Проблема «бессознательного»

От автора

"История идей есть история смены

и, следовательно, борьбы идей"

В.И. Ленин

"Люди только потому считают себя

свободными, что свои действия они

сознают, а причин, которыми

эти действия определяются, не знают".

Б. Спиноза

Настоящая книга возникла как попытка обобщения итогов не только ряда теоретических и экспериментальных исследований. Она является также результатом долгих и порой очень страстных споров.

Обстоятельства сложились так, что автору пришлось на протяжении нескольких лет участвовать в дискуссиях по поводу разных сторон теории «бессознательного», в кото­рых противопоставлялись психоаналитические, психосома­тические и феноменалистические подходы к этой теории, с одной стороны, и диалектико-материалистическое пони­мание проблемы неосознаваемых форм психики и высшей нервной деятельности — с другой. У нас интерес к подоб­ным противопоставлениям заметно возрос после специаль­ного совещания при Президиуме Академии медицинских наук СССР, посвященного вопросам критики фрейдизма (1958). За рубежом же присутствие советских делегатов на научных конгрессах, на которых затрагивались вопро­сы теории сознания, теория функциональной организа­ции мозга, вопросы клинических расстройств психики и т.п., нередко приводило к обсуждению (иногда даже «сверхпрограммному») темы «бессознательного» как об­ласти, в которой особенно резко проявляется различие ис­ходных методологий и стилей подхода к коренным вопро­сам учения о мозге.

Подобные дискуссии были начаты по случайному пово­ду еще в 1956 г., на Европейском совещании по электро­энцефалографии (Лондон), а затем продолжены в развер­нутой форме на I Чехословацком психиатрическом кон­грессе (Ессеники, 1959), на конференции, посвященной рассмотрению вопросов методологии психоанализа, состо­явшейся по инициативе Министерства здравоохранения и Академии наук Венгрии (Будапешт, I960), на III Всемир­ном психиатрическом конгрессе (Монреаль, 1961), на кон­ференции, посвященной вопросам теории нервного регули­рования (Лейпциг, 1963), на III Международном конгрес­се по психосоматической медицине и гипнозу (Париж, 1965), на симпозиуме по проблеме сознания и «бессозна­тельного», состоявшемся в Берлине (ГДР) в 1967 г. и в некоторых других случаях.

Внимание, которое уделяется в зарубежных аудитори­ях подобным дискуссиям, понятно. Психоанализ и разно­образные примыкающие к нему течения до настоящего времени пользуются на Западе широкой популярностью. Вместе с тем немало западных психологов и клиницистов видит слабые стороны этой концепции и необходимость пересмотра ее положений [128].

Для нас на современном этапе актуальным является не столько выявление этих слабых сторон (эта фаза кри­тики хорошо представлена во многих обстоятельных рабо­тах, опубликованных за последние годы [261, 262, 207, 47, 135, 206 и др.]), сколько теоретическое обоснование адек­ватной трактовки «бессознательного».

В настоящей книге и сделана попытка такого обосно­вания. Автор использовал опыт, накопленный им при не­посредственных встречах со сторонниками психоаналити­ческого понимания проблемы «бессознательного» на перечисленных выше зарубежных конгрессах, а также ма­териалы дискуссий, которые проводились при его участии в аналогичном плане в отечественной и зарубежной перио­дической печати [6, 10, 9, 12, 13, 16, 5, 213, 7, 214, 268, 8, 188, 248, 11, 186, 123, 78].

Не подлежит сомнению, что предлагаемая работа, ос­новные положения которой формировались в эмоциональ­ной обстановке заостренной, подчас, полемики, сама еще во многом является дискуссионной. Автор менее всего пре­тендует на то, чтобы она рассматривалась как очерк уже сложившейся, окончательно формулируемой концепции. Препятствия, которые еще долгое время будут стоять на пути создания такой концепции, очень велики. Они выте­кают не только из того, что внимание к проблеме «бессознательного» в нашей науке было длительно ослаблено, и не только из выраженной «междисциплинарности» этой проблемы — из положения ее на «стыке» ряда областей знания, прежде всего таких, как психология, учение о выс­шей нервной деятельности, теория биологического регули­рования, психиатрия и неврология. Трудности, которые возникают на настоящем этапе при попытках анализа лю­бой мозговой функции, обусловлены прежде всего тем, что такой анализ не может проводиться в отвлечении от обще­го быстрого развития представлений о принципах органи­зации мозговой деятельности, характерного для современ­ной нейрофизиологии. А когда речь заходит о проблеме «бессознательного», эти трудности становятся особенно ощутимыми, ибо развитие, о котором мы только что упо­мянули, отражающее сближение учения о мозге с киберне­тикой, заставляет во многом изменять понимание сущест­ва и роли «бессознательного», преобладавшее на протяже­нии предшествующих десятилетий. Поэтому мы хотели бы сразу сформулировать общее теоретическое положение, раскрытию которого будет посвящено все последующее изложение.

Фрейдизм пытался построить теорию «бессознатель­ного» в полном отрыве от физиологического учения о моз­ге. Эта позиция была, возможно, вынужденной (обуслов­ленной слабостью нейрофизиологии конца прошлого ве­ка). Тем не менее она оказалась пагубной. Хотя психоана­лизом были затронуты некоторые очень важные проблемы и факты, научно раскрыть их он не смог. Теоретические построения психоанализа — это миф. Концепция психо­анализа создавалась для объяснения реальных сторон ра­боты мозга, перед которыми, однако, ход исследований надолго остановился из-за невозможности научно их объ­яснить.

В состоянии ли мы спустя более чем полвека использо­вать нейрофизиологические представления для углубле­ния идеи «бессознательного»? Да, в состоянии, если будем иметь в виду определенный аспект этих представлений: не столько отражение в них каких-то конкретных мозговых механизмов, сколько определенные тенденции их разви­тия, объясняющие, почему мы вынуждены признать ре­альность «бессознательного» как одной из форм работы мозга и с какими свойствами нейронных сетей можно (очень гипотетически) связывать выполнение некоторых функций «бессознательного».

Ио главное при попытках ввести проблему «бессозна­тельного» в контекст общего учения о мозге заключается в другом. Мы подошли сейчас, по-видимому, к новому, ис­ключительно важному этапу в развитии этого учения, свя­занному с пониманием того, что нервные процессы (как и многие другие) можно изучать в двух разных планах: а) непосредственно начиная их анализ с рассмотрения их конкретной материальной природы и вытекающих из этой природы особенностей их динамики и энергетики (что было вполне рациональным на этапе развития классиче­ской нейрофизиологии, имевшей дело с относительно не­многими и относительно простыми системами) и б) изу­чая эти процессы вначале абстрактно лишь как своеобраз­ные проявления переработки информации, чтобы затем, используя результаты этого изучения, получить возмож­ность глубже и тоньше расшифровать и конкретную ор­ганизацию их материальной природы (что является един­ственно адекватным способом исследовать взаимодействия множества сложнейших систем, лежащих, как это стало нам более ясно теперь, в основе адаптивного поведения).

При втором подходе в центре внимания становятся прежде всего закономерности управления поведением, способы регулирования функций, схемы организации про­цессов и только в дальнейшем — непосредственный мате­риальный субстрат этих процессов. О стремлении все бо­лее широко применять этот второй подход, вследствие соз­даваемых им очевидных преимуществ при анализе, гово­рит прогрессирующее укрепление в современном учении о мозге ряда очень характерных и во многом родственных трактовок: представления о функциональной структуре движений, опирающегося на понятия «сенсорной коррек­ции» и «сличения» (Н. А. Бернштейн), идей «опережаю­щего возбуждения» и «акцептора действия» (П. К. Ано­хин), данных изучения регулирующей роли установок (Д. Н. Узнадзе), концепции осознания как функции «презентирования» действительности субъекту и «сдвига мо­тива на цель» (А. Н. Леонтьев), теории управления слож­ными физиологическими системами на основе тактики не­локального поиска (И. М. Гельфанд) и некоторых других теоретических построений. Объединяющим все эти внеш­не, казалось бы, разные направления поисков является то, что для всех них конечная задача заключается в более глу­боком понимании природы мозговых процессов, достигае­мом через анализ функциональной структуры этих про­цессов, через понимание «логики» их организации, прин­ципов их регулирования и управления ими.

В таком «двухэтапном» подходе к проблеме проявляет­ся определенная, наиболее, по-видимому, выгодная в на­стоящее время стратегия научных поисков, которую только поверхностные наблюдатели могут оценить как отступле­ние перед трудностями выявления конкретных мате­риальных основ мозговой деятельности. Кибернетика дала уже немало примеров того, как, углубляя понимание информационного аспекта активности самых разнообраз­ных саморегулирующихся систем, мы создаем одновремен­но предпосылки для значительно более глубокого понима­ния и энергетического аспекта этой активности.

Мы напоминаем эти характерные тенденции потому, что проблема «бессознательного» входит сегодня в кон­текст общего учения о мозге, вследствие существующей пока еще ограниченности методов ее исследования, прежде всего через этот недавно открывшийся для нас план пере­работки информации и регулирования. Именно в этом пла­не раскрываются основные функции «бессознательного», связанные с латентными, но в высшей степени важными формами мозговой деятельности, без учета которых мы ни одного по существу приспособительного акта понять до конца не можем. Само собой разумеется, что при таком подходе вся постановка проблемы «бессознательного» во многом резко изменяется по сравнению с тем, как она звучала в литературе еще совсем недавно.

В дальнейшем мы постараемся эти общие, пока только декларативно изложенные соображения по возможности конкретизировать и обосновать.

Отметив всю сложность разработки проблемы «бессо­знательного», хотелось бы одновременно подчеркнуть и особую важность этой разработки в плане дальнейшего утверждения диалектико-материалистического мировоз­зрения. Известно, что идеалистическое понимание пробле­мы «бессознательного», одним из ярких вариантов которо­го является концепция психоанализа, влияет на довольно широкие слои интеллигенции не только в странах капита­листического Запада, но и в некоторых социалистических странах. Лучшим средством преодоления этого влияния является конструктивная критика питающих его тео­рий, т. е. разработка представлений, более адекватных, в научном плане. Поэтому даже самый скромный шаг вперед в правильной разработке проблемы «бессознательно­го», будучи делом заведомо трудным, является вместе с тем настоятельно нужным и важным.

В заключение я считаю приятным долгом выразить ис­креннюю благодарность моим уважаемым оппонентам — всем тем исследователям, дискуссии с которыми, прово­дившиеся на протяжении ряда лет в устной и письменной форме, способствовали более точному определению прин­ципиальных теоретических установок современного психо­анализа и психосоматической медицины и помогли тем са­мым правильно ориентировать критическое обсуждение этих концепций, особенно бывшему президенту Междуна­родного психосоматического союза проф. Wittkower (Ка­нада) и профессорам Musatti (Италия), Brisset (Фран­ция), Klotz (Франция), Еу (Франция), Rey (Англия), Smirnoff (Франция), Koupernik (Франция), Masserman (США).

За создание условий, способствовавших проведению дискуссий, и умелое руководство прениями чувствую себя особенно обязанным проф. Muller-Hegemarm (Берлин, ГДР), проф. Gegesi-Kiss-Pal (Будапешт), д-ру Volgiesi (Будапешт), а также д-ру Сегпу (Прага).

Я сердечно благодарю также д-ра Chertok (Франция). Разъяснения, которые я получал на протяжении ряда лет от этого высококомпетентного клинициста по поводу ха­рактерных особенностей психосоматического и психоана­литического направлений во Франции, нашли отражение на страницах настоящей книги.

Я всегда буду с теплым чувством и глубокой призна­тельностью помнить о помощи, которой длительно поль­зовался при критике психоаналитического направления со стороны выдающегося, ныне покойного чешского ис­следователя С. М. Michalova.

Настоящее исследование вообще не могло быть осуще­ствлено без неоценимого содействия, которое неизменно оказывал мне ныне покойный директор Института невро­логии АМН СССР действительный член Академии меди­цинских наук СССР проф. Н. В. Коновалов, на протяжении долгих лет направлявший мою научную работу.

Глава первая. Постановка проблемы «бессознательного»

§1 О трудностях анализа идеи «бессознательного»

Вопросы, ко­торые освещаются на современном этапе теорией неосоз­наваемых форм высшей нервной деятельности, это очень старая по существу тема, волновавшая философов еще за много веков до нашего времени. В периоде, предшествовав­шем созданию научных представлений о работе мозга, к этой теме подходили в основном с позиций идеалистиче­ской философии, превратив ее в традиционный элемент многих натурфилософских и спиритуалистических концеп­ций. Лишь затем она постепенно стала привлекать внима­ние также психологов и еще позже нейрофизиологов. Но и в этой относительно поздней фазе тяжелый груз спекуля­тивных представлений, на протяжении веков прочно спа­явшихся с идеей так называемого бессознательного, резко осложнял попытки научного анализа.

Если иметь в виду последние 100 лет, то история пред­ставлений о неосознаваемых формах высшей приспособи­тельной деятельности мозга обрисовывается как своеобраз­ное качание маятника теоретической мысли между двумя полюсами: откровенным и подчас крайне реакционным иррационализмом, с одной стороны, и тем, что в представ­лениях о «бессознательном» имеет, напротив, рациональ­ный характер и что должно рано или поздно стать неотъем­лемой частью диалектико-материалистического учения о закономерностях работы центральной нервной системы человека, с другой стороны. Процесс освобождения идеи «бессознательного» от тяготевших над ней традиций идеа­листического понимания был поэтому крайне медленным, поступательные шаги в нем нередко сменялись периодами длительного застоя и даже регресса. Конечно, это не мог­ло не повлиять как на роль, которую эта идея играла в формировании различных областей знания, так и на осо­бенности отношения к ней, характерные для различных исторических периодов.

Для того чтобы понять, как вопреки всем этим трудно­стям происходило постепенное включение идеи «бессоз­нательного» в контекст научных теорий, необходимо учесть также следующее. В этой идее скрещиваются, как в своеобразном фокусе, очень разные линии развития фило­софской и научной мысли. А в результате такого скрещи­вания возникает характерная «междисциплинарность» представления о «бессознательном», его связь с широким кругом специальных областей знания — от теории биоло­гического регулирования, нейро- и электрофизиологии до психологии творчества, теории искусства, вопросов соци­альной психологии и теории воспитания включительно. В подобных сложных условиях анализ становится очень трудным, если не допускается некоторая схематизация, если не намечаются определенные логические этапы раз­вития прослеживаемой идеи. Подобные этапы не всегда совпадают с этапами развития в их хронологическом пони­мании, но,, ориентируясь на них, мы можем лучше просле­дить, как постепенно выкристаллизовывались рациональ­ные элементы теории «бессознательного» и как устанавли­вались связи этой теории с другими областями знания. Мы попытаемся пойти дальше именно таким путем. Что касается хронологического аспекта, то на нем мы остано­вимся специально несколько позже.

§2 Спекулятивно-философское истолкование идеи «бессознательного»

Намечая логические фазы развития идеи «бессознатель­ного», следует прежде всего напомнить, что эта идея оказалась интимно связанной у своих истоков с теориями идеалистического направления, рассматривавшими «бес­сознательное» как некое космическое начало и основу жизненного процесса.

Яркие образцы такой трактовки представлены во мно­гих системах древней философии (например, в древне­индийском учении Веданты о втором аттрибуте Брамы), в средневековой европейской философии (высказывания Фомы Аквинского и др.), в концепциях, созданных в бо­лее позднем периоде Fichte, Schelling, Schopenhauer, He­gel, Herbart и др., и особенно в системе, разработанной в 70-х годах XIX века Hartmann. Учитывая длительность этой традиции и ее глубокие корни, не приходится удив­ляться, что ее влияние можно проследить и в ряде значи­тельно более поздних идеалистически ориентированных философско-психологических и философско-социологиче­ских работ. Характерный рецидив подобного понимания «бессознательного» отчетливо проявился в эволюции идей, например, Freud, вызвав к концу первой четверти XX века резкое изменение круга интересов этого исследователя — переключение его внимания с преимущественно занимав­ших его ранее вопросов патогенеза клинических синдромов на идеи так называемой метапсихологии, в которых акцен­ты были поставлены на роли «бессознательного» как перво­основы жизненной и психической активности, процессов общественно-исторического порядка и т.п. В не менее яс­ной форме тенденции сходного характера можно обнаружить, прослеживая эволюцию мысли других крупных представителей идеалистического направления, таких, как Bergson, Jung, отчасти James, Scherrington и др.

Таким образом, освобождение от традиций натурфило­софии было для понятия «бессознательного» делом далеко не легким. Но это был процесс исторически неотвратимый. Уже в конце XIX века он стал заметно изменять позиции, с которых освещалась эта своеобразная категория, придав последней ряд неодинаковых, иногда трудно совместимых значений. Эта постепенно сложившаяся разноликость идеи «бессознательного», разнообразие ее истолкований являют­ся немалым препятствием при попытках проследить, ка­ким образом представление о ней постепенно становилось все более приемлемым для научного мышления.

§3 Понимание «бессознательного» Wundt

Если отвлечься от упомянутой выше первоначальной трактовки «бессознательного»,, то в психологии XIX века наметились в основном два различных подхода к этой идее. Один из них можно назвать «негативным», так как он сводился к пониманию «бессознательного» как психиче­ской сферы или области переживаний, которая характе­ризуется лишь той или другой степенью понижения ясно­сти сознания. Подобную трактовку связывают обычно, про­слеживая ее далекие исторические корни, с Leibnitz [194], который, по-видимому, одним из первых высказал мысль о том, что наряду с отчетливо осознаваемыми переживания­ми существуют также переживания, более или менее смутно или даже вовсе неосознаваемые (так называемые малые, или неощутимые, восприятия[1]). В западноевро­пейской психофизиологии это негативное истолкование одно время поддерживалось Fechner (в периоде создания им ставшей в дальнейшем широко известной теории по­рогов ощущений) и некоторыми другими. Однако в этой логически последовательной, строгой форме подобная точ­ка зрения сохранялась недолго.

Большой интерес в подходе к идее «бессознательного» представляет позиция Wundt. Wundt сформулировал ряд аргументов как за, так и против чисто «негативного» пони­мания «бессознательного», отразив тем самым некоторую растерянность даже наиболее глубоких мыслителей сере­дины прошлого века перед неожиданной сложностью под­меченных ими соотношений.

Этому исследователю принадлежит образное уподобле­ние сознания полю зрения, в котором существует, как из­вестно, область наиболее ясного видения, окруженная кон­центрическими зонами — источниками все менее и ме­нее ясных ощущений. Основываясь на подобной схеме, Wundt пытался обосновать идентичность понятий психи­ческого и осознаваемого, т.е. защитить представление, по которому «бессознательное» следует понимать лишь как своеобразную периферию сознания, теряющую качества психического по мере того, как мы переходим в ней к зо­нам, все более отдаленным от области ясных переживаний. Это — формулировка чисто «негативного» стиля. Вместе с тем уже у Wundt мы находим высказывания, близкие и к противоположной («позитивной») точке зрения. Соглас­но последней, «бессознательное» выступает как качест­венно особая латентная активность мозга, способная ока­зывать при определенных условиях очень глубокое влия­ние на поведение и сложные формы приспособления.

Трудно сказать, учитывал ли Wundt известную проти­воречивость своих взглядов на природу «бессознательного». Но то, что его понимание этой проблемы не исчерпывалось (вопреки утверждениям, появившимся в более поздней литературе) «негативной» концепцией, сомнений не вызы­вает. Достаточно напомнить его положение о том, что ре­цепция и сознание неизбежно базируются на «неосозна­ваемых логических процессах», поскольку «процессы вос­приятия имеют неосознаваемый характер и только резуль­таты их становятся доступными сознанию» [274, стр. 436].

К идее «неосознаваемых логических процессов», сы­гравшей, как мы увидим позже, немаловажную роль во всем последующем развитии представлений о «бессозна­тельном», Wundt возвращался неоднократно. Вот некото­рые его высказывания, хорошо передающие дух подхода ко всей этой проблеме, преобладавшего в 50—60-х годах про­шлого века. «Предположение о логической основе восприя- тий, — говорит Wundt, — не в большей степени гипотетич­но, чем другое любое допущение, которое мы принимаем в отношении объективных процессов, анализируя их приро­ду. Такое предположение удовлетворяет существенному требованию, которое предъявляется к каждой хорошо обос­нованной теории: оно позволяет наиболее простым и не­противоречивым способом обобщить наблюдаемые факты» [274, стр. 437]. И далее: «Если первый осознаваемый акт, уходящий корнями в бессознательное, имеет характер умо­заключения, то тем самым доказывается связь законов ло­гического развития мысли с этим бессознательным, дока­зывается существование не только осознаваемого, но и неосознаваемого мышления. Мы полагаем, что нам уда­лось ясно показать, почему предположение о неосознавае­мых логических процессах не только объясняет конечную форму актов восприятия, но и выявляет природу этих ак­тов, недоступную для непосредственного наблюдения» [274, стр. 438].

Wundt был далек при этом от наивного уподобления «бессознательного» сознанию, от понимания первого как активности, подчиненной тем же законам, которые опре­деляют деятельность второго, т.е. от ошибки, которую до­пустил, как это ни странно, Freud. Он указывает, что вы­ражение «неосознаваемые умозаключения» неадекватно: «Психический процесс восприятия принимает форму логического вывода, только будучи переведенным на язык сознания» [274, стр. 169]. Поэтому Wundt был склонен подчеркивать качественное и функциональное своеобра­зие неосознаваемой мыслительной активности: неосозна­ваемые логические процессы происходят, по его мнению, именно в силу этого своеобразия «с такой правильностью и с такой однотипностью у всех людей, какие при осозна­ваемых логических построениях невозможны» [274, стр. 169]. В результате он сформулировал на характерном телеологическом и спиритуалистическом языке идеали­стической психологии своей эпохи мысль, которая, уже тогда не будучи новой, породила в позднейшей литерату­ре неисчислимое множество откликов: «Наша душа так счастливо устроена, что пока она подготовляет важнейшие предпосылки познавательного процесса, мы не получаем о работе, с которой сопряжена эта подготовка, никаких све­дений. Как постороннее существо противостоит нам эта неосознаваемая творящая для нас душа, которая предо­ставляет в наше распоряжение только зрелые плоды про­веденной ею работы» [274, стр. 375]. В этой фразе приведе­ны положения, конкретизации и объяснения которых раз­ные направления психологии и психопатологии добивались (и надо сказать, довольно бесплодно) на протяжении мно­гих последующих десятилетий.

Мы остановились так подробно на изложении взгля­дов Wundt потому, что они типичны для длительного пе­риода в эволюции представлений о «бессознательном». Не­безынтересно, что эти взгляды были особенно энергично поддержаны теми, кто пытался ввести в область психоло­гии дух точных наук, обосновать право психолога на ло­гическую дедукцию и обязательность для него трактовок, добытых путем такого логического анализа, а именно Helmholtz [170], Zollner и некоторыми другими.

§4 Проникновение идеи «бессознательного» в клинические концепции

Следующий этап в развитии или, точнее, в расширении представлений о «бессознательном» связан в основном с концепциями клинического порядка. Если Wundt и Helm­holtz, уделявшими много внимания анализу процессов вос­приятия, активность «бессознательного» понималась как проявляющаяся главным образом в организации, в скры­той подготовке психических явлений скорее элементарно­го порядка (восприятия, воспоминания, работа внимания), то психопатологи более позднего периода, интерес которых был прикован к нарушениям личности, с готовностью об­ратились к этой активности как к фактору, участвующему в регулировании и в болезненных изменениях также наи­более сложных системных проявлений человеческой психи­ки, мотивов и поведения.

Такое понимание отчетливо представлено, например, в работах Schilder [237]. Периферия, или краевая зона, со­знания, непосредственно переходящая в область «бессознательного», является, по Schilder, своеобразным вмести­лищем не только диффузных, лишенных отчетливости компонентов интеллектуальной деятельности и сенсори­ки — смутных представлений и ощущений, но и аффектив­ных состояний, глубоких влечений, которые могут иметь очень высокий «динамический потенциал», обусловливая интенсивные формы эмоционального напряжения. При этом, однако, Schilder отказывался рассматривать «бессоз­нательное» как подлинно психическое. С позиций такого своеобразного понимания Schilder пытался анализировать целый ряд характерных психопатологических картин и синдромов.

Все это было, однако (если иметь в виду, повторяем, скорее логику, чем хронологию развития воззрений), толь­ко началом попыток вовлечения идеи «бессознательного» в контекст психопатологических трактовок. Вступив на путь признания «бессознательного» как фактора, не тож­дественного сознанию, но оказывающего тем не менее воз­действие на поведение, трудно было воздержаться от пред­ставления, согласно которому подобное воздействие не ис­черпывается лишь повышением «аффективного потенциа­ла», не сводится только к созданию ненаправленного эмо­ционального напряжения. Весь этот ход мысли подсказы­вал, что подобное воздействие должно быть способно, по крайней мере при определенных условиях, приобретать характер подлинной регуляции, подлинного управления поведением, при котором сохраняются целенаправленный характер действий и способность гибкого приспособления к окружающей обстановке.

Не удивительно поэтому, б каким огромным внимани­ем были встречены десятки лет назад клинические факты, которые давали повод говорить о реальности подобных не­осознаваемых форм сложной регуляции поведения. Такие факты были в изобилии представлены клиникой истерии, анализом гипногенно обусловленных изменений сознания, наблюдениями, накопленными при изучении сумеречных состояний в клинике эпилепсии (неоднократно описанны­ми, например, случаями сложной, объективно целенаправ­ленной деятельности, длительно развиваемой в состоянии, которое во французской психиатрии называется «etat de double conscience»), исследованиями посттравматического и постинфекционного расстройства памяти и ряда других клинических синдромов органического и функционального характера. Эти факты тщательно изучались в свое время Charkot, несколько позже — талантливым последователем этого выдающегося французского психопатолога Janet, а также Munsterberg, Ribot, Prince, Hart и многими другими. И, конечно, наиболее развитое выражение эта идея регулирующей роли «бессознательного» в поведении по­лучила в трудах Freud и его многочисленных учеников, чьи представления нам еще придется не раз подробно рас­сматривать.

§5 Фазы развития представлений о «бессознательном»

Итак, мы видим, что удерживавшиеся на протяжении ве­ков натурфилософские и иррациональные толкования «бес­сознательного» сменились в свое время «негативным пониманием (согласно которому о «бессознательном» можно говорить лишь как о крайнем выражении потери пережи­ваниями качества осознанности, если эти переживания смещаются от фокуса к периферии ясного сознания), что на смену этой столь же осторожной, сколь бессодержатель­ной трактовке пришло подчеркивание латентной, но важ­ной роли, которую «бессознательное» играет в формирова­нии относительно элементарных проявлений психики — в организации восприятия, в экфории следов памяти, в ста­новлении интеллектуальных актов и т. п., что затем это представление расширилось, постулировав влияние «бессознательного» не только на динамику частных психиче­ских функций, но и на область мотивации, влечений и аффектов, т.е. на процессы, составляющие, согласно тра­диционному психиатрическому пониманию, основу, «ядро» личности, и что, наконец, в центре внимания факты, показывающие, по мнению их наблюдателей, как «бессоз­нательное» может не только обусловливать разные степе­ни эмоциональной напряженности, но и выполнять функ­цию подлинного регулятора поведения, придающего отно­шению человека к миру не на много менее адаптационно гибкий и целенаправленный характер, чем тот, который достигается в условиях ясного сознания.

Прослеживая эти последовательно сменявшие друг друга фазы, надо подчеркнуть одну интересную общую осо­бенность. Мы уже упомянули о характерном внутреннем противоречии в системе построений Wundt: стремясь, с од­ной стороны, отождествить понятия психического и созна­тельного («психический процесс не может быть не осоз­нанным»), Wundt оказывался вынужденным в то же время говорить «о неосознаваемом мышлении», о «неосознавае­мых логических операциях» и т.д. Выход из этого проти­воречия, которое было отчетливо подмечено еще в конце XIX века, большинство исследователей видело только на путях альтернативы. Либо, сохраняя первый тезис, при­знать всю, как мы сказали бы теперь, неосознаваемую пе­реработку информации чисто нервной активностью (т.е. активностью, лишенной модальности психического), либо, сохраняя второй тезис (т.е. допуская существование не­осознаваемой психической активности), отказаться от «негативного» первого и пояснить, каким образом и в ка­ком смысле можно говорить о деятельности мозга, кото­рая, будучи неосознаваемой, остается в то же время дея­тельностью психической. Желающих взяться за обоснован­ное разрешение этой альтернативы было, однако, в ту эпоху очень немного.

Для системы психологических воззрений Wundt харак­терно, таким образом, то, что в ней были крепко завязаны, если можно так выразиться, проблемные «узлы», которые ни сам автор этой системы, ни многие из исследователей последующих поколений развязать, несмотря на настойчи­вые усилия, не смогли. И главным узлом являлся вопрос о том, как же следует рассматривать глубоко скрытую работу мозга, которая становится доступной сознанию только на каком-то конечном своем этапе (или даже полностью остается «за порогом» сознания), хотя очевидным образом участвует в формировании (выражаясь языком нашего времени) семантически и информационно обусловленных аспектов целенаправленных человеческих действий. Спо­ры по поводу этого вопроса, в которых довольно неуверен­но противопоставлялись друг другу концепции неврологи­ческая (мы ее охарактеризовали выше как «негативную») и психологическая («позитивная»), шли на протяжении десятилетий. Дискуссия переходила из одной фазы разви­тия представлений о «бессознательном» в другую, способ­ствуя в какой-то степени преемственности этих фаз. В то же время она убедительно демонстрировала, что смена по­следних отражала скорее лишь непрерывное расширение представлений о формах проявления «бессознательного», чем действительное углубление знаний о природе этого в высшей степени своеобразного, а потому и особенно труд­ного для понимания вида мозговой деятельности.

Прослеживая логику эволюции идеи «бессознательно­го», мы имеем пока в виду, как это легко заметить, толь­ко процессы, происходившие за пределами нашей страны. На том, как развивались представления о неосознаваемых формах высшей нервной деятельности в дореволюционной России и в Советском Союзе, мы остановимся подробнее позже. Сейчас же, чтобы завершить описание намеченной последовательности этапов, нам остается указать на трак­товки, которые приходят иногда на смену, а иногда и непо­средственно сосуществуют с последней из упомянутых нами фаз, — на концепции, которые логически вытекают из представления о подчиненности идеалистически пони­маемому «бессознательному» даже наиболее сложных форм целенаправленного поведения.

Эти трактовки показывают (и для историка науки это факт, полный глубокого интереса), как своеобразно замы­кается круг развития мысли, когда неадекватное толкова­ние регулирующей роли «бессознательного» возвращает исследователей вновь к тем же исходным представлениям спекулятивного порядка, с которых началась вся просле­живаемая нами эволюция идей. Действительно, если при­нимается гипотеза, по которой «бессознательное» опреде­ляет основы целенаправленного поведения индивида, то логически нужен лишь один шаг, чтобы допустить воз­можность влияния этого «бессознательного» и на актив­ность общественных ассоциаций. А здесь — начало пути, который уже неотвратимо приводит к идеалистическому истолкованию «бессознательного» как иррациональной силы, направляющей историческое развитие народов и че­ловечества в целом, как мифического «Бессознательно­го», способного противостоять сознательной деятельно­сти человека, неподвластного и даже враждебного по­следней.

Именно так завершилось развитие идей Freud, отправ­ной точкой работ которого были клинически во многом ин­тересные «Очерки по проблеме истерии» (1895), а логиче­ским концом — разработка глубоко реакционной социаль­но-философской системы. Именно так эволюционировал Jung, начавший с экспериментального исследования ассо­циативных процессов при шизофрении и закончивший свою деятельность созданием «Архетипов коллективного бессознательного», «Отношения между „Я“ и „бессозна­тельным“» и ряда других работ сходного направления [181, 182]. По этому пути пошли и некоторые из старых буржуазных социологов, увидевших в иррациональном «Бессознательном» движущий фактор исторического про­цесса, такие, например, как Lazarus в его «Психологии на­родов», Le-Bon [193], Trotter, Ranke и др. Указывать, ка­кой создавался при этом простор для построений, ничего общего не имеющих с областью научных знаний и с мето­дологией научного исследования, было бы, конечно, из­лишним.

§6 Значение проблемы «бессознательного» по James

Мы охарактеризовали основные этапы развития представ­лений о «бессознательном», происходившего за рубежами нашей страны, в частности для того, чтобы показать, на­сколько сковывающим оказалось влияние методологиче­ских установок, характерных для многих западноевропей­ских и американских исследователей, уделявших внима­ние этой сложной проблеме. Не подлежит сомнению, что вопросу о «бессознательном» особенно настойчиво пыта­лись придать идеалистическое истолкование. А в итоге трудно назвать в психологии другую область, история ко­торой производила бы впечатление такого медленного дви­жения вперед, как история учений о «бессознательном». К этой истории с полным правом можно было применить известную французскую поговорку: «Чем более это меня­ется, тем больше остается тем же самым».

То, что это отсутствие быстрого прогресса в понимании «бессознательного» не было обусловлено недооценкой зна­чения проблемы, не вызывает никаких сомнений. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить хотя бы характер­ные слова James: «Я не могу не считать, что самый важ­ный шаг вперед, который произошел в психологии, с тех пор как я, будучи студентом, изучал эту науку, был сделан в 1886 г. ...шаг, показавший, что существует не только обычное поле сознания, с его центром и периферией, но также область следов памяти, мыслей и чувств, которые, находясь за пределами этого поля, должны тем не менее рассматриваться как проявления сознания («conscious tacts») особого рода, способные, безошибочным образом обнаруживать свою реальность. Я называю это наиболее важным шагом вперед, ибо в отличие от других достиже­ний психологии это открытие выявило совершенно неожи­данную сторону в природе человека. Никакие иные успехи психологического исследования не могут претендовать на подобное же значе­ние (разрядка наша. — Ф. Б.) [176, стр. 233]. Приводя эти слова, Jung отмечает, что, говоря об «открытии 1886 г.», James имел в виду представление о «подпороговом созна­нии», введенное в этом году Myers [183, стр. 37—38].

Таким образом, James, как и многие другие, понимал все значение вопроса о «бессознательном». Налицо были и бесспорная талантливость, и очень высокое экспери­ментальное мастерство ряда исследователей, пытавших­ся анализировать эту же проблему в более позднем периоде.

Однако все это, естественно, не могло возместить мето­дологическую неправильность исходных позиций и, что не менее важно, отсутствие адекватных рабочих поня­тий, без которых поставленные проблемы не могли быть научно освещены.

Так обстояло дело за рубежом, в капиталистических странах. Как же складывалась судьба аналогичных иска­ний, проводившихся на основе иного понимания всей этой трудной проблемы, в нашей стране?

§7 Отношение к проблеме «бессознательного» И.М. Сеченова и И.П. Павлова

Прежде всего следует указать на неправомерность выска­зываемого иногда представления, согласно которому тра­диционный для русской науки материалистический подход к вопросам учения о мозге, предпочтение этой наукой объ­ективных методов исследования функций центральной нервной системы, характерная для нее рефлекторная кон­цепция были изначально связаны с игнорированием или по крайней мере с недооценкой значения проблемы «бес­сознательного». Можно привести немало аргументов в пользу того, что подобная упрощенно-негативная точка зрения не была свойственна ни основоположникам рефлек­торной теории, ни тем, кто стремился руководствоваться этой теорией в медицинской практике. Бесспорно, однако, что в России сложился особый подход к проблеме «бессоз­нательного», во многом отличный от подходов, преобладав­ших на Западе.

И. М. Сеченов неоднократно возвращался к вопросу о так называемых темных, или смутных, ощущениях, пони­мавшихся им как ощущения, лишь частично или вовсе неосознаваемые. Он говорил по разным поводам о состоя­ниях, характерных для различных степеней бодрствования. Он предвидел также существование «предощущений», ставших в более позднем периоде (особенно в работах Г. В. Гершуни) предметом специального эксперименталь­ного анализа. В своей работе «Кому и как разрабатывать психологию?» он подчеркивал: «В прежние времена "пси­хическим" было только "сознательное", т.е. от цельного натурального процесса отрывалось начало, которое относи­лось психологами для элементарных психических форм в область физиологии, и конец» [81, стр. 208]. Переработка сырых впечатлений,, — говорит он в другом месте, — проис­ходит в тайниках памяти, вне сознания, следовательно без всякого участия ума и воли. Отсюда, по И. М. Сеченову, вытекает научная и философская неправомерность сведе­ния «психического» только к «сознательному». Для В. М. Бехтерева активность «бессознательного» это — «рефлексы, пути которых проложены в нервной системе, но воспроизведение которых в данное время не зависит от активной личности, а потому эти рефлексы и остаются не подотчетными последней» [19, стр. 64]. И. П. Павлову при­надлежат слова: «Мы отлично знаем, до какой степени ду­шевная психическая жизнь пестро складывается из созна­тельного и бессознательного» [64, стр. 105]. Ему же при­надлежит уподобление психолога, ограничивающегося из­учением только осознаваемых переживаний, человеку, иду­щему в темноте с фонарем, который освещает лишь не­большие участки пути. А с таким фонарем, говорит И. П. Павлов, трудно изучать всю местность.

Подобные примеры, показывающие, каковы были прин­ципиальные установки по вопросу о «бессознательном» у тех, кто закладывал основы рефлекторной теории, можно было бы продолжить. Будет поэтому правильнее, если вместо принятия поверхностного представления об игнори­ровании рефлекторной теорией проблемы «бессознатель­ного», о существующей якобы несовместимости представ­лений о «бессознательном» с основными положениями этой теории, мы напомним несколько следующих общих поло­жений.

§8 Подход к проблеме «бессознательного» советских исследователей. Его результаты, трудности и перспективы

Подход к проблеме «бессознательного», характерный для русской и в дальнейшем для советской науки, определялся (без всяких упрощенных попыток отрицания этой пробле­мы) прежде всего некоторыми методологическими принци­пами, которые обоснованно рассматриваются и поныне как единственно в данном случае адекватные. Главный из этих принципов заключается в том, что проявления «бессозна­тельного» могут и должны изучаться на основе той ло­гики и тех категорий, которые используются при изучении любых иных форм мозговой деятельности. Никакое заме­щение рациональных доказательств аналогиями, причин­ного объяснения «вчувствованием», или «пониманием» (в смысле, придаваемом последнему понятию Dilthey), детер­министического анализа данными не контролируемой объ­ективно интроспекции и т.д., при исследовании «бессозна­тельного» недопустимо, если мы, конечно, хотим оставаться в рамках строго научного знания, а не мифов или худо­жественных аллегорий[2].

Оказался ли для советской науки этот принцип рацио­нального, детерминистического, экспериментального под­хода только призывом или же он был воплощен в конкрет­ных исследованиях? Безусловно, последнее. Мы еще оста­новимся подробно на работах советских психологов, физиологов и клиницистов, в которых проявления «бессоз­нательного» изучались именно с подобных общих позиций. В них были подвергнуты исследованию такие проблемы, . как, например, неосознаваемое восприятие речи при функ­циональной глухоте и световых сигналов при функциональ­ной слепоте; зависимость сновидений от функционального состояния организма и внешней стимуляции; возможность восприятия речи спящим; способность к спонтанному про­буждению в заранее намеченный срок (вопрос, связанный с более широкой пристально изучаемой в настоящее время проблемой так называемых биологических часов); самые разнообразные физиологические и психологические эффек­ты влияний, оказываемых в условиях бодрствования суб- лиминальными стимулами; воздействия, оказываемые на поведение нереализованным и переставшим осознаваться намерением; сдвиги в особенностях чувствительности и динамики физиологических процессов, провоцируемые суг­гестивно; роль, которую так называемое подсознание (в смысле, придаваемом этому термину К. Станиславским) играет в процессе научного и художественного творчества; влияния, которые оказывают неосознаваемые формы выс­шей нервной деятельности на динамику безусловно- и ус­ловнорефлекторных реакций самого разного типа; глубокая связь, которую имеет со всей областью «бессознательного» интрарецепция; возможность влиять на поведение с по­мощью отсроченного постгипнотического внушения (при амнезии последнего); проблема неосознаваемости так на­зываемой автоматизированной деятельности; нарушения осознания переживаний, характерные для различных кли­нических форм расстройств сознания, и множество других вопросов сходного типа.

Если бросить ретроспективный взгляд на весь этот ши­рокий круг работ, проводившихся на протяжении десяти­летий, можно значительно более обоснованно утверждать, что общая ориентация этих исследований, основные теоре­тические принципы, от которых эти исследования отталки­вались, оказались во всяком случае способными превра­тить проблему «бессознательного», вопреки всему своеоб­разию и парадоксам ее предшествующей истории, в пред­мет строго научного анализа. Однако одновременно (и это также должно быть отчетливо сказано) мы видим теперь, что представители этого общего направления не смогли одинаково глубоко осветить качественно разные стороны вопроса о природе и законах «бессознательного». Мы име­ем в виду следующее.

Анализируя проблему «бессознательного», можно кон­центрировать внимание на разных ее аспектах. Мы напом­ним некоторые из основных выступающих здесь планов, что позволит оттенить более сильные и более слабые стороны охарактеризованного только что общего под­хода.

«Бессознательное» может изучаться как особая форма отражения внешнего мира, т.е. как область физиологиче­ских и психологических реакций, которыми организм от­вечает на сигналы, без того, чтобы весь процесс этого ре­агирования или отдельные его фазы осознавались. «Бес­сознательное» можно исследовать, однако, и в ином аспек­те — в плане анализа динамики и характера отношений (содружественных или, напротив, антагонистических; жестко заранее фиксированных или, напротив, гибко изме­няющихся), которые складываются при регулировании по­ведения между «бессознательным» и деятельностью созна­ния и которые очень по-разному толкуются различными теоретическими направлениями и школами. Наконец, в ка­честве самостоятельной проблемы может выступить вопрос о механизмах и пределах влияний, оказываемых «бессоз­нательным» на активность организма во всем диапазоне ее проявлений, — от элементарных процессов вегетативного порядка до поведения в его наиболее семантически слож­ных формах. Помимо этих трех аспектов, существует и ряд других, на которых мы сейчас задерживаться не будем.

В условиях реальной психической жизни все эти раз­ные планы проявлений «бессознательного» неразрывно свя­заны между собой. Вместе с тем при экспериментальном й теоретическом анализе они нередко выступают дифферен­цированно, поскольку каждый из них требует для своего раскрытия особых методических приемов и особого истол­кования.

В нашей литературе на этой дифференцированности аспектов проблемы «бессознательного» недавно останав­ливалась Е. В. Шорохова [94].

Можно ли сказать, что в исследованиях, проводившихся; на основе охарактеризованных выше традиций объектив­ного, рационального и экспериментального подхода к про­блеме «бессознательного», должное внимание было уделено каждой из этих разных форм проявления основного изу­чавшегося в них феномена? Нет, утверждать так было бы неправильно.

В работах, выполненных в нашей стране, а также в ря­де очень важных подчас исследований, проводившихся со сходных методологических позиций за рубежом, было сде­лано немало, чтобы углубить физиологическую трактовку первого из названных выше аспектов (понимание «бессоз­нательного» как особой формы рефлекторного отражения внешнего мира). В качестве примеров можно назвать ра­боты, выполненные в свое время на основе теории кортико-висцеральной патологии при непосредственном участии К М. Быкова и в более позднем периоде учениками по­следнего И. Т. Курциным, А. Т. Пшонником, Э. Ш. Айрапетьянцем и др.; серию оригинальных исследований, по­священных вопросам субсенсорики, вышедших из лабора­тории Г. В. Гершуни; исследования сходного типа, прове­денные В. Н. Мясищевым; анализ осознаваемости разных; фаз условнорефлекторной деятельности, результаты кото­рого были доложены на последнем международном кон­грессе по психосоматической медицине и гипнозу (Париж, 1965) Jus (Польша); работы, проведенные в аналогичном направлении несколько лет назад Л. И. Котляревским; очень важные по выводам исследования Horvay и Сегпу (Чехословакия),, посвященные анализу отрицательных постгипнотических галлюцинаций; наблюдения над про­явлениями высшей нервной деятельности в условиях сон­ного и гипнотического изменения сознания, накопленные Ф. П. Майоровым, И. Е. Вольпертом, И. И. Короткиным и М. М. Сусловой, А. М. Свядощем, В. Н. Касаткиным и др. Объединяющим в проблемном отношении все эти, казалось бы, очень разно ориентированные исследования является то, что в них прослеживаются недостаточно или даже вовсе неосознаваемые реакции на стимуляцию и анализируются физиологические механизмы и психологические проявле­ния этих латентных процессов.

Второму из упомянутых выше аспектов (проблеме от­ношений, существующих между «бессознательным» и со­знанием) у нас было также посвящено немалое количество экспериментальных работ. Акцент, однако, был поставлен здесь скорее все же на работах теоретического порядка, во многом связанных с именами Л. С. Выготского, С. Л. Ру­бинштейна, А. Н. Леонтьева, в которых с позиций марк­систско-ленинского учения о природе сознания был дан анализ факторов, придающих психическому отражению качество осознанности (анализ проблемы предметной от­несенности психической деятельности, обобщенности и объективизации актов сознания на основе речи). К рабо­там этого типа относятся также исследования, выполнен­ные в школе Д. Н. Узнадзе и осветившие вопрос о двух уровнях переживаний — уровне установок и уровне так называемой объективации [87, стр. 96—103]. Эти работы имели для постановки проблемы «бессознательного» исклю­чительно большое значение, так как на их основе впервые представилось возможным добиться какой-то ясности в уже упоминавшемся нами, очень старом и долгое время оста­вавшемся совершенно бесплодным споре между сторонни­ками «неврологического» и «психологического» истолко­вания природы неосознаваемых мозговых процессов. Кро­ме того, эти работы во многом способствовали пониманию односторонности (и потому ошибочности) схемы отноше­ний между сознанием и «бессознательным», которую Wells справедливо называет «краеугольным камнем» психоаналитической доктрины и которая нашла выраже­ние в известной концепции «вытеснения».

И, наконец, третий план влияний, оказываемых «бес­сознательным» на динамику вегетативных процессов и смысловую сторону поведения. Надо прямо сказать, что в то время как за рубежом именно к этому особенно важно­му для медицины аспекту проявлений «бессознательного» уже давно было приковано серьезное внимание со стороны разных направлений психосоматической медицины и всей психоаналитической школы (имеются в виду как ее орто­доксальное направление, так и многочисленные модернизированные ответвления), отечественные исследователи долгое время этой стороной проблемы в достаточной степе­ни не интересовались. Систематическое исследование во­проса, какую роль неосознаваемые психические процессы играют в детерминации сложных форм приспособительного поведения, проводилось у нас по существу только в рамках психологического направления, созданного Д. Н. Узнадзе. Вопрос о том, как неосознаваемые формы высшей нервной деятельности влияют на вегетативные процессы в условиях нормы, на патогенез клинических синдромов, а также на процессы саногенеза (борьба с болезнью), был поставлен еще в 30-х годах в работах Р. А. Лурия, опубликованных частично, в трудах Г. Ф. Ланга, его касались в какой-то степени представители школы А. Д. Сперанского. Во всех же остальных случаях эта тема затрагивалась в советской литературе лишь мимоходом, без должной координиро­ванности соответствующих исследований и их преемствен­ности.

§9 Основная задача современной критики психоаналитической концепции

Такое положение вещей неизбежно должно было иметь от­рицательные последствия. Наш молчаливый, длившийся десятилетиями отказ от углубленного диалектико-матери­алистически ориентированного исследования всех сторон проблемы «бессознательного» в немалой степени способ­ствовал тому, что освещение этих сторон было за рубежом своеобразно разделено между психоаналитической школой, экзистенциализмом, а также неотомизмом и тейардизмом (популярными в католических кругах направлениями, из которых второе создано крупным исследователем в области антропологии de Shardin). Перерыв до конца 50-х годов критических выступлений советских ученых, направлен­ных против психоаналитической концепции, был наши­ми идеологическими противниками энергично использо­ван для расширения сферы их влияния. И в результате мы оказались перед лицом значительного усиления попу­лярности за рубежом за последние 20—30 лет не только неофрейдизма, но и ряда близких к нему в идейном отно­шении концепций. Об этом отчетливо говорят как тенденции, проявляющиеся время от времени в соответствующих областях зарубежной литературы, так и особенно опыт ряда крупных международных совещаний, имевших ме­сто за последние годы, например I съезда Чехословацких психиатров 1959 г., на котором происходил обмен мнени­ями между советскими психоневрологами и ведущими ис­следователями психосоматической и психоаналитической ориентации, прибывшими на этот съезд из Канады, США и Франции; дискуссий, по вопросам психоанализа, проис­ходивших в 1960 г. в Будапеште и на III Всемирном пси­хиатрическом конгрессе в 1961 г.; обмена мнениями на Лейпцигском конгрессе по проблемам нервного регулиро­вания (ГДР, 1963 г.), на III конгрессе по проблемам гип­ноза и психосоматической медицины (Париж, 1965 г.), на IV (Мадридском) психиатрическом конгрессе 1966 г. и т. д.

Все это, конечно, подчеркивает важность, которую на настоящем этапе представляет адекватное истолкование проблемы «бессознательного» — вопроса, ставшего сегодня, более чем когда-либо, «междисциплинарным» и продолжа­ющего вызывать в 60-х годах XX века, как это ни удиви­тельно, научные и философские споры, не менее страстные, чем те, которые он возбуждал 100 лет назад. Касаясь этой темы, следует, однако, отчетливо понимать, что перед дальнейшей научной разработкой адекватного подхода к проблеме «бессознательного» на современном этапе возни­кают совершенно особые, специфические для этого этапа задачи.

За десятилетие, истекшее со времени специального Совещания по вопросам идеологической борьбы с фрейдиз­мом, состоявшегося при президиуме Академии медицин­ских наук СССР в 1958 г., в советской литературе появи­лось, как мы уже подчеркнули, немало обстоятельно на­писанных работ, которые содержат острую критику идеа­листических концепций «бессознательного», широко рас­пространенных в зарубежной науке, показывают ошибоч­ность этих концепций и вред их практического применения. Солидная литература аналогичного направления, включа­ющая некоторые талантливо написанные работы, сформи­ровалась за последние годы и в зарубежных странах. Та­кое положение вещей делает очевидной необходимость перейти при обсуждении проблемы «бессознательного» к следующей фазе спора, т. е. к фазе, на которой акценты в наших высказываниях должны быть смещены от утверж­дений негативного характера, от доказательств неадекват­ности отвергаемых представлений в сторону позитивных построений, в сторону разъяснения того, что же дается взамен отклоняемых нами доктрин. Было бы несправедливым утверждать, что такие конструктивные элементы в уже существующей у нас критике идеалистиче­ских толкований идеи «бессознательного» совсем отсутст­вуют, но их удельный вес (особенно когда речь заходит о связи «бессознательного» с регулированием сложных форм приспособительного поведения и процессов вегетативного порядка, о взаимоотношении сознания и «бессознательно­го» и т. п.) пока, безусловно, недостаточен. Однако без раз­вернутого изложения подобных положительных представ­лений добиться не формальной победы в споре, а подлинно­го убеждения оппонентов в правильности нашего подхода вряд ли вообще возможно[3].

Таков первый специфический для настоящего этапа мо­мент, который следует иметь в виду для того, чтобы обсуж­дение проблемы «бессознательного» развивалось правильно и имело практически целесообразный характер. Второй же момент заключается в следующем.

§10 Нейрокибернетический подход к вопросам физиологической теории работы мозга и к проблеме сознания

Анализ любой проблемы и тем более анализ, стремящийся к утверждению позитивных формулировок, немыслим без опоры на совокупность данных, от которых он отталкива­ется, которые являются логически его отправной базой. Это общее положение относится, очевидно, к проблеме «бес­сознательного», как и к любой другой. Но в данном случае оно сразу же поднимает очень сложные теоретические вопросы.

На предыдущих этапах критики идеалистических кон­цепций «бессознательного» подобной отправной базой яв­лялась, помимо общих методологических принципов и ос­нов марксистско-ленинской теории отражения, также вся совокупность представлений о законах работы мозга, кото­рыми располагали классические психология и нейро­физиология. Достаточны ли, однако, эти представления, сыгравшие важнейшую роль при обосновании негативной критики в предыдущие годы, как основа для позитивных построений сегодня? Если мы вспомним, насколько стреми­тельным было углубление знаний о принципах организа­ции мозговой деятельности, об особенностях функциональ­ной структуры нервных процессов, происшедшее за послед­ние полтора-два десятилетия, то отрицательный ответ на поставленный выше вопрос не должен прозвучать неожи­данно.

Действительно, вряд ли многие будут теперь возражать, что 50-е годы вошли в историю формирования учения о мозге как период решительной ломки целого ряда старых воззрений и обоснования новых методических подходов и трактовок, которые глубоко преобразили наше понимание законов работы центральной нервной системы и особенно законов, определяющих наиболее сложные формы целена­правленной нервной деятельности. Начавшееся с конца 40-х годов и имевшее большое значение для многих обла­стей нейрофизиологии уточнение представлений о функци­ях ретикулярной формации мозгового ствола и зрительных бугров оказалось по существу только своеобразным «про­логом». Подлинный пересмотр теории строения и динамики мозговых функций произошел несколько позже, буду­чи стимулирован в значительной степени проникнове­нием в нейрофизиологию новых идей и новой аналитиче­ской техники, тесно связанных с возникновением кибер­нетики.

В настоящее время после долгих споров о значении, которое идеи кибернетики имеют и будут иметь для учения о мозге, достаточно ясным стало следующее. Возникнове­ние кибернетики оказалось, безусловно, не только оформле­нием новой области знания, посвященной специальным во­просам теории управления механизмами и теории комму­никации. Оно не исчерпывается и утверждением особого математизированного стиля анализа, особых методических приемов рассмотрения технических, физиологических, пси­хологических и социально-экономических проблем. В ин­тересующем нас аспекте важен прежде всего тот факт, что создание кибернетики повлекло за собой исключительно глубокий и чреватый многими последствиями пересмотр представлений об основных принципах функциональной организации любых форм целенаправленной деятельности безотносительно к тому идет ли речь о наиболее элементар­ных или наиболее сложных из этих форм, об активности, имеющей физиологическое или психологическое выраже­ние. Совершенно очевидно, что если, обсуждая проблему неосознаваемых форм высшей нервной деятельности, мы не учтем последствий этого глубокого пересмотра, то рис­куем остаться в рамках устаревающих трактовок и должны быть готовы ко всем осложнениям, вытекающим из такой необоснованно консервативной позиции.

Сейчас мы не будем, однако, задерживаться на деталях всей этой эволюции научной мысли, — нам еще предстоит рассмотреть этот вопрос в дальнейшем. Только одно обсто­ятельство, имеющее для постановки проблемы «бессозна­тельного» принципиальное значение, должно быть отмече­но уже здесь. Мы говорим о весьма интересной для тех, кто имеет склонность анализировать логику развития научных представлений, имеющей оттенок парадоксальности и очень характерной для нейрокибернетического подхода тенденции к исключению представления о «сознании» из числа рабочих понятий, которыми учение о мозге, создава­емое современной нейрокибернетикой, имеет право поль­зоваться. Очевидно, что для теории неосознаваемых форм высшей нервной деятельности эта несколько неожиданно проявившаяся тенденция также представляет, независимо от ее правильности или неправильности, непосредственный пнтерес. Для того чтобы понять ее логические корни и су­щество, надо вспомнить некоторые детали развития нейро­физиологических представлений, становящиеся постепенно уже достоянием истории.

§11 Особенности современных нейрофизиологических представлений о функциональной организации мозговой деятельности

Как известно, в Советском Союзе еще в конце 20-х и в на­чале 30-х годов проводились исследования моторики и ло­кализации нервных функций человека, которыми руково­дил недавно скончавшийся известный советский физио­лог Н. А. Бернштейн. В настоящее время стало очевидным, что принципы, которые были положены в основу этих ис­следований [17], во многом предвосхитили общие представ­ления, введенные в науку о мозге в более разработанной форме, несколько позже Wiener, von Neumann, Shannon McCulloch, Pribram, Ashby, а в нашей стране П. К. Анохи­ным, Д. Н. Узнадзе, И. С. Бериташвили, А. Н. Колмогоро­вым, И, М. Гельфандом и их многочисленными талантли­выми последователями. Благодаря этому мощному течению мысли, преобразившему постепенно лицо не одной научной дисциплины, мы узнали, насколько упрощенным было ста­рое представление о существовании однозначной зависимо­сти между эффекторной реакцией и вызывающими эту ре­акцию нервными импульсами. Мы знаем теперь, что любое целенаправленное движение не вызывается какой-то зара­нее предусмотримой совокупностью возбуждений, а фор­мируется в процессе своего непрерывного «корригирова­ния» на основании информации, приносимой в централь­ную нервную систему в порядке обратной связи по афферентам. Приняв такое представление, мы были, однако, ло­гически вынуждены сделать следующий шаг: допустить, что в мозгу существует и проявляет себя как физиологиче­ский фактор какая-то нейродинамически закодированная «модель» конечного результата реакции, предвосхищаю­щая развертывание этой реакции во времени. Именно та­кое понимание вызвало появление в современной нейро­физиологии ряда своеобразных и одновременно глубоко родственных друг другу представлений, таких, как «опере­жающее возбуждение» и «акцептор действия» П. К. Ано­хина, «образ» И. С. Беритова, «Soll-Wert», Mittelschtedt и других германских авторов, «модель будущего» американ­ских и английских исследователей (МасКау, George, Wal­ter и др.).

Совершенно очевидно, что без использования таких по­нятий никакие гипотезы о «рассогласовании» между дви­гательным эффектом, фактически достигаемым на пери­ферии, и требуемым конечным результатом моторной ре­акции, никакие представления о «сличении» обоих этих моментов, о «корригировании» первого из них на основе второго осмыслены быть не могут.

Когда все эти довольно необычные для классической нейрофизиологии способы интерпретации нервных меха­низмов стали впервые проникать в учение о мозге, в неко­торых работах были высказаны сомнения: не выявляется ли подобным подходом скорее «логика» (закономерности смены фаз) физиологического процесса, чем конкретные материальные механизмы последнего? Сторонники же бо­лее категорических и скептических формулировок добавля­ли, что все эти построения носят чисто вербальный и не­доказуемый характер и потому вообще не могут рассмат­риваться как углубление знаний о реальной организации и реальных способах работы мозга.

В основе своей мысль о связи новых понятий с «логи­кой» физиологического процесса была правильной. Одна­ко из нее отнюдь не вытекало заключение о бесплодности новых представлений, к которому склонялись критики. Ошибка последних была в том, что они недостаточно учи­тывали некоторые своеобразные особенности развития нейрофизиологических идей, которые отчетливо и для многих неожиданно выступили на переживаемом нами этапе.

Действительно, одной из наиболее, по-видимому, харак­терных и многими историческими факторами обусловлен­ных черт современного развития нейрофизиологии являет­ся то, что последняя, как подчеркнул Н. А. Бернштейн, «...должна пройти через этап... логических дедукций... как через свою обязательную фазу. Мы уже не можем остано­виться на пути, по которому начали идти фактически не­сколько десятков лет назад. Приняв экспериментальна обоснованное представление о коррекциях, мы несколько позже на основании прослеживания именно логики физио­логического процесса оказались вынужденными прийти к представлению о "предвосхищении" результата действия, о   необходимости существования... "моделей будущего"... и т.п. И лишь затем эти представления начали находить свое экспериментальное подтверждение. А сегодня, углуб­ляя этот же методический подход, мы приходим к представ­лению о матричном характере выработки навыков, о су­ществовании так называемых гипотез и т.п... Конечно, та­кой способ развития физиологической теории необычен для периода классических работ... Он отражает постепенное возрастание в физиологии роли чисто теоретических по­строений, свидетельствующее об углублении знаний. И он дает основание аналогизировать между ситуацией, посте­пенно зарождающейся в современной нейрофизиологии, и положением, которое возникло в XIX веке в физике,, в послефарадеевском периоде, когда благодаря работам Maxwell, Boltzmann, Planck и др. стал создаваться костяк теоретической физики как направления, претендующего на право самостоятельного прогнозирования физических закономерностей. Конечно, не случайно, что в современной нейрофизиологии, так же как в физике XIX века, это воз­растание роли теории сопровождается математизацией ос­новных представлений, все большим их переводом на язык количественных и точно соотносимых понятий» [14, стр. 52].

Мы привели эту длинную выдержку потому, что в ней подчеркнуты тенденции, во многом повлиявшие на всю со­временную постановку проблемы «бессознательного». Мы не хотели бы сейчас обсуждать вопрос о степени обосно­ванности п плодотворности этих тенденций[4]. В непосред­ственно интересующем нас сейчас аспекте важно обратить внимание лишь на одну специфическую особенность этого подхода, которая понимается многими его сторонниками как его важное преимущество: на создаваемую им возмож­ность детерминистически объяснять формирование целесо­образного, «разумного» поведения материальной системы (возникновение реакций адекватного выбора, избегания и т.п.), вопреки тому, что анализ остается замкнутым в рамках чисто физических, логико-математических и физио­логических категорий, т.е. полностью исключает апелля­цию к представлению о «сознании».

Можно с уверенностью сказать, что весь пафос таких исследований, как анализ возможностей образования поня­тий автоматами, проведенный МасКау [106, стр. 306—325], как первые работы Kleene, посвященные изучению процес­сов, происходящих в нейронных сетях [106, стр. 15—67], как изучение возможностей синтеза на основе вероятност­ной логики надежных организмов из ненадежных компонентов, выполненное von Neumann [106, стр. 68—139]; та­ких теперь уже представляющихся отчасти устаревшими построений, как схемы «усилителя мыслительных способ­ностей» Ashby [106, стр. 281—305] и машины «условной ве­роятности» Uttley [106, стр. 352—361] и т.д., заключался главным образом в том, чтобы понять избирательный ха­рактер реакций и проявления наиболее сложных форм ин­теграции как функцию определенной пространственно-вре­менной структуры материальных процессов, чтобы связать идеи селекции и переработки возбуждений с закономерно­стями математической логики, представления которой могут быть выражены в виде электрических или идеализи­рованных логических схем. В дальнейшем эта тенденция проникла уже непосредственно в учение о конкретных физиологических механизмах работы мозга, вынуждая многих исследователей затрачивать огромные усилия на анализ нейродинамических эффектов, наблюдаемых при определенном типе организации клеточных ан­самблей.

Мы не можем сейчас задерживаться на деталях этого в высшей степени характерного для нашего времени на­правления мысли. Для нас важно сейчас только то, что во всех случаях, изучались ли заведомо искусственные ней­ронные схемы с жестко детерминированными связями (McCulloch и Pitts [106, стр. 362—384]) или с вероятност­ным характером детерминизма (Rapoport [228], Shimbel [245], Beurle [114]); анализировались ли нейронные сети, о которых можно было предполагать, что они более или ме­нее близки по общему плану строения к формам ветвлений реальных (мозговых путей (Fessard [243, стр. 81—99], Scheibel, Scheihel [236]) или проводились исследования, ос­новывающиеся на так называемых гистономическпх дан­ных, т. е. на математически формулируемых закономерно- стих строения и взаимного расположения клеток в реаль­ном нейропиле (Sholl [246], Bok [115], — во всех этих слу­чаях конечная задача оставалась по существу одной и той же: понять особенности движения и переработки импульс­ных потоков, которые, завися от организации нервных пу­тей, определяют в свою очередь более сложные формы нервной интеграции и приспособительное реагирование в целом. В своей общей форме эта задача была наиболее чет­ко сформулирована недавно Fessard [243].

§12 Об эпифеноменалистической трактовке категории сознания

Мы видим, таким образом, что поставив вопрос о механиз­мах целенаправленного поведения, новое направление в нейрофизиологии, все более часто обозначаемое в литерату­ре последних лет, как кибернетически ориентированная теория «биологического управления» или «биологического регулирования», заняло в отношении психологии очень своеобразную и противоречивую позицию. С одной сторо­ны, оно широко использует, как известно, методы, факти­ческие данные, терминологию и принципиальные установ­ки психологического анализа, с другой же — не оставляет места для собственно психологических категорий, как фак­торов, которые регулируют исследуемые процессы. Эта тен­денция была резко подчеркнута, например, Uttley в речи на тему о «Механизации процессов мышления» на заклю­чительном заседании «междисциплинарной» конференции по самоорганизующимся системам, происходившей в 1959 г. в Миннесотском Университете и Массачусетском техноло­гическом институте (США). Указав, что за последние 10 лет мы были свидетелями многочисленных попыток имитации и объяснения мышления на языке физических наук и что при этом выявляется ряд приемлемых для всех общих идей, Uttley далее добавляет: «Задача состоит в том, чтобы понять разнообразные функции мозга и тем самым понять самих себя. Вместо слова «разум» мы предпочита­ем сегодня употреблять слово «мышление». Оно охватыва­ет большое количество различных видов деятельности, пока еще мало изученных, но мы уже можем отважиться при­ступить к решению проблемы мышления... И слово «созна­ние» может, подобно «эфиру», исчезнуть из нашего науч­ного языка, но не вследствие отказа от очевидных фактов, а вследствие их более глубокого понимания» [241, стр. 434] (курсив наш — Ф. Б.).

На очень сходной позиции стоят и многие другие из ведущих теоретиков нейрокибернетики. По мнению, напри­мер, А. Н. Колмогорова, обосновывающего чисто «функцио­нальное» определение мышления, свободное от каких-либо ограничений в отношении природы физико-химических процессов, лежащих в основе мыслительного акта, «доста­точно полная модель мыслящего существа по справедливо­сти должна называться мыслящим существом» [41, стр. 4]. А. Н. Колмогоров не уточняет, входит ли в понятие «достаточно полная модель» качество сознания, но весь предшествующий ход его мысли не оставляет сомнений, что наличие этого качества отнюдь не является, по его мнению, обязательным для того, чтобы модель была «пол­ной».

Еще более четко ставят вопрос McCarthy и Shannon [106]. Указывая, что проблема определения «мышления» вызвала острую дискуссию, они напоминают известный критерий Turing (по которому машина считается способ­ной мыслить, если она может отвечать на вопросы так хо­рошо, что задающий вопрос долгое время не будет подозре­вать, что перед ним машина). По мнению авторов, это определение имеет то преимущество, что является чисто «опе­рациональным» (бихэвиористским) и «не предполага­ет никаких метафизических понятий „со­знания”, „Ego” и т. п.» [106, стр. 8] (разрядка наша. — Ф. Б.). Несколько далее авторы, правда, указывают, что, даже если машина будет удовлетворять этому очень силь­ному критерию, ее деятельность не будет соответствовать нашему обычному, интуитивному представлению о мыш­лении. Более фундаментальное определение должно, по их мнению, поэтому, содержать нечто «относящееся к тому, каким образом приходит машина к своим ответам, нечто соответствующее различию между лицом, решившим задачу путем размышления, и лицом, которое заранее за­учило ответ наизусть» [106, стр. 9]. Однако из их приведенного выше скептического замечания в адрес «созна­ния» можно с достаточной уверенностью сделать вывод, что эта «метафизическая», по их мнению, категория ме­нее всего может в данном случае помочь выработке более точного определения.

Подобные примеры, показывающие, что категория «со­знания» как рабочее понятие чужда современной нейроки­бернетике, логически не связуема с абстракциями, которые это направление ввело в употребление, и, следовательно, не находит законного места в рамках общей картины работы мозга, создаваемой нейрокибернетикой, можно было бы легко продолжить.

§13 Преимущества, создаваемые нейрокибернетическим подходом для теории «бессознательного»