3
"Палата № 6" была написана и впервые опубликована в журнале "Русская мысль" в 1892 году, сразу поразив современников глубиной обобщений и невероятной метафизической правдой. Илья Репин писал Чехову о "неотразимой, глубокой и колоссальной идее человечества", вырастающей из этого "бедного по содержанию рассказа". Лесков высказался ещё определённее: "Палата № 6 - это Россия, это Русь!" Замечателен и отзыв молодого Ульянова (Ленина): "Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, что и я заперт в палате № 6".
Мы, кажется, понимаем метафизический ужас, объявший душу будущего великого преобразователя России. Не только судьба страны, но и его собственная судьба оказалась высказана и предсказана чеховским рассказом, главный герой которого кончает так же, как будущий вождь революции. Впрочем, если следовать глобальной метафоре Лескова, роль большевика, в руках которого в конце концов оказывается власть в больнице, больше подходит сторожу Никите. Сам же её "самодержец", доктор Андрей Ефимыч, - это тогда уж, скорее, Николай II.
Конечно, нужно оговориться - сам Чехов вовсе не предполагал такого прочтения своего рассказа. Лесков замечает, что Антон Павлович лично говорил ему, что "сам не думал того, что написал". Нас это не должно смущать. Художники редко понимают настоящий масштаб своих творений. Наверное, Чехов и сам должен был испытать потрясение, узнавая, через подсказку Лескова, Россию в этом больничном дворе захолустного городка в двухстах километрах от железной дороги, с горами больничного хлама, решётками на окнах, тараканами и клопами, "рожей" в хирургическом отделении, двумя скальпелями на всю больницу.
Узнаваемы и обитатели палаты № 6: печальный человек с заплаканными глазами, целыми днями вздыхающий и глядящий в одну точку; блаженный Мойсейка, собирающий свою "копеечку"; мещанин, лелеющий под подушкой невидимый никому "орден звезды"; оплывшее жиром бесформенное животное, потерявшее всякую чувствительность к жизни и боли; и, наконец, классический русский интеллигент, страдающий манией преследования, развившейся на почве чувства вины (это почти пародия на конфликт "Преступления и наказания").
А вот и начальство: смотритель, кастелянша и набожный фельдшер, безжалостно грабящие больных; испитой сторож Никита, бывший солдат со здоровенными кулаками, больше всего на свете любящий "порядок" и убеждённый, что "их надо бить", потому что без этого "не было бы порядка"; и, наконец, самодержец больницы - доктор Андрей Ефимыч с его безупречной философией: "Зачем что-то менять?"
Начальник больницы - отнюдь не тиран, а просвещённый правитель. Он хорошо понимает, что больница - учреждение безнравственное и вредное для здоровья. Что лучшее, что можно сделать, - выпустить больных на волю, а больницу закрыть. Но поскольку это, согласно философии доктора, бесполезно (ведь если физическую и нравственную нечистоту прогнать с одного места, она тут же перейдёт в другое), приходится ждать, "когда она сама выветрится" (вспомним, кстати, мистицизм Николая).
Устроить жизнь умную и честную, какую доктор любит, он не может из-за отсутствия характера и веры в своё право. Прогнать ворюгу-смотрителя - выше его сил. Заниматься же больными по правилам науки он не в состоянии, поскольку для этого нужны "чистота и вентиляция, а не грязь, здоровая пища, а не щи из вонючей капусты, хорошие помощники, а не воры". Из этого порочного круга доктор снова выходит философски: к чему мешать людям умирать, если смерть есть законный конец каждого? Зачем облегчать страдания, если они ведут к совершенству (ещё один камешек в огород Достоевского).
В конце концов, если человечество научится помогать себе пилюлями и каплями, оно совершенно забросит философию и религию, которые до сих пор служили ему защитой и дорогой к счастью. Наконец, если Пушкин и Гейне мучились перед смертью, почему бы не помучиться и какой-нибудь Матрёне Савишне, бессодержательная жизнь которой стала бы без страданий окончательно пуста?
Духовные искания русской литературы выведены здесь с безукоризненной логикой и неподражаемым сарказмом (достаётся не только Достоевскому, но и толстовскому "непротивлению"). Замечателен и вывод: доктор Андрей Ефимыч, придавленный своими размышлениями, окончательно опускает руки и начинает ходить в больницу через день. Ведь "всё вздор и суета", и потому "разницы между моей и венской клиникой нет никакой", - убеждает он себя. Правда, некая скорбь и чувство, похожее на зависть, мешают быть до конца равнодушным.
В сущности, "Палата № 6" - логическое продолжение "Истории села Горюхина", "Мёртвых душ" ("Боже, как грустна наша Россия!"), города Глупова. И доктор Андрей Ефимыч умеет угадывать болезни ("особенно детские и женские") не хуже, чем доктор Чехов являть все пороки и тупики русской жизни.
Замечателен и образ революционной интеллигенции в лице Ивана Дмитрича - человека умного, тонкого, деликатного, порядочного, нравственного, несчастного и больного. Человечество Иван Дмитрич делит исключительно "на честных и подлецов", говорить больше всего любит о "сплочённости интеллигентских сил", необходимости обществу "осознать себя и ужаснуться", а также с восторгом - о женщинах и любви (хотя ни разу не был влюблён).
Как и положено настоящему интеллигенту, Иван Дмитрич - в застенке. Правда, история его "революционной борьбы" предельно комична. Повстречав раз на улице арестантов и конвойных (встречи с которыми прежде возбуждали в нём чувство сострадания и неловкости), он испытал тревожное чувство, что его тоже "могут заковать". Случайная встреча с полицейским надзирателем окончательно лишает его душевного равновесия. Он не преступник, но ведь нельзя помышлять о справедливости в обществе, в котором всякое насилие встречается как разумная необходимость, а милосердие вызывает мстительное чувство? А значит, даже если ты не виновен, спасенья нет. Возрастающие тревога, чувство вины и безысходности быстро сводят Иван Дмитрича с ума и приводят в палату № 6.
Лучшие страницы рассказа посвящены встречам просвещённой власти и интеллигенции.
- Убить эту гадину! Утопить в отхожем месте! - с молодым азартом встречает доктора Иван Дмитрич. - За что? - спокойно и кротко спрашивает его просвещённая власть. - Шарлатан! Палач! - отвечает возмущённая интеллигенция, - за что вы меня здесь держите? - За то, что вы больны, - рассудительно отвечает власть. - Да, болен, - уже не столь уверенно соглашается интеллигенция. - Но ведь сотни сумасшедших гуляют на свободе, притом что вы неспособны отличить их от здоровых. Почему должны сидеть мы, а не ваша больничная сволочь, хотя в нравственном отношении вы неизмеримо ниже каждого из нас? Где логика? - Логика тут ни при чём, - рассудительно отвечает власть, садясь на любимый конёк своей "мистической философии". - Всё зависит от случая. Кого посадили - тот сидит, кого не посадили - гуляет. В том, что вы душевнобольной, а я доктор, нет ни нравственности, ни логики, одна пустая случайность.
- Этой ерунды я не понимаю, - бормочет сбитая с толку интеллигенция и дрогнувшим голосом просит её отпустить. - Не могу, это не в моей власти, - грустно отвечает на это власть. - Ведь если я вас отпущу, вас тут же задержат горожане и полиция и вернут назад. - Да, да, это правда - отвечает окончательно упавшая духом интеллигенция. - Что же мне делать? ЧТО ДЕЛАТЬ?
За этим классическим вопросом русской интеллигенции следует Откровение - мгновение узнавания и кульминация встречи. Взглянув на своего вечного спутника во всей его искренней наивности и непосредственности, власть проникается к нему столь глубокой симпатией, что отечески, даже братски, присев рядом на больничную кровать, отвечает ему со всем душевным участием: Вы спрашиваете, что делать? Самое лучшее в вашем положении - бежать. Но поскольку это, к сожалению, бесполезно, остаётся сидеть. Ведь кто-то же должен сидеть, раз существуют тюрьмы? Не вы, так я, не я, так кто-нибудь третий[?] Но погодите, - открывает свои сокровенные думы власть, - когда-нибудь закончат своё существование тюрьмы и сумасшедшие дома, не будет ни решёток на окнах, ни халатов[?]
- Вы шутите, - отвечает на это оглушительное признание интеллигенция, начиная понемногу приходить в себя. - Таким господам, как вы и ваш Никита, нет никакого дела до будущего[?]
Обаяние, окутавшее этот странный миг откровения, кончилось, и голос интеллигенции, вернувшейся в своё обычное состояние, начинает набирать знакомые силу и пафос: Но можете быть уверены, милостивый государь, настанут лучшие времена, воссияет заря новой жизни, восторжествует правда[?] Пусть я не дождусь, но чьи-нибудь правнуки дождутся. Приветствую их от всей души и радуюсь, радуюсь за них! Вперёд! Помогай вам Бог, друзья! Из-за этих решёток благословляю вас!
От всей этой изумительной сцены, полной трагедии и комизма, написанной по-чеховски скромно, даже тускло, веет метафизической правдой не меньшей, чем от знаменитых диалогов Достоевского. В сущности, всё действительно равно. И Андрей Ефимыч с Иваном Дмитричем действительно настолько похожи, что, поменяй их местами, пожалуй, ничего не изменится. Весь их спор упирается в конце концов лишь в идею бессмертия, в которое один хочет, а другой не хочет верить.
Из этой полуверы и полуневерия вырастают мечтательный оптимизм одного (если и нет бессмертия, его когда-нибудь изобретёт великий человеческий ум) и томительная бездеятельность второго (если вообразить, что через миллион лет мимо земного шара пролетит в пространстве какой-нибудь дух, то он увидит только глину и голые утёсы. Всё - и культура и нравственный закон - пропадёт и даже быльём порастёт. Что же значит вся эта суета? Всё вздор и пустяки). И только пошлая действительность (в виде карьериста Хоботова, пытающегося подсидеть доктора) или "варшавский долг" (!) Михаила Аверьяныча, лезущие в спасающие от бессмысленной реальности мечты, не дают остаться в них навсегда[?]
Здесь Чехов подводит последнюю рациональную черту своего рассказа. И здесь можно много ещё рассуждать о мистицизме Николая II и конце исторической России в феврале 1917-го, но пора заканчивать. В конце концов, полностью уйдя в свои мечты, Андрей Ефимыч отказывается от власти, которую (действие происходит зимой, возможно, в феврале) подбирает первый встречный мерзавец, а наш доктор оказывается рядом со своим вечным спутником и собеседником - встревоженным вечной несбалансированностью жизни, страдающим манией преследования Иваном Дмитричем в палате № 6[?]
- Всё равно[?] - с этими словами, избитый до полусмерти своим бывшим слугой Никитой, он и умирает. Умирает (как это испокон и свойственно нашей власти) апоплексическим ударом и всё с той же вечной присказкой на устах: мне всё равно, мне всё равно[?] Добивает его, лишая последних сил к сопротивлению, совесть, "такая же несговорчивая и грубая, как Никита", вдруг пронзая его насквозь невыносимо страшной мыслью о том, что ту боль, которую испытывал он лишь одно мгновенье, десятки лет по его вине должны были терпеть все эти люди, обитатели больницы[?].
Вот, в сущности, и вся сказка. В чём её мораль? В том, возможно, что Чехов вечен, и за более чем сто лет, прошедших с написания этого рассказа, в мире не изменилось ровным счётом ничего. Разве что смысл и значение его творчества выросли до поистине глобальных масштабов, и сегодня в "Палате № 6" мы готовы увидеть не только судьбу России, но и историю цивилизации в целом, историю души последнего, исчезающего в ней человека.
Мамочки мои!
Мамочки мои!
КЛАСС "ПРЕМИУМ"
"Русская премия", поощряющая русскоязычных писателей из разных стран мира, назвала лауреатов 2011 года в трёх номинациях. "Крупная проза" - здесь лучшим признан Юз Алешковский с "Маленьким тюремным романом", в очередной раз разоблачающим сталинские репрессии. Чтобы избежать ареста семьи, главный герой - выдающийся биолог-генетик, попав в застенки НКВД по обвинению в шпионаже, даёт показания, будто в тайной лаборатории вёл работы по клонированию человека. Этими исследованиями заинтересовался военно-промышленный комплекс, и расправа над генетиком и его семьёй на время отдалилась. Стандартная фабула с неожиданно актуальным сегодня, но весьма натянутым с поправкой на время поворотом, антисталинский пафос - всё это привело автора песни "Окурочек" к победе в главной номинации.
Второе место в "Крупной прозе" завоевала молодая писательница из Австрии Дарья Вильке с женским романом "Межсезонье". Девичья фамилия дебютантки - Пронина. Говорят, что она когда-то сотрудничала с "ЛГ", но следов этого сотрудничества обнаружить не удалось. Впрочем, вице-лауреат любит псевдонимы. Свой роман она, например, опубликовала под именем Дарья Вернер. В релизах "Русской премии" венскую писательницу аттестуют как "никому не известную". Но она попадала чуть ли не во все российские шорт-листы. Третье место жюри присудило Лене Элтанг из Литвы за роман "Другие барабаны". "ЛГ" рецензировала это произведение ещё в прошлом году (№ 52).
Лучшим в номинации "Малая проза" стал писатель из Германии Дмитрий Вачедин со сборником рассказов "Пыль". Мы писали о романе Вачедина "Снежные немцы" (№ 28 за 2011 г.) и несколько удивлены, что премией отмечена не эта сильная вещь. А вот второе место Марии Рыбаковой (США) и её роману в стихах "Гнедич" вполне ожидаемо. Наш рецензент выдвинул такое предположение в № 16. Третье место занял Евгений Абдуллаев (Узбекистан) за повесть "Год барана", написанную по обыкновению этого автора под псевдонимом Сухбат Афлатуни. Абдуллаев уже был победителем конкура "Русская премия" в 2005-м. Его "Ташкентский роман" занял тогда первое место в номинации "Крупная проза". Так что здесь жюри пошло, что называется, по накатанной колее.
Победителем в номинации "Поэзия" стал харьковчанин Илья Риссенберг (Украина) за книгу "Третий из двух". Самое цитируемое его стихотворение:
Научился разговаривать
с дворнягами и кошками.
Радость чистая, отчайся, не томи.
И детишки отзываются
забывчивыми ножками,
Потому что это мамочки мои.
Среди поклонников Риссенберга это проходит под вывеской "наивная поэзия". Между тем в Харькове живёт и работает целый ряд действительно замечательных русских поэтов. Но они почему-то не попадают в поле зрения "Русской премии".
Вторым в поэтической номинации более чем ожидаемо стал Алексей Цветков (США) с книгой стихов "Детектор смысла". Третье место - у израильского поэта Феликса Чечика за сборник стихотворений "Из жизни фауны и флоры".
Специальный приз "За вклад в развитие и сбережение традиций русской культуры за пределами Российской Федерации" был вручён Николаю Свентицкому, который несколько лет подряд собирает в Тбилиси русско-грузинский поэтический фестиваль с участниками, которым не мешают некоторые особенности внешней политики грузинского президента.
Жюри "Русской премии" под председательством главного редактора журнала "Знамя" Сергея Чупринина в нынешнем туре составили поэты Сергей Гандлевский (Россия) и Александр Кабанов (Украина), прозаики Андрей Курков (Украина), Елена Скульская (Эстония), Герман Садулаев (Россия) и литературные критики Александр Архангельский и Борис Кузьминский (Россия).
Соб. инф.
«Тебе, Кавказ, суровый царь земли…»
«Тебе, Кавказ, суровый царь земли…»
ФОРУМ
Всероссийская научно-творческая конференция "Северный Кавказ и русская литература ХIХ-ХХ веков" прошла в МГУ. Работа на пленарных заседаниях и по секциям показала достойный уровень выступлений и хорошую подготовку участников. "Фольклор, духовно-нравственные ценности, люди Северного Кавказа в произведениях русских писателей ХIХ-ХХ веков"; "Переводы, творческие и научные интерпретации русской литературы писателями и литераторами Северного Кавказа, научные интерпретации, переводы произведений писателей Северного Кавказа на русский язык" - эти и многие другие проблемы исследовались в ходе конференции. Была открыта книжная выставка "Кавказ глазами учёных, писателей и публицистов".
В форуме приняли участие филологи, историки, кавказоведы, сотрудники музеев и библиотек. На секциях председательствовали видные специалисты и знатоки предмета: К. Султанов, М. Муслимова, С. Ахмедов, Х. Мартазанова, М. Арсанукаева, В. Головко, В. Бигуаа, М. Вахидова, О. Павлова, М. Гаджиев, М. Албогачиева, З. Цаллагова, А. Гачева, А. Очман и др.
Cоб. инф.
Дай мне Бог сойти с ума!
Дай мне Бог сойти с ума!
ДИСКУССИЯ "ПОСТМОДЕРНИЗМ: 20 ЛЕТ СПУСТЯ"
В разговоре о постмодернизме коснёмся тех его аспектов, которые, наверное, наиболее естественным образом прижились в литературе, часто изображающей природу человека изначально податливой соблазнам: космическим - "будете как боги, знающие добро и зло", и косметическим - "ты этого достойна". Постмодернизм в русскую литературу вполз незаметным искусителем, но двадцать лет назад открыто заявил писателям: "Я пришёл дать вам волю! Берите постмодернизма сколько сможете!" - пишите, что хотите и как хотите - по обстоятельствам.
Последние годы показали, что наш постмодернизм питает культура обстоятельств, покоящаяся на феномене древнем, как и сама цивилизация: на соперничестве трудного с лёгким, медленного с быстрым, сложного с простым. Иначе - на соперничестве между удивительными достижениями культуры и нашей апатией, тягой к расслаблению.
Расслабились: в мире и о мире "уже всё сказано", "культурная опосредованность" или цитата есть верное средство сообщения. Но не надо забывать - цитирование тоже творчество, а не гарантия успеха. Желая напоминанием о "слезинке ребёнка" оросить сухие сердца и уповая на авторитет Достоевского, легко упустить из виду, что речь о "слезинке" вёл нравственно сомнительный персонаж Иван Карамазов, мастер подмены понятий.
Почву постмодернистского произведения, слоистую породу цитат питает "хаотизация представлений о мире". В статье "Есть хаос - есть постмодернизм" ("ЛГ", № 5 от 8 февраля 2012 г.) В. Даниленко пишет, что хаотизация доходит до "подлинно постмодернистского накала", когда повествование ведётся от лица психически ненормальных людей, и аргументированно указывает на "Школу для дураков" Саши Соколова, на "Русскую красавицу" В. Ерофеева, на "Чапаева и Пустоту" В. Пелевина.
Психически ненормальный человек в русской литературе не новичок. Он, будто воплощённое слово вдруг, привлекает писателя и читателя непредсказуемой волей совершать неимоверное, многим недоступное даже в мыслях. Футбольные фанаты для своего "коллективного бессознательного" находят выход на стадионе. У читателей постмодернистских творений это случается за книгой: смазав опостылевшую "карту будня", автор увлекает их в хаотическое пространство ирреального. Грань нормы и патологии порой неуловима, игра слов и бред не всегда различимы и специалистами. Но что-то всё же отличает словесный хаос "ненормального персонажа" от экспрессии "нормального писателя"? Ясное распределение света и тени. Этот закон искусства неизменен, что бы там ни провозглашали манифесты отрицания.
Хаос необходим настолько, насколько свет нуждается в тени, чтобы было что прояснять. Слово - тот же самый свет, оно служит "для отвода глаз" - от себя к вещам. А что происходит со словом у признанного мастера хаотизации мира Хармса?
И Андрей Семёныч содгыр
Однорукий сдыгр аппр
Лечит сдыгр аппр устр[?]
Игра в остранение чувств, предметов и существ может так увлечь человека, что он (Хармс) однажды скажет о себе: "Меня интересует только "чушь"; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своём нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт - ненавистные для меня слова и чувства". Писатель из оппозиций свет-тьма исключает свет.
Примерно в это же время, когда Хармс написал "Историю Сдыгр Аппр" (1929), из среды швейцарских психиатров до пишущих дошла следующая истина: если бы все люди были нормальны, мир задохнулся бы от посредственности. Это откровение до сих пор вдохновляет /соблазняет некоторых писателей, считающих ненормальность и сознательное стремление к хаосу чем-то основополагающим в творчестве.
"Бурцов открыл журнал:
- Длронго наоенр крире качественно опное. И гногрпно номера онаренр прн от оанренр каждого на своём месте[?]
Он опустился на стул".
Фрагмент "Нормы" В. Сорокина вполне воспринимается прозаическим продолжением истории Хармса.
Конечно, приведённое выше - творчество. Только особого рода.
"Бред может и должен рассматриваться как проявление патологического творчества", - утверждает профессор М. Рыбальский. Между тем продвинутые читатели не видят в таком творчестве патологий, считая его "внутренним бунтом против абсурда тоталитарного режима". Игра в безрассудность оправдывается убеждением, что в абсурдном мире можно выжить, противопоставив ему собственный абсурд. Воспринять жизнь как абсурд - значит заставить себя отвлечься от сознания трагедийности собственного бытия. Абсурд, нонсенс, ненормальность во многих проявлениях смешны в конце концов, тогда как трагедия к юмору не располагает, а постмодернизм требует смеха, иронии.
В 1833 году Пушкин написал стихотворение "Не дай мне Бог сойти с ума[?]". В том году из психиатрической больницы немецкого городка Зонненштейн в Вологду привезли неизлечимо больного Константина Батюшкова. С трогательным сочувствием Пушкин отзывался о поэте, чей рассудок расстроился. В Вологде Батюшков физически просуществовал ещё двадцать два года. Осталось два стихотворения, написанных им в эти годы. Одно - набор бессвязных фраз на мотив державинского "Памятника", другое довольно любопытное с точки зрения полного замещения разума физиологическими реакциями:
Премудро создан я, могу на вас
сослаться,
Могу чихнуть, могу зевнуть.
Я просыпаюсь, чтоб заснуть,
И сплю, чтоб вечно просыпаться.
Граница между сном и явью - территория "автоматического письма", излюбленная А. Бретоном, оказалась замкнутым пространством физиологии. Свобода от суетности и проклятых вопросов разумного бытия не даёт в реальности забыться и витать в "чаду нестройных, чудных грёз", не позволяет наслаждаться забытьём. Пушкин в стихотворении "Не дай мне Бог сойти с ума[?]" замечает, что при такой свободе Небеса пусты. Неоткуда прийти вдохновению. И больная душа не способна его принять, а повреждённый рассудок не в силах его распознать.
Свобода от оков здравого смысла приводит к реальным оковам. Природа творчества таинственна, но её непостижимость не равнозначна хаотичности. Путь к свободе ясного высказывания лежит в трудах, в борьбе быстрого с медленным, и, как заметил Сартр, не всякий герой, кому хочется, - не каждый способен пройти путь художника, а тем более попасть в будущее. Но[?] хочется! А тут ещё эта фраза И. Кабакова: "В будущее возьмут не всех"[?] И вот уже трагедию человека, надорвавшегося в невозможном устремлении к неземной красоте - безумство гения, - жадные до власти "попугаи", "оттеснённые с авансцены лакеи" (А. Мелихов. "Восстание попугаев". - "ЛГ", № 11) стали подменять игрой в сумасшедшего гения.
Но что даёт подобное "пенье" якобы "в забытье"? Те же чемоданы хармсовской "чуши":
Жил на свете мусор бедный[?]
Ей Достоевский застудил[?]
Достоевский сюда
не отсюда смотрели[?]
(Виктор Кривулин.
Три венка сонетов)
Навьюченный чемоданами чуши, караван пегасов русского постмодернизма возносится "к высокой степени безумства". В странной обречённости неудержимого влечения раствориться в хаосе ненормального, переполняющего русскую литературу постмодернизма ощущается писательская усталость. И чемоданы тяжелы, и бросить жалко.
Игра в ненормальность привела к переизбытку тьмы, к "хаотизации представлений о мире" в отсутствии стремления к свету, к ясности. Уступки соблазнам, часто витиевато называемым вызовами времени, оборачиваются падением духа, а дух, как известно, творит формы.
Александр МЕДВЕДЕВ
Храните душу от бесчестья
Храните душу от бесчестья
ПАМЯТЬ
"ЛГ"-досье. Виктор Петрович Рожков родился в Омске 9 декабря 1920 года, скончался 15 мая 2006 года, похоронен на Старо-Северном кладбище города Омска. Основные произведения: повесть "Киприанов след", Москва, 2003, Омск, 2001; повесть "Аввакумова тень (Фиче)" // альманах "Иртыш", вып. 2, 1993 г.; повесть "Чикмазовы самоцветы", Омск, 1989; роман "За морем - Мангазея", Омск, 1987; повесть "Чёрный туман", Омск, 1961; повесть "Срочный рейс", Омск, 1958. Не опубликованы: роман-легенда "Паруса на горизонте"; повесть "Наследники Киприана".
В 1970-м я окончил школу в одном из райцентров Омской области. Тогда отца перевели на новое место службы - в Омск. Квартиру дали в одном из недавно построенных пятиэтажных домов рядом с Иртышом.
Прошло года три. Однажды я познакомился с капитаном крейсерской яхты, стоявшей в затоне на Зелёном острове (сейчас это лесопарк, место отдыха омичей). Капитан и его жена работали на одном из омских предприятий, были опытными яхтсменами и собирались в дальний рейс на Север, к Салехарду. Они решили взять меня с собой матросом. В оставшееся до выхода время мы мыли, чистили, красили корпус. Мой путь на Зелёный остров всегда, как правило, проходил мимо старых, обветшавших двухэтажных домов небольшой улочки Октябрьской, неподалёку от того места, где мы жили.
Шли годы, я давно уже жил в Петербурге, но мне удавалось почти каждый год бывать в родных местах. Однажды в конце 90-х я приехал в родные места в отпуск. В поиске литературных новинок сибирских писателей забрёл в старый уютный особнячок на тихой улице, в котором тогда располагалось Омское книжное издательство. Здесь и произошла встреча с только что вышедшей из печати книгой "Киприанов след". С титульного листа на меня смотрел с доброй иронией в чуть прищуренных, внимательных глазах пожилой человек в морской фуражке с "крабом". Это был автор - писатель, а в прошлом военный моряк, фронтовик, капитан судна смешанного плавания Иртышского пароходства, знаток и романтик Севера Виктор Рожков.
А уже на следующий день произошла наша первая встреча с Виктором Петровичем на улице Октябрьской, в том самом старом доме, мимо которого я столько раз ходил к Иртышу[?]
Последнее подготовленное автором к печати произведение - повесть "Наследники Киприана", завершающая часть большой исторической трилогии. Первый роман "За морем - Мангазея" выходил в 1987 году отдельной книгой в Омском книжном издательстве. Один из героев романа - первый архиепископ Тобольский Киприан. Повесть "Киприанов след", вторая часть, издавалась в 2001 году тоже в Омске. Друзья писателя - моряки и речники - сделали всё для того, чтобы эта книга появилась на свет.
Кстати, почти весь тираж повести (1000 экземпляров) родные Виктора Петровича передали в дар муниципальным библиотекам города Омска. Второе издание появилось спустя два года уже в Москве. Эта книга была замечена не только издательством Русской православной церкви, выйдя из печати по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, но и литературной общественностью. Книга "Киприанов след" стала ОТКРЫТИЕМ такой значимой в отечественной истории личности, как Киприан Старорусенников. Автор повести был удостоен премии имени Э. Володина по разделу "Проза" и стал лауреатом Всероссийского конкурса "Новая книга России" 2005 года.
Мне пришлось присутствовать на вручении диплома лауреата этой премии в феврале 2006-го. Тогда я специально приехал в Омск, для того чтобы встретиться с писателем и начать работу над задуманным мной документальным фильмом о "романтике Севера" - так часто друзья называли Виктора Петровича. Мне было радостно за него, конечно. Но и грустно. Грустно оттого, что, к сожалению, власти родного города Виктора Петровича ничего не сделали для издания его книг. Да и раньше писатель не был отмечен так называемым официальным признанием. Рожков, человек чести, не привык просить за себя, предпочитал работать, найдя свою тему в литературе. "Прозаик должен писать, а не за премиями ходить", - с улыбкой говорил он.
Наша встреча тогда, в феврале, оказалась последней. Я расставался с Виктором Петровичем на вокзале, куда он приехал, желая проводить меня. Ему шёл уже восемьдесят шестой год, он чувствовал себя неважно и, думаю, понимал, что мы можем больше не увидеться. Мы обнялись на платформе, махали друг другу до тех пор, пока появившийся внезапно поезд не заслонил его. В мае того же года Виктора Петровича не стало[?]
