли становится сама мысль.
Мы увидим далее, что при таком подходе оказывается возможным наметить в рамках самого же нейрокибернетического направления определенные пути для истолкования отношений, существующих между осознаваемыми и неосознаваемыми формами мозговой активности, понимаемыми как дифференцированные факторы поведения. Все это в целом делает понятным, почему обрисовывающиеся в настоящее время более новые тенденции в кибернетической трактовке проблемы сознания не могут не представлять для теории неосознаваемых форм высшей нервной деятельности значительный интерес[6]
Мы попытались дать на предыдущих страницах описание основных логических этапов развития представлений о «бессознательном» и некоторых особенностей подхода к этой проблеме, наметившихся в современной литературе. Все, о чем мы говорили, представляло собой, однако, изложение лишь наиболее общих тенденций и принципиальных вопросов, возникающих по поводу неосознаваемых форм высшей нервной деятельности по мере происходящего углубления научных знаний. Ниже мы рассмотрим эти моменты более подробно. Мы остановимся вначале на эволюции представлений о «бессознательном» в периоде, предшествовавшем возникновению теории фрейдизма и современной психосоматики. Затем охарактеризуем то, что в работах психоаналитической школы и психосоматического направления является для нас по методологическим и фактическим основаниям неприемлемым и что, напротив, выступает в этих течениях как оправданное (с этой целью мы используем материалы дискуссий, проводившихся нами на протяжении последних лет со сторонниками неофрейдизма и психосоматической медицины). Мы попытаемся, однако, не ограничиваться подобной критикой, а охарактеризовать также (это является нашей основной задачей) особенности диалектико-материалистического понимания проблемы неосознаваемых форм высшей нервной деятельности. При этом мы задержимся на нескольких специальных вопросах, особенно важных при непсихоаналитическом подходе: на психологической теории так называемой установки, интенсивно разрабатываемой как у нас (школой Д. Н. Узнадзе), так и в западноевропейской и американской психофизиологии; на дискуссии по поводу активной природы процессов, развертывающихся в условиях понижения уровня бодрствования, особенно заострившейся после открытия своеобразных явлений так называемого «быстрого» («парадоксального» или «ромбэнцефалического») сна; на попытках уловить своеобразие неосознаваемой мыслительной деятельности, ускользающее от раскрытия, если работа мозга рассматривается как происходящая на основе только строгой алгоритмизации (т. е. на проблеме эвристики); на значении, которое неосознаваемые формы высшей нервной деятельности имеют в рамках обычного поведения и так называемых автоматизмов; на роли, которую в соответствии с павловской теорией нервизма играют эти формы как факторы регуляции сомато-вегетативных функций.
Наконец, мы затронем более подробно вопросы, относящиеся к современному пониманию физиологической основы «бессознательного» и к теории отношений между сознанием и неосознаваемыми формами высшей нервной деятельности, поскольку именно здесь особенно четко выступает разграничительная линия между идеалистическим и диалектико-материалистическим пониманием интересующих нас проблем.
На заключительных же страницах книги мы подведем итоги длившихся долгие годы дискуссий о природе «бессознательного» и сформулируем некоторые соображения по поводу перспектив дальнейшей разработки этой важной и сложной проблемы.
Таковы задачи нашего дальнейшего изложения.
Глава вторая. Формирование представлений о "бессознательном" в периоде, предшествующем возникновению фрейдизма и современной психосоматики
Теперь мы попытаемся подробнее охарактеризовать формирование представлений о «бессознательном» на ранних этапах истории этой проблемы. Мы остановимся на концепциях, которые складывались в западноевропейской философии и психологии в период, на много опередивший создание теории фрейдизма, и проследим течения, которые сосуществовали одно время с идеями психоаналитической школы, чтобы в дальнейшем в этих идеях раствориться или перед ними отступить.
Мы хотели бы показать, что все это движение мысли долгое время не имело характера подлинного развития идей. Оно сводилось скорее к формулировке некоторых основных вопросов, постановка которых по разным поводам изменялась. Только в конце XIX века в нем проявляется тенденция к использованию экспериментальных методов и клинического наблюдения.
Представление об активности, которая одновременно является и психической, и неосознаваемой, долгое время оставалось совершенно чуждым европейской философии. Еще Descartes и Locke утверждалась прямо противоположная точка зрения, более приемлемая для обычного понимания— понимания с позиции «здравого смысла»: «...иметь представления и что-то осознавать, это одно и то же» (Locke. Опыт человеческого разума, II, гл. 1, §9). «О протяженном теле без частей можно думать в такой же степени, как о мышлении без сознания. Вы можете с таким же успехом, если того требует ваша гипотеза, сказать: человек всегда голоден, но не всегда имеет чувство голода» (там же, §19). Эти высказывания отчетливо свидетельствуют о приверженности их автора к этому обычному пониманию. Hartmann, напоминая их, указывает, что Locke был, по-видимому, одним из первых, кто философски сформулировал эту точку зрения и тем самым открыл возможность дискуссии.
Противоположная позиция связана с именем Leibnitz. Допуская в своей «Монадологии» возможность неосознаваемого мышления, он придал проблеме «бессознательного» резко выраженное идеалистическое звучание, поскольку для него «бессознательное» превратилось в основной вид связи между «микрокосмом» и «макрокосмом», в механизм, который обеспечивал разработанный им телеологический принцип «предустановленной гармонии монад». С другой же стороны, как метко замечает Hartman, Leibnitz всю свою психологическую теорию неосознаваемых «малых восприятий» построил по аналогии с гениально им же развитым представлением о бесконечно малых величинах, явившимся в дальнейшем основой одного из важнейших отделов современной высшей математики. Разрабатывая теорию «малых восприятий», — переживаний столь малой интенсивности, что они ускользают от сознания,—Leibnitz впервые по существу пытался утвердить в западноевропейской философии идею реальности неосознаваемых психических процессов. Он ссылался при этом на смутные ощущения, возникающие во время сна, и т.п.
У Kant эта идея выступает уже в гораздо более отчетливой форме. В «Антропологии» (§5,
В более позднем периоде идея «бессознательного» входит как важный элемент во многие федеистские и идеалистические системы, созданные Fishte, Hamann, Herder, Jacobi и др. Особенно значительную роль она играет у Schelling. В этой фазе представление о «бессознательном», понимаемом как одно из проявлений психики человека, которое можно было проследить хотя бы в противоречивом виде у Leibnitz и Kant, постепенно отодвигается на задний план. Ему на смену все более отчетливо выступают толкования, превращающие «бессознательное» в своеобразную иррациональную основу бытия. Такой эволюции способствовал во многом объективный идеализм Hegel. Последний неоднократно подчеркивал (в «Философии истории» и в других работах) свою близость в отношении всей этой проблемы ко взглядам Schelling. Очень близким к представлениям этого типа оказывается и принцип «неосознаваемой воли», который положил в основу своей системы Schopenhauer, и целый ряд других идей, сформировавшихся в рамках западно-европейской идеалистической философии XIX века.
Начало обратного качания маятника философской мысли можно проследить у Herbart. Идея «бессознательного» принимает у этого автора формы, заставляющие вспомнить о Leibnitz. Herbart говорит о представлениях, которые, существуя в сознании, тем не менее как таковые не воспринимаются, не связываются с «Я»; о представлениях, находящихся под порогом («unterhalb der Schwelle») сознания, о психических актах, которые не осознаются потому, что в них находят свое выражение не столько подлинные, сложившиеся представления или чувства, сколько своеобразные «тенденции», «стремления» к формированию определенных переживаний (нельзя не отметить, что указывая на подобные тенденции, Herbart предвосхитил в какой-то мере важные направления в истолковании «бессознательного», сформировавшиеся в более четкой форме в европейской психологии лишь многие десятилетия спустя).
При всей своей неопределенности эти построения означали какой-то возврат к представлению о «бессознательном» как о скрытом элементе нормальной психики, без учета которого многое в этой деятельности остается непонятным. Такое толкование настойчиво проникает на протяжении второй половины XIX века в целый ряд психологических и психофизиологических систем. В очень характерной для своего времени полумеханистической, полуиде- алистической форме оно было развито Fechner в его «Психофизике», Carus в его полузабытых работах «Phyche» и «Physis», Perty [219], Bastian [109] и др.
В конце XIX века эволюция представлений о «бессознательном» еще более усложняется, поскольку интерес ко всему, что связано с этими представлениями, начинает проявляться не только в специальной научной, но и в широкой художественной и художественно-философской литературе. Этому способствовали характерные для духовной жизни западноевропейского общества того времени полумистические, «богоискательские» настроения определенных кругов буржуазной интеллигенции, распространившееся увлечение иррационализмом и волюнтаризмом Nietzsche и Stirner; заострение в художественной литературе Schnitzler, Maeterlinck и др. вопросов психологической символики, проблем интуиции, «бессознательных влечений», «глубин души» и т. п. и особенно неудовлетворенность формализмом и бесплодностью традиционной психологии при огромном, напротив, впечатлении, которое произвели незадолго до того открытые своеобразные изменения психики загипнотизированных и парадоксальные реакции истериков (ставшие известными благодаря работам английского хирурга Braid, клинической школы Charkot, гипнологических школ Сальпетриера и Нанси и др.).
Просматривая научные источники, художественную литературу, труды, посвященные вопросам искусства, и даже публицистику тех далеких лет, нельзя не испытывать чувства удивления перед тем, до какой степени широко было распространено в этот период представление о «бессознательном» как о факторе, учет которого необходим при рассмотрении самых различных вопросов теории поведения, клиники, наследственности (учение о «бессознательных наклонностях» Lombroso), при анализе природы эмоций, проявлений изобразительного и сценического искусства, музыки, взаимоотношения людей в больших и малых коллективах и даже общественного законодательства и истории. Все более ранние представления о «бессознательном», начиная c давно сформировавшихся в рамках спекулятивно-философских систем и кончая едва нарождавшимися попытками объективного и экспериментального толкования, самым причудливым образом смешивались в литературе тех лет. И эта пестрая эклектика выразительно показывала, что столкнувшись с проявлениями «бессознательного», исследователи того времени скорее интуитивно почувствовали, что им довелось затронуть какие-то важные особенности психической деятельности, чем сколько-нибудь отчетливо понимали, в чем именно эти особенности заключаются.
В последующий период, каким можно считать годы, близкие к рубежу веков, в кругах, связанных с университетской медициной, наметилось характерное обратное движение — постепенное ослабление интереса и нарастание скептического отношения ко всему, что связано с «бессознательным». Аналогичное изменение отношения стало проявляться и к методу, который сыграл, пожалуй, самую важную роль в обострении внимания ко всей проблеме неосознаваемой психической деятельности, — к методу гипнотического внушения. В западноевропейской психотерапии эта скептическая оценка лечебных возможностей суггестии постепенно укреплялась и обнаруживалась в разных формах на протяжении почти всей первой половины нашего века[7]
Однако в те же самые годы в узких слоях, не связанных первоначально непосредственно с университетской наукой, возникает совершенно новое отношение к проблеме «бессознательного», связанное с распространением идей фрейдизма.
Нам еще предстоит несколько позже подробно говорить о том, с какой оппозицией встретились взгляды Freud при первых попытках их пропаганды в клинике. Следует, однако, уже сейчас подчеркнуть, что эта оппозиция не имела чисто негативного характера, не сводилась только к отрицанию идей Freud. В ней звучали нередко и оригинальные трактовки проблемы «бессознательного», которые противопоставлялись их авторами концепции психоанализа. Некоторые из этих трактовок уходили своими логическими корнями в острые дискуссии, имевшие место еще в допсихоаналитическом периоде, широко обсуждались в психологической и клинической литературе на протяжении периода, предшествовавшего первой мировой войне, и еще сейчас представляют в ряде отношений научный интерес.
Поэтому целесообразно, прежде чем мы перейдем к рассмотрению фрейдизма, кратко остановиться на этих трактовках, настойчиво стремившихся перенести в науку XX века представления, возникшие при самых ранних попытках научного осмышления проблемы «бессознательного».
Мы располагаем литературными данными, которые позволяют восстановить основные тенденции в понимании проблемы «бессознательного», характерные для непсихоаналитически-ориентированных течений в психологии и психопатологии начала нашего века. В 1910 г. в Бостоне (США) состоялось совещание, отразившее разные существовавшие тогда подходы к этой проблеме. Труды Бостонского симпозиума [18] при опубликовании были дополнены статьями Hartmann, Brentano, Schubert-Soldern и создали выразительную картину пестроты и противоречивости мнений, преобладавших в предвоенные годы по поводу проявлений «бессознательного». Одновременно они показали, что в центре спора оставались все те же коренные вопросы, которые были поставлены в еще более раннем периоде, но к сколько-нибудь уверенному решению которых участники Бостонского симпозиума были не намного ближе, чем их предшественники.
Мы не будем сейчас задерживаться на толковании «бессознательного», которое дал Hartmann, хотя в определенных кругах иррационалистически настроенной буржуазной интеллигенции конца XIX века эти идеи Hartmann были очень популярны. Являясь типичным представителем идеалистического понимания «бессознательного», Hartmann пошел по пути спекуляций, заранее исключивших для него возможность сколько-нибудь адекватного толкования проблемы, анализу которой он посвятил по существу всю свою жизнь. Он явился, если давать оценку в историческом аспекте, по существу, последней фигурой среди пытавшихся решать вопрос о «бессознательном» с позиций гегелевского объективного идеализма. Уже на фоне участников Бостонского симпозиума он выглядел старомодным натурфилософом, который допущен в общество молодых рационалистически настроенных скептиков и механистических материалистов гораздо скорее вследствие уважения к патриархальным традициям, чем в надежде услышать от него какое-то подлинно новое слово[8]
Гораздо более характерным для описываемого периода явилось понимание, развитое в ряде работ, опубликованных в начале века Brentano. Этим автором был поставлен в острой форме основной вопрос: какие доводы заставляют признать существование у человека психической деятельности, которая является одновременно деятельностью неосознаваемой. Brentano прослеживает последние (для того времени) фазы старого спора, который велся по этому поводу, подчеркивает непримиримость выявившихся разногласий между теми, кто допускает и отвергает существование подобной активности (относя к первым Mill-отца, Hamilton, Maudsly, Benecke, Helmholtz, а ко вторым — Lotze, Carpenter, Spencer, Mill-сына, Fechner), и подвергает логическому анализу конкретные аргументы в пользу существования неосознаваемых психологических процессов у человека. Его вывод категорически отрицательный: никаких данных в пользу реальности подобных процессов, по его мнению, нет, «психическое может быть только осознаваемым». Подобная негативная позиция разделялась в описываемом периоде многими. Не следует забывать, что это было время быстрого развития стихийно материалистических представлений в биологических науках и подлинных триумфов медицинской практики, которые были вызваны реалистическим подходом к вопросам жизнедеятельности. Некоторый телеологический привкус ранних теорий «неосознаваемых умозаключений» (у Helmholtz, например, реальность подобных «умозаключений» выводилась из их «необходимости» для объяснения процессов организации мыслительных и рецепторных актов) отталкивал тех, кто стремился к выявлению прежде всего строгой детерминированности, причинной обусловленности исследуемых процессов. Эти тенденции проявлялись как среди психологов, так и среди клиницистов. Примером такого «скептического подхода среди психопатологов являются работы Munsterberg.
Этот весьма талантливый и известный в свое время клиницист утверждал, что вводя представление о неосознаваемой психической активности для объяснения тех или других реакций, мы уподобляемся астрономам XVI столетия, которые допускали грубое смешение логических категорий, считая, например, красоту, математическую гармоничность определенных траекторий «причиной» движения небесных тел по соответствующим орбитам. Предположение, что существуют психические явления, находящиеся «вне сознания», по его мнению, логически противоречиво. Причиной реакций, которые невыводимы из актов сознания, является, по Munsterberg, только нервная деятельность в ее «чистой» {лишенной связи с сознанием) форме. Все же остальное есть, по его мнению, чисто спекулятивный домысел.
Небезынтересно, что на сходную позицию встал и такой крупный психолог, оказавший значительное влияние на умы своих современников, как Ribot. Он полагал, что так называемая подсознательная деятельность—это просто работа мозга, при которой психические процессы, сопровождающие деятельность нервных центров, по каким-либо причинам отсутствуют. «Я склонен стать на сторону этой гипотезы,—говорит он, — хотя и не закрываю глаз на ее недостатки и трудности... Я все более склоняюсь в сторону этой физиологической гипотезы и вполне присоединяюсь к мнению, высказанному недавно в Америке Jastrownenje более ясно Pirce в его "Психологических и философских очерках" (1906). Последний приводит такие убедительные доводы в пользу физиологического толкования, что все дальнейшие попытки в этом направлении мне кажутся излишними» [18, стр. 69].
Количество высказываний подобного отрицательного, скептического стиля можно было бы значительно увеличить. Однако вряд ли это необходимо. Из сказанного достаточно ясно, что сильной стороной этого негативного, «физиологического» направления являлись простота лежащей в его основе логической схемы и единство мнений по главным вопросам среди его сторонников. Приверженцам же реальности неосознаваемой психической активности не хватало именно этих сильных сторон.
Сторонники идеи «бессознательного», выступившие на Бостонском совещании, не могли ясно ответить на основные вопросы, сохраняющие трудно устранимый оттенок парадоксальности: что представляет собой мысль, восприятие или воспоминание, не имеющие возможность стать предметом наблюдения для сознания, в котором они возникли? Существует ли метод, позволяющий изучать эти своеобразные психические акты? Каковы закономерности их динамики и их отношение к сознанию? На все эти неизбежно возникающие вопросы участники Бостонского симпозиума, не принадлежащие к «физиологическому» лагерю, давали разноречивые и подчас очень мало обоснованные и неопределенные ответы. Из этих ответов отчетливо вытекало, что их авторов объединяло в гораздо большей степени полуинтуи- тивное убеждение в реальности неосознаваемых форм психики, чем сколько-нибудь строгие представления по поводу свойств и роли последних.
Характерна в этом отношении позиция Janet. Будучи поставлен перед необходимостью уточнить свое представление о «бессознательном», Janet уклонился по существу от критики тех, кто отрицал существование неосознаваемых форм психики. Он подчеркнул, что понятие «бессознательного» применялось им при описании только определенных психических нарушений: синдромов расстройства личности, отчуждения частей собственного тела, нарушения «схемы тела», которые наблюдаются иногда при истерии. В этих состояниях, как и в глубоких фазах гипнотического сна, приходится, по Janet, допустить существование определенных форм психической деятельности, которые «диссоциированы» с нормальным сознанием, «отщеплены» от последнего (мысль, подводящая нас вплотную к одному из самых важных обобщений, сделанных на раннем этапе исследования «бессознательного»). Janetприводит в качестве примера классические наблюдения Seglas [239], описавшего больных, утверждавших, что они потеряли память и поступавших в определенных ситуациях так, как если бы они шгчего не помнили, хотя более точный анализ показывал, что в действительности ими почти ничего не было забыто.
Janetбыл одним из первых, кто отклонил напрашиваю- щееся объяснение подобных случаев вульгарной симуляцией, истолковав их как выражение своеобразных изменений психики, типичных для истерии. Применение термина «подсознание» он считал, однако, оправданным при описании только подобных синдромов, для обозначения «отщепившихся», но не переставших от этого быть реальными элементов психической деятельности [177, 178]. Поэтому такие клинические данные он не рассматривал как достаточные для уверенного решения вопроса о существовании неосознаваемых компонентов нормальной психики, т. е. для решения проблемы «бессознательного» в ее более общей форме. Janetуказывал, что для подобной широкой постановки проблемы недостает прежде всего отчетливо разработанной психологической и физиологической теории сознания.
Идеи Janetв дальнейшем, как известно, были оттеснены трактовками Freudи отчасти потеряли былую популярность. Однако сейчас мы гораздо яснее, чем раньше, понимаем, насколько дальновидным был во многом этот подлинно выдающийся психопатолог и что даже в сковывавшей его, несколько чрезмерной осторожности формулировок выступает лишь традиционное для французской научной мысли требование точности употребляемых понятий и строгости допускаемых логических заключений.
Princeполучил известность в начале века благодаря подробным описаниям случаев, сходных с теми, которым много внимания уделял Janet, но в которых «расщепление» психики носило настолько глубокий характер, что перерастало из «диссоциации» отдельных психических функций в своеобразную «диссоциацию» личности в целом [223], обусловливая появление и длительное сосуществование у одного и того же лица как бы ряда независимых и критически друг к другу относящихся «сознаний» (нашумевший в начале XX века случай «мисс Бьючемп» и др.). Подобные картины наблюдались Prince при истерии, постэпилеп- тических состояниях, в условиях гипнотического сна и вызвали в свое время значительные расхождения мнений по поводу их природы и генеза. Некоторыми из гипнологов они рассматривались как синдромы, являющиеся скорее всего лишь своеобразными артефактами суггестивного метода. Однако новейшие физиологические данные (в частности, данные Sperry, получившего в высшей степени интересные картины «двойного сознания» у больных эпилепсией после перерезки мозолистого тела, передней и гиппокамповой комиссур [118]) заставляют думать, что сводя все объяснение подобных синдромов только к ссылкам на артефакты, мы можем допустить серьезные ошибки.
Важным элементом в работах Prince является также поставленная им проблема различий, существующих между понятиями сознания и самосознания. Не занимаясь специально вопросами психологической теории сознания, Prince собрал, однако, немало аргументов в пользу того, что самосознание (понимаемое как форма психической деятельности, при которой переживания связываются с «Я» субъекта, опознаются этим «Я» и могут стать для последнего объектами анализа) является особым, более высоким и не всегда достигаемым уровнем работы мозга. Самосознание отнюдь не является, по мнению Prince, необходимым элементом сознания. А отсюда как логический вывод следует его истолкование реальности неосознаваемых психических актов, сыгравшее впоследствии определенную роль в конкретизации всей постановки проблемы «бессознательного».
Своеобразную позицию перед лицом трудно разрешимого парадокса «неосознаваемой мысли» занял в цачале XX века Hart.
Указывая на невозможность рационального раскрытия этого понятия, Hartотстаивал одновременно правомерность его использования. Он ссылался при этом на продуктивность иррациональных теоретических категорий в математике и в современной ему физике. «Бессознательная идея», говорит он, также невозможна фактически, как невозможен невесомый, не производящий трения эфир. Она не более и не менее немыслима, чем математическое понятие квадратного корня из минус единицы. Возражения такого рода (т.е. указания на невозможность «представить» идею) не лишают нас, однако, права употреблять в науке понятия, которые не относятся ни к чему фактически существующему. Достаточным доказательством этого служит польза таких понятий в физике. Необходимо только ясно понимать, что мы говорим об отвлеченных понятиях, а не о «фактах» [18].
В этих высказываниях отчетливо ощущаются эмпириокритические, махистские философские установки Hart, влияние книги «Грамматика науки» Pearson, получившей в те годы широкую популярность (и многократно подвергавшейся критике в марксистской литературе), а также отзвуки характерных для начала века споров о правомерности использования заведомо фиктивных понятий, помогающих организовать знание в соответствии с известным принципом «экономии мысли» Avenarius (о так называемой философии «Als ob» — философии «Как если бы»). По мнению Hart, достаточным оправданием представления о неосознаваемых психических процессах является то обстоятельство, что если мы постулируем реальность этих процессов, приписываем им «известные свойства — и предполагаем, что они повинуются определенным законам, то в результате мы приходим к выводам, совпадающим с данными фактического опыта». Такой ход мысли аналогичен, по Hart, тому, который лежит в основе всех теоретических построений естественных наук: теории атомов, теории световых волн, закона тяготения и теории наследственности Менделя [18].
Из приведенных выше примеров достаточно хорошо видно, до какой степени разнотипными были подходы к вопросу о «бессознательном» у тех, кто не был склонен занять позицию простого отрицания всей этой проблемы. Несмотря на это, течения, отразившиеся в бостонской дискуссии 1910 г., довольно сплоченно противостояли формировавшейся тогда психоаналитической концепции. Расхождения между ними носили менее глубокий, менее принудительный характер, чем то, что их ограничивало от фрейдизма. Несколько, быть может, схематизируя, можно сказать, что их общей целью было отстоять право на существование представления о неосознаваемых формах сложной мозговой деятельности и понять роль этих форм как психологического феномена и физиологического механизма, который латентно участвует в нормальной работе сознания и без учета которого мы поэтому ни саму эту работу, ни ее клинические расстройства понять не можем. Никакими, однако, функциями, антагонистическими сознанию, «бессознательное» при этом не наделялось, никакая идея возможного «конфликта» между сознанием и «бессознательным» при регуляции поведения, в рамках этих непсихоаналитических концепций не высказывалась.
В дальнейшем мы подробно остановимся на своеобразных особенностях психоаналитического направления, которые вначале вызвали довольно резкую к нему оппозицию, а затем, напротив, немало способствовали широкой его популярности в определенных кругах. Сейчас же мы напомним только, что оригинальной чертой теории психоанализа, резко подчеркнувшей отличие этой доктрины от других, более ранних и сосуществовавших в одно время с нею подходов, являлось понимание «бессознательного» именно как динамического фактора, наделенного особой «либидинозной» энергией, силами «катексиса», способного влиять на основе специфических законов на активность сознания и выступающего по отношению к последнему, как правило, в роли антагониста. В то же время, то, что более всего волновало ранних исследователей этой проблемы, начиная по существу еще с Leibnitz и Kant, а именно вопрос: что же означает, в конце концов, парадокс «неосознаваемой мысли», как понять выступающее здесь неизгладимое, казалось бы, внутреннее противоречие, фрейдизм отодвинул на задний план, как тему спекулятивную и малосущественную.
Все это не могло не придать истории учения о «бессознательном» весьма необычный характер, выступающий особенно отчетливо, если сопоставить эту историю с развитием точных областей знания. Если эволюция последних связана, как правило, с более или менее уверенным решением возникающих вопросов и имеет поэтому черты поступательного и прогрессивного движения, то в теории «бессознательного» подобный прогресс оказался почти отсутствующим. Создается впечатление, что те, кто соприкасались с этой теорией в конце XIX века, вначале настойчиво пытались ее разрабатывать, но убедившись, до какой степени невероятно труден избранный ими путь, постепенно его оставили. А в результате к началу XX века мы оказались, несмотря на огромные усилия предшествующих поколений исследователей, скорее перед множеством заброшенных, полузабытых гипотез и непроверенных предположений, чем перед одной или хотя бы немногими продуманными и экспериментально обоснованными концепциями. Несогласованность и незавершенность старых непсихоаналитически ориентированных подходов к проблеме «бессознательного» во многом, конечно, облегчили возникновение и беспрецендентно широкое распространение представлений, которые принес в психоневрологию Freud.
Глава третья. Истолкование проблемы "бессознательного" психоаналитической концепции и критика этого подхода
Характеризуя фрейдизм, мы затронем кратко как его историю и теоретические посылки, так и попытки его приложения в клинике. Затем мы остановимся на некоторых дискуссиях, происходивших по поводу проблем психоанализа в последние годы.
Прежде всего несколько слов о самом создателе этого нашумевшего направления.
Sigmund Freud, австрийский психопатолог, родился в 1856 г. В 1873 г. он поступил на медицинский факультет Венского университета, где изучая медицину, выполнил под руководством Brücke несколько исследований по сравнительной анатомии, физиологии, гистологии. С 1882 г. он работал врачом сначала у Nothnagel в отделении внутренних болезней Венской общей клиники, а потом в психиатрической клинике под руководством Meinert. Затем Freud уехал в Париж к Charkotдля работы в клинике «Сальпетриер». В 1886 г. он вернулся в Вену.
В дальнейшем внимание Freud все больше начинают привлекать вопросы патогенеза истерии, хотя на протяжении еще нескольких лет публикуемые им статьи и монографии отражают исследования, относящиеся к теории афазий, вопросам локализации мозговых функций, детского паралича, гемианопсий, выполненные им в клинике органических поражений центральной нервной системы.
Эти работы отличались, по отзывам ведущих невропатологов того времени, значительной оригинальностью и указывали на высокую клиническую эрудированность их автора.
Начиная с 1886 г. Freud стал интересоваться возможностью лечения истерических расстройств внушением, заимствуя на первом этапе опыт Bernheim и Liebeault. В 1891—1895 гг. им совместно с Breuer производилась разработка особого метода гипнотерапии (так называемого катарсиса). Это направление его работ было затем отражено им в книге «Очерки по проблеме истерии» [121]. После завершения работы над этой монографией Фрейдом в 1895 г. был написан труд «Проект» (опубликован на английском языке только в 1954 г.), в котором сделана попытка умозрительно разработать закономерности деятельности мозга с позиций механистически трактуемой физиологии.
С 1895 г. Freud ставит своей главной задачей систематическую разработку теории психоанализа. В 1901 г. им была опубликована его основная монография «Толкование сновидений» [151], а в 1904—1905 гг. «Психопатология обыденной жизни» [158], «Остроумие и его отношение к бессознательному» [155], «Три очерка к теории сексуальности» [149] и некоторые другие исследования. В период, непосредственно предшествовавший первой мировой войне, и особенно после войны Freud стал все более переключаться на разработку философских и историко-социологических элементов созданной им системы, составляющих ядро его «метапсихологической» теории. К этому времени относится появление таких его работ, как «Леонардо-да-Винчи, этюд по теории психосексуальности» [150], «Тотем и табу» [152], «По ту сторону принципа удовольствия» [156], «Психология масс и анализ человеческого ,,Я”» [157], «Я» и «Оно» [154], «Цивилизация и недовольные ею» [160] и некоторых других трудов сходного направления.
Теоретические установки Freud, приобретавшие постепенно все более отчетливо выраженный пессимистический и иррационалистический характер, вынудили его в начале 30-х годов занять позицию, не соответствующую интересам общественного прогресса и в вопросах политики (характерным выражением этой позиции явилось в 1932 г. его открытое письмо Einstein [141]). В 1939 г. им был опубликован последний крупный труд «Моисей и единобожие» [159], в котором он продолжил развитие своих культурноисторических концепций.
После оккупации Австрии нацистами Freud был подвергнут преследованиям. Международный союз психоаналитических обществ смог, однако, уплатив фашистским властям в виде выкупа значительную сумму денег, добиться выдачи Freud разрешения на выезд в Англию. Freud умер в Лондоне в возрасте 83 лет.
Таковы основные факты из биографии Freud— мыслителя, труды которого оставили, безусловно, очень глубокий след в истории изучения проблемы «бессознательного». Теперь рассмотрим, в чем заключалась и как развивалась созданная им концепция.
В эволюции психоанализа можно выделить две фазы. Первоначально психоанализ ограничивался истолкованием происхождения и лечения функциональных заболеваний. Затем он распространил свое влияние далеко за пределы клиники, претендуя на роль также социологической и философской доктрины, на выражение целостного мировоззрения. Для того чтобы понять существо психоанализа и его несовместимость с диалектико-материалистическим пониманием биологических и гуманитарных проблем, следует прежде всего проследить его более чем полувековое развитие.
До создания теории психоанализа Freud, как мы уже говорили, уделял много внимания нейрофизиологии, гистоанатомии, органической невропатологии. Затем, сосредоточившись на проблеме истерии, он разработал метод лечения этого заболевания. В основу метода легла гипотеза, согласно которой истерический симптом является следствием подавления больным напряженного аффекта или влечения, и символически замещает собой действие, которое из-за подавления аффекта не было реализовано вповедении. Излечение наступает, если при помощи гипнотического внушения удается заставить больного вспомнить и вновь пережить подавленное влечение. Эта концепция так называемого катарсиса содержала уже многие ив элементов, явившихся несколько позже фундаментом теории психоанализа.
Последующее десятилетие было полностью посвящено Freud разработке основ этой теории. Значительное влияние на эту разработку оказывали, методологические установки,
которых придерживался Freud на этом этапе. Признавая что психическая активность — это функция мозга, Freud пришел вместе с тем к убеждению, что опорных точек для психологического анализа физиология, по крайней мере существовавшая на рубеже веков, дать не может и что поэтому психопатологическое исследование должно вестись на основе только психологических гипотез. Другой важный в этом плане момент заключался в том, что Freud никогда не стремился придать своим работам характер исследований экспериментально-лабораторного или экспериментально-клинического типа. Как в своих экскурсах в нейрофизиологию (например, в уже упоминавшемся «Проекте»), так и в гистологической лаборатории и в неврологической клинике он ограничивался только наблюдениями и последующей дедукцией, не переходя в какой бы то ни было форме к экспериментальной проверке своих предположений. И это второе обстоятельство сыграло в дальнейшей судьбе фрейдизма не менее важную роль, чем первое.
На разработанную Freud систему наложили отпечаток и другие элементы, о которых мы уже вскользь упомянули выше: нарастающее разочарование в поисках непосредственного анатомического коррелята психической деятельности (постепенное отрезвление от «мозговой мифологии», по образному выражению Nissl), неудовлетворенность формализмом традиционной психологии и, напротив, глубокий интерес к незадолго перед тем обнаруженным изменениям психики в условиях гипнотического сна и истерии, свидетелем которых Freud был в клинике Charkot, особая популярность в конце XIX века иррационалистических направлений в философии и проблемы «судьбы личности как выражения бессознательных влечений» в художественной литературе и т.п.
Такова была общая обстановка, в которой проходила первая фаза разработки теории психоанализа. Эта обстановка не могла, конечно, не способствовать тому, что дальнейшее развитие идей Freud пошло не по линии строгого, объективно контролируемого, клинико-психологического или клинико-физиологического изучения во многом интересных исходных фактов, приведенных в «Очерках истерии», а по линии создания лишь умозрительных гипотез, с введением множества априорно постулируемых зависимостей.
Усложнение первоначальных представлений о патогенезе истерического синдрома было произведено Freudследующим образом. Аффективное влечение стало рассматриваться как нечто, имеющее свой специфический «энергетический заряд» («катексис»). Будучи подавленным, влечение, согласно теории психоанализа, не уничтожается, а лишь переходит в особую психическую сферу — сферу «бессознательного», где оно удерживается «антикатексическими» силами. Вытесненный аффект стремится, однако, вновь вернуться в сознание и, если он не может преодолеть сопротивление «антикатексиса», то пытается добиться этой цели на обходных путях, используя сновидения, обмолвки, описки или провоцируя возникновение символически его замещающего клинического синдрома. Для того чтобы устранить расстройство, вызванное вытесненным аффектом, надо заставить больного этот аффект осознать. Методами обнаружения того, что было вытеснено (т.е. психоанализом в узком смысле слова) являются исследование свободных ассоциаций, раскрытие символически выраженного скрытого смысла сновидений и расшифровка так называемого «переноса» (особого, постепенно создающегося в процессе психоаналитического лечения и обычно сексуально окрашенного отношения больного к лицу, проводящему психоанализ).
Главным видом вытесняемых аффектов, по Freud, являются влечения эротические, причем подчеркивается, что процесс вытеснения наблюдается уже на первых этапах детства, когда формируются начальные представления о «недозволенном». Эта идея развита в работах Freud, посвященных проблемам инфантильной «анальной эротики», «Эдиповского комплекса» (враждебного чувства сына к отцу, за то, что последний мешает безраздельно владеть матерью) и др. Энергия, питающая сексуальность ребенка и взрослого,— это «либидо», важнейший, по Freud, двигатель психической жизни, который, с одной стороны, определяет все богатство переживаний, а с другой — пытается сорвать запреты, налагаемые социальной средой и моральными установками и в случае невозможности добиться такого срыва толкает в невроз и истерию.
В дальнейшем этой схеме был придан еще более сложный характер. Помимо самоутверждающихся «либидиноз- ных» влечений, для «бессознательного» объявляется характерной и противоположная разрушительная, агрессивная тенденция, «инстинкт смерти». Вся психика превращается в своеобразное сочетание трех инстанций: «бессознательного» (вместилище вытесненных аффективных влечений), «подсознательного» (которое выполняет функцию «цензуры», избирательно пропускающей в сознание то, что для него более приемлемо), и самого сознания. При этом Freud не устает подчеркивать глубокую зависимость сознания от скрытых сил «бессознательного», иллюзорность какой бы то ни было автономности и императивности сознания.
Следующий этап в развитии психоаналитической доктрины связан с постепенным ее превращением из теории преимущественно медицинской и психологической в философскую «метапсихологическую» концепцию, претендующую на участие при рассмотрении общих вопросов социологии, истории, теории искусства, литературоведения и целого ряда других областей теоретического и прикладного знания.
Утверждая, что человеку якобы присущ особый «инстинкт смерти», Freud пришел к заключению о неотвратимости войн и общественного насилия; из того, что воспитание предполагает торможение инстинктивных влечений (трактуемое Freud как патогенное «вытеснение»), был сделан вывод об отрицательном влиянии, оказываемом на психическое здоровье цивилизацией, и высказаны глубоко пессимистические мысли по поводу возможностей и ценности дальнейшего общественного прогресса. Самое возникновение человеческого общества и морали приписывалось не трудовой деятельности, а все тем же эротическим и агрессивным влечениям, которые являются, по Freud, основными двигателями душевной жизни и современных цивилизованных людей («эдипов комплекс» и др.) и т.д.
Тенденция объяснять самые различные общественные феномены действием «глубинных» психологических факторов привела Freudне только к объявлению всей культурной жизни человечества (искусства, науки, различных социальных институтов) выражением преобразованной энергии «либидо», но и к ряду настолько своеобразных построений, что даже у некоторых наиболее ортодоксальных его учеников последние сочувствия не находили (к теории, например, возникновения религии из чувства вины за убийства патриархов рода, совершенные якобы по сексуальным мотивам в первобытном обществе, к теории так называемых унаследованных расовых воспоминаний, к теории, объясняющей преобладающую роль мужчины в современном обществе чувством неполноценности, которое испытывают молодые девушки в связи с отсутствием у них мужских анатомических признаков, и т.д.). Тем не менее этому социологическому аспекту своей теории в последние годы жизни Freud уделял очень много внимания.
Бесспорная внутренняя последовательность идей Фрейда не воспрепятствовала, однако, довольно быстрому идейному расслоению теории психоанализа, принявшему особенно отчетливые формы после смерти ее основателя. В результате этого процесса оформился ряд течений, образующих в совокупности пеструю картину современного неофрейдизма.
Первым из отмежевавшихся учеников Freud был Adler, создавший собственную систему «индивидуальной психологии». Наибольшее значение в качестве мотивов поведения Adler придавал не врожденным влечениям, а отношениям, связывающим личность с ее общественным окружением и отражающим процесс ее «самоутверждения» [253]. В 1912 г. от Freud отошел и Jung, стремившийся создать оригинальное направление «аналитической психологии». В начале своей деятельности Jungпытался экспериментально обосновывать главные положения психоанализа и разрабатывал проблемы типологии. В дальнейшем он занялся вопросами теории художественного творчества, исследованием фольклора и мифологии, надеясь на этом пути подойти к проблеме полумистически понимавшегося им «Бессознательного». Поздние же работы Jungхарактеризуются тенденцией к иррационализму и открытой политической реакционностью.
В 20 и 30-х годах прогрессировавший отход от Freud отдельных его учеников выразился в критике понятия «бессознательного», развитой Stekel, в полемике, возникшей между ортодоксальными адептами фрейдизма Ferenszi, Jones, Rank, и во многих других острых спорах, происходивших в то время.
Наиболее известными представителями современного «неофрейдизма» являются Horney, Fromm, Sullivan. Для Horney характерна манера внешне радикального отказа от некоторых элементов исходной психоаналитической концепции (от «мифологии инстинктов», от идеи инфантильной сексуальности, от понятия «либидо» и др.)» A также акцент, который она ставит на значении факторов социальной среды. Однако Horney принимает основные положения Freud о роли «бессознательного» и поэтому ее критика теоретических представлений фрейдизма оказывается во многом непоследовательной. По Fromm, следует говорить не о «либидо» и «инстинкте смерти», а об адаптационной гибкости нервной системы, как о главной характеристике жизненного процесса. Для Sullivan в центре внимания стоят «интерперсональные отношения», т.е. проблема социальных связей в так называемых малых общественных объединениях (в семье, в производственных коллективах и т.д.), изучаемых современной «микросоциологией».
Однако наиболее характерным для всех современных вариантов психоаналитической концепции является то, что, дифференцированно оценивая роль разных психологических факторов, они раскрывают существо последних со сходных в основном теоретических и методологических позиций. А это показывает, что «неофрейдизм» стремится скорее сгладить парадоксы исходной психоаналитической теории, отмежеваться от некоторых ее явно несостоятельных положений, чем дать какое-то дальнейшее более правильное развитие ее исходным принципам. Такое понимание новейшей эволюции фрейдизма было недавно детально изложено Wells[262].
Мы привели краткую характеристику главных положений и судьбы психоаналитической теории для того, чтобы иметь возможность более обоснованно изложить причины, которые обусловливают наше отрицательное отношение к идеям Freud.
Приступая к изложению этих причин, следует прежде всего подчеркнуть следующий момент методологического порядка. Фрейдизм является типичной идеалистической концепцией. Поэтому важнейшее значение при его рассмотрении приобретает известное указание В. И. Ленина на существование у всякой разновидности идеализма двоякого рода корней — классовых и гносеологических. Этими словами В. И. Ленин обращает внимание на тот факт, что идеалистические концепции существуют не только вследствие заинтересованности в них класса эксплуататоров, но и вследствие того, что при определенных условиях эти концепции порождаются исключительной
«Философский идеализм,— указывает В. И. Ленин,— есть
Приведенная выдержка из «Философских тетрадей» В. И. Ленина имеет принципиальное значение для понимания гносеологических корней любой разновидности идеализма. Философский идеализм — это «
Применяя эти методологические положения к задачам, стоящим перед нами, следует прежде всего отметить, что игнорирование, замалчивание фрейдизма, длившееся на протяжении многих лет в нашей литературе, отнюдь не является наилучшим методом борьбы за диалектико-материалистическое мировоззрение. Wells справедливо замечает по этому поводу, что если мы будем ограничиваться только общим осуждением или высмеиванием психоаналитического направления и его многочисленных парадоксов, то вряд ли сможем подорвать все еще очень большое влияние, которое эта школа оказывает на широкие слои интеллигенции в капиталистических странах. Мы должны, наоборот, серьезно и конкретно рассматривать и критиковать идейные основы психоаналитической концепции. А для этого необходимо понять, в чем заключается та
Проследим теперь, какие факторы общественного, психологического и клинического порядка определяли отношение к фрейдизму в дореволюционной России, в Советском Союзе и за рубежом, вызывая при одних социальных посылках, частичное или даже полное принятие этой доктрины, при других — столь же решительное ее отклонение.
В дореволюционной России фрейдизму пришлось с самого начала столкнуться с упрочившимися в русской медицине и нейрофизиологии традициями экспериментальноклинического подхода к проблеме функциональных расстройств нервной системы, с влиянием идей И. М. Сеченова, И. П. Павлова, Е. А. Веденского, с пониманием роли нервного фактора, которое подсказывалось теорией нервизма. Поэтому оказать сколько-нибудь серьезное влияние на русскую медицину фрейдизм не смог даже в годы стремительного нарастания его популярности. До Октябрьской революции в России существовали лишь единичные сторонники психоаналитического метода (Е. Осиной, А. Фельцман). В Советском Союзе психоанализ настойчиво пропагандировался в 20-х и начале 30-х годов И. Ермаковым, В. Коганом и некоторыми другими, однако сколько-нибудь заметного отклика во врачебных кругах эта пропаганда так и не получила. Не имели успеха и попытки Ю. Каннабиха, В. Внукова, В. Консторума, И. Залкинда и др. совместить психоаналитический метод с диалектикоматериалистическим подходом к проблеме невроза.
Поделиться книгой: