Андрей Бычков
[?] Странная логика наверху - Сибирь привязывать надо, а её выделяют. При том что патриоты у нас сегодня не в чести и не в почёте.
straz
Как стать народом?
Как стать народом?
НЕРАЗРЕШЁННЫЙ ВОПРОС
Борис ТАРАСОВ, кандидат исторических наук
Неразрешимый?
Вот уже скоро год под рубрикой "Неразрешённый вопрос" мы ведём дискуссию о судьбе русских в России. Но начало этому разговору было положено ещё десять лет назад, в 2003 году, когда газета открыла рубрику "Русский вопрос". Тогда мы писали: "Речь, в сущности, идёт о том, быть или не быть России. Если мы опять заболтаем "русский вопрос" до неузнаваемости или будем его замалчивать по советской привычке, произнося тосты о дружбе народов в горящей стране вместо своевременного и "упреждающего" честного анализа проблем, если мы загоним эти проблемы в духовное подполье или отдадим их на откуп политическим спекулянтам и провокаторам, если мы сами, граждане России всех национальностей, не решим "русский вопрос" (или не предпримем хотя бы такую попытку), то за нас это сделают другие".
Однако и тогда, и сегодня чётко понимаем, что здесь не существует простых решений, что нельзя надеяться, будто разрешить этот вопрос возможно сразу и радикально. Нужны общие усилия, невозможные без общего понимания. Вот к нему мы и стремились все эти годы.
Нельзя не заметить, что за прошедшее время кое-что тут изменилось. Ну, например, "русский вопрос" в какой-то мере перестал быть неразрешённым, в смысле запрещённым для обсуждения и дискуссий. Но он остаётся неразрешённым - в том смысле, что власть и общество так и не решили, что с ним делать.
Взгляды на пути решения есть разные. Приведём два весьма характерных.
В резолюции, принятой в ходе слушаний Всемирного русского народного собора, говорится, что "необходимо формирование целостной концепции государственной поддержки русского народа внутри РФ и за её пределами". Участники слушаний отметили, что русский народ переживает кризис: сокращается его численность, сужается ареал его распространения, сокращается число владеющих русским языком. "Поскольку русский народ является основой российской государственности, этот кризис неминуемо сказывается на прочности государственного устройства и политической стабильности". Для того чтобы преодолеть кризисные тенденции, нужны решительные меры в интересах не только русских людей, но и всех граждан Российского государства, "единство и процветание которого напрямую зависит от национального самочувствия русского народа". Было предложено рассмотреть вопрос об официальном закреплении за русским народом статуса государствообразующего.
Свою позицию провозгласил и избранный президентом России Владимир Путин. Историческая Россия - не этническое государство и не американский "плавильный котёл", где все являются мигрантами. Россия возникла и веками развивалась как многонациональное государство, в котором постоянно шёл процесс взаимного привыкания и смешивания народов на семейном, дружеском или служебном уровне. "Стержень, скрепляющая ткань этой уникальной цивилизации - русский народ, русская культура". "Самоопределение русского народа - это полиэтническая цивилизация, скреплённая русским культурным ядром". Путин категорически против того, чтобы прописывать в Конституции особый статус русского народа: "Часть нашего общества будет людьми первого сорта, а часть - второго. А этого нельзя делать".
Неразрешимое противоречие? Или у каждого подхода есть своя правда? Давайте думать и искать дальше.
Русский вопрос, русское возрождение, русская национальная революция[?] Слова эти слышатся всё чаще, они становятся одной из главных тем для обсуждения в обществе, которое не удовлетворено своим современным состоянием, осознавая его ущербность. Почти физически ощущается потребность в новых смыслах для жизни нации, возникают и сталкиваются противоположные идеи. Но никто не задаёт вопрос о том, а есть ли вообще сегодня какая-нибудь основа для национального возрождения и наконец - существует ли ещё сам русский народ, о котором так много говорится и пишется?
Одной из важнейших проблем нашего общества является незнание, или, вернее, абсолютно превратное представление о собственном прошлом и, значит, о себе самих. Это обстоятельство влечёт за собой множество недоразумений и заблуждений. Здесь действует непреложное правило всех наук: неверные предпосылки ведут к неправильным выводам.
Так, часто совершенно непримиримые точки зрения на современное положение русского народа и его будущее имеют одну общую особенность - они как бы по умолчанию основываются на восприятии народа как некоторой постоянной величины, существующей на протяжении многих столетий и, несмотря на все пережитые социальные и культурные катаклизмы, преемственной со своим давним и недавним прошлым. Между тем именно такой взгляд на русских глубоко и трагически ошибочен.
Российская государственность - одна из древнейших в Европе и мире, но наше современное национальное самосознание не простирается дальше нескольких десятилетий. И питается оно исключительно иссякающими соками уже минувшей советской эпохи. Что объединяет современных "россиян"? Только память о Победе СССР в войне с Германией, живущая во многом благодаря титаническим усилиям официальной пропаганды. Да ещё, пожалуй, самозабвенное празднование Нового года. 9 Мая и 1 января - вот два маяка, трудно различимых во тьме национального беспамятства огромного государства.
И это уже не "кризис", не "угроза утраты" национальной идентичности, а совершенное отсутствие такой идентичности. Нам больше нечего терять.
В чём наша "русскость" - в быту, культуре, одежде, привычках?.. Мы потеряли себя, для нас жизнь, обычаи и традиции собственных прадедов - точно такой же далёкий и мёртвый музейный экспонат, как для иностранных туристов. С той только разницей, что им хотя бы любопытно, а нам - нет!
Конечно, найдутся те, кто с гордостью здесь напомнит, что "мы, русские, православный народ! В православии заключена наша духовность и преемственность". Но так ли всё на самом деле?
То обстоятельство, что бывшие советские граждане в массовом порядке завели привычку крестить своих детей, ничего не говорит не только об их воцерковлённости, но даже просто о религиозности. В большинстве случаев за этой привычкой стоит мода, своего рода веяние времени, так же часто - примитивное суеверие. Образ жизни, который предписывает Церковь верующим и который необходим для того, чтобы быть христианином, не ведёт и один процент наших "православных" соотечественников. Их "образ жизни" - это современная повседневность с господством в ней не просто светских начал, но прямо антихристианских и ещё шире - антирелигиозных.
Нельзя забывать и о судьбе Церкви. И она сама, состоящая из живых людей, понесла немало духовных потерь. Не замечать сегодня тяжёлого положения в церковной организации, молчать о её внутренних проблемах могут только пропагандисты "казённого" православия.
Всё это очень большой негативный груз, который отдаляет перспективы возрождения, потому что нет твёрдых основ, на которые оно могло бы опереться. Причём корни нашей этнокультурной катастрофы гораздо древнее и глубже, чем принято обычно себе представлять.
В российской истории правительство несколько раз объявляло беспощадную войну собственному народу и с успехом её выигрывало. Правда, в официальной историографии эти войны носят деликатное название "реформ" или "преобразований". Однако как ни назови, но в результате проведённых военных действий было уничтожено всё самобытное, что некогда отличало русский народ от всех прочих. Последствия этого для страны вполне сравнимы с последствиями иноземного завоевания: полная потеря всяких живых примет национальной индивидуальности, разрушение традиционных социальных институтов.
С непостижимым легкомыслием принято относиться к тому, например, что в России на протяжении двух столетий крестьяне находились в самом настоящем рабстве, а в Петербурге и Москве работали одни из крупнейших рабовладельческих рынков XIX столетия, где православных русских людей продавали как скотину, оптом и в розницу.
Как на полезную в хозяйстве вещь смотрели на русских крестьян великие поэты и государственные деятели, храбрые генералы - герои победоносных войн.
Без осознания этого обстоятельства невозможно ничего понять в русской истории периода империи.
О страшном положении народа Константин Аксаков писал в обращении к императору Александру II в 1855 году: "Русская земля стала как бы завоёванною[?] Народ получил значение раба-невольника в своей земле". Объективное исследование эпохи крепостного права приводит к выводу о том, что крепостные не были даже гражданами государства. Лишённые права на собственность, на личную жизнь, наконец, потеряв право жаловаться на господ и приносить присягу правительству, они были поставлены во внешние отношения к государству, должны были работать и воевать, защищать и обслуживать режим, который ровно ничего не давал им взамен.
Произошло самое страшное, что только может быть в жизни национального государства: не только социальное, но и духовное отчуждение элиты и народа. Русскому дворянству была правительством поставлена удивительная цель - стать иностранцами в своём отечестве. Образ такого "благородного" отщепенца метко обрисовал В.О. Ключевский: "Усвоенные им манеры, привычки, понятия, чувства, самый язык, на котором он мыслил, - всё было чужое[?] а дома у него не было никаких органических связей".
В последующие периоды, когда ряды образованных людей в России пополнились выходцами из других сословий, им не оставалось ничего другого, как подражать дерусифицированному дворянству - все общественные нормы, система и направленность образования принуждали к этому и не оставляли другого выбора.
Самые одарённые представители этого круга могли только ценить следы народной русской культуры, но всегда оставались по отношению к ней сторонними наблюдателями. А многие вовсе побаивались и недолюбливали её. Знаменитый историк С. Соловьёв не затруднился однажды вынести приговор без малого целой тысяче лет самобытной жизни русского племени - "вредная старина"! Так он оправдывал реформы Петра Первого.
Мы и сегодня несём на себе груз заблуждений той эпохи, того рокового отчуждения от своих корней, когда не только проявление традиционализма в быту, но сама искренняя религиозность казалась свидетельством невежества, как тогда говорили ещё - "китайского застоя".
Исконный русский цивилизационный тип всегда представлял собой религиозный аскетизм и жертвенность ради духовных принципов. Это было единственное в мировой истории явление христианского фундаментализма как непримиримой духовной оппозиции всему тому, что привело к формированию современной цивилизации. В кощунствах же петровского "всешутейшего собора" утверждалась модель принципиально иного общества, ценностями которого стали погоня за удовольствиями и потребление материальных благ, очень скоро сменившиеся просто деградацией нравственности и секуляризацией сознания.
На месте православного царства возникла псевдоправославная деспотия, в которой сама Церковь получила утилитарную функцию идеологического помощника власти. То, что называется "реформами Петра", означало в действительности разгром русской православной цивилизации. А упорное сопротивление новшествам в народе вполне оправданно назвать настоящей борьбой за веру. Все крестьянские войны в Российской империи имели в своей основе не только социальный, но и религиозный протест против политики правительства.
Это был настоящий внутренний раскол, основанный на геноциде русского народа.
По свидетельству известного писателя П. Мельникова (Печерского), этот раскол увеличивался тем сильнее, чем больше правительство "уклонялось от русской народности".
Уникальное и величественное явление старообрядчества в российской истории, его упорство в отстаивании благочестивых заветов предков, доходящее часто до мученичества, являются свидетельством свободы и независимости народного характера. Это и есть проявление истинной сути народного духа. Сегодня историками и публицистами, особенно из числа "консерваторов-имперцев", совершенно игнорируется то обстоятельство, что в российской империи миллионы русских людей, староверов (к началу ХХ века - их было по разным оценкам до 20 миллионов!), считали правителя государства, того самого "царя-батюшку" из патриотических мифов, орудием антихриста или прямо самим антихристом. А синодскую церковь красноречиво именовали "казённой", единственное назначение которой - помощь правительству в подавлении социальной и религиозной свободы в государстве, искоренении всяких следов традиционной национальной культуры.
При этом перерождение и кризисное состояние официальной Церкви в империи признавалось всеми, кто имел смелость посмотреть на проблему объективно. Философ С. Булгаков не без удивления и горечи писал: "Церковь находилась в эпоху татарского ига и находится теперь под турецким игом в лучшем положении, чем под рукою "православного" правительства в России".
О давнем порабощённом положении Церкви и многих проистекающих из него грехах архиереев и священников часто забывают те, кто представляет так называемое сергианство уникальным явлением церковной истории ХХ века. Оно - естественный этап на том пути официальной Церкви, на который она встала со времён Петра и даже ещё раньше, с церковных реформ конца XVII века, когда новообрядческий патриарх Иоаким приговаривал, не стыдясь: "Не знаю ни "старой" веры, ни "новой", но как велят начальники, так и творю[?]"
Христианская вера покинула накуренные и раздушенные салоны вельмож и затаилась в крестьянских избах, по лесным староверским скитам Волги и Керженца, устремилась к Белому морю и ещё дальше - за Каменный пояс, в Сибирь. Либерал П. Милюков признавал: "Всё, что было в России религиозного, - всё это или перешло на сторону народной веры, или втайне ей сочувствовало. На стороне господствующей Церкви остались или равнодушные к вере, или способные пожертвовать ею для житейских выгод[?]"
Вопреки предательству национальной "элиты" народная Русь сохраняла в почти неповреждённом виде обычаи и духовные заветы предков в течение всего так называемого имперского периода. Длительное успешное сопротивление государственному социальному и духовному насилию было возможно потому, что, несмотря на репрессии и "реформы", хозяйственный уклад во многом оставался прежним. Русский крестьянин, трудившийся на земле, вёл такой же образ жизни, как его пращуры; мало изменился быт купцов и мещан, занятых традиционными промыслами. Это была чрезвычайно консервативная среда, почти не затронутая новшествами.
Большевистский режим истребил основные социальные слои, на которых держалась народная Русь, и в первую очередь - крестьянство. Земледельцы, согнанные с земли, превратились в городских "лимитчиков". Участь оставшихся в колхозах оказалась ещё тяжелее и беспросветнее. Таким образом была безжалостно уничтожена вся прежняя основа жизни, питавшая и поддерживавшая самобытную культуру и строгую религиозность.
Реформами Петра и политикой его преемников были дерусифицированы и развращены высшие слои общества, а большевики дерусифицировали и обезбожили сам народ.
В результате за спорами почвенников и западников, консерваторов-имперцев и либералов, длящимися два столетия и с новой силой вспыхнувшими в постсоветской России, как-то осталось незамеченным, что русского народа больше не существует, по крайней мере как единой духовной и культурной общности. Есть только русскоговорящее население, разбросанное на значительном пространстве и почти не имеющее между собой никаких внутренних связей, кроме административно-фискальных.
Забыв своё, мы превратились в нацию подражателей в быту, культуре, политике у нас всё заимствованное у других. И даже наш современный "русский" национализм является идеологическим плагиатом из чужой политической практики. Все российские партии и движения, от крайне "правых" до ультра"левых", пытаются вести свою нацию путями чужой цивилизации, только через разные "двери".
Их программы - от неонацизма до либерализма - это рецепты, рассчитанные на потребление именно "русскоговорящим населением", лишённым собственных духовных и национальных ориентиров. На эту же аморфную человеческую массу рассчитана и всеядная идеология казённого патриотизма, мешающего в одну кучу без разбора, под вывеской "исторической преемственности", и белых и красных, и святых князей и комиссаров. Вне зависимости от того, какая из современных политических программ возобладает, она не приведёт к возрождению русского народа, а только продлит агонию постсоветского общества на территории РФ.
Мы оказались едва ли не единственным народом во всём мире, лишённым своего национального духа. "Земля Русская" и "правоверная вера християнская" были неразрывны в сознании наших предков. В основе русской цивилизации лежит два краеугольных камня: великорусская народность и православие. Великороссы создали государственность, а христианство стало смыслом его существования. Причём христианство не в гуманистическом понимании современных интеллектуалов как набор абстрактных благопожеланий, не в бюрократическом толковании правителей и придворных архиереев как соглашательство со всеми преступлениями власти, а в самом строгом и чистом виде - как бескомпромиссное следование Божьим заповедям и борьба с врагами Божьими.
Русский народ был всегда воином Христовым, а за последние три столетия живой идеал веры подменили мертвечиной общественно-политических учений, обмирщили и выхолостили душу народа, придавили социальной несправедливостью.
Но хотя здание нашей цивилизации разрушено - фундамент остался. Этнически, несмотря на перенесённые потери, жесточайший геноцид, утрату самобытности, русские сохранились. Отчаянные попытки найти смысл своего существования, неудовлетворённость жалкими "идеалами" сытости и перспективой нравственной комы свидетельствуют о том, что жив и русский дух. Соединение этих изначальных основ может положить начало новому национальному возрождению.
Но русское возрождение никогда не состоится как очередной политический "проект". Оно может быть только частным делом независимых, духовно свободных людей, способных к самоорганизации и к объединению между собой на основе общих целей и ценностей, по примеру старообрядческих общин.
И если хотя бы малая часть из нас найдёт силы признать роковые измены и отступления со своего исторического пути, если посмеет быть наконец самой собой, вернуть себе свой настоящий духовный образ - у нас появится надежда снова стать Народом.
Маркс как побеждённая совесть капитализма
Маркс как побеждённая совесть капитализма
КНИЖНЫЙ
РЯД
Даниэль Бенсаид. Маркс. Инструкция по применению . - М.: Институт общегуманитарных исследований, 2012. - 198 с. - 2000 экз.
Кто знает, если бы эта книга вышла в свет не в наши дни, а в 80-е годы прошлого века, история, по меньшей мере СССР, могла бы оказаться несколько иной.
Я, бывший именно тогда студентом философского факультета МГУ, хорошо помню, как мы искренне третировали марксистско-ленинский официоз (правда, открыто не отваживаясь на его потрясения) за изрядно догматизированную и просто скуко-чинную "модернизацию" творчества его революционных, волнующих основателей, против которой как раз и выступает автор. И уже во введении.
Надо сразу сказать, что в отличие от моих университетских преподавателей самых разных заклятий марксистско-ленинской "теории" (вплоть до "научного коммунизма") Бенсаиду удалось, нет, не "объективно" выявить в очередной раз "подлинно-живого", ему удалось аутентично актуализировать его самые дерзновенные взгляды, оттенив их принципиальную критическую неуёмность. Не в пример, можно сказать, "конструктивно" огламуренным марксистам из КПРФ.
В содержательном же плане речь идёт об "исследовательской" востребованности автора "Капитала" наперекор "имперской глобализации" с её якобы нормальной, общечеловеческой фетишизацией не только товаро-денежных отношений, а самого образа и подобия Божиего в исключительно потребительском обличии, которое подменило собой всё богатство внутреннего мира нашего "я" сугубо иудиным по-хотением купить и - продать-ся. Маркс, на сто с лишним лет предвосхищая антипотребительский анализ Бодрийяра, описывает органичную тенденцию капитала и к количественному, и к качественному расширению сферы обращения - вплоть до провоцирования в нас всё новых и новых желаний.
В результате мы не можем не признать особую, "добровольно-свободную" форму современного тоталитаризма: "Я хочу!" Этот тоталитаризм именно в силу своей "либеральности" совершенно неощутим и тем более неосознаваем его "винтиками". Более того, он в "лучших" абсурдных традициях обуславливает наше на-личностное достоинство и рабарство, откуда нет никакого политкорректного исхода[?]
Бенсаид не задаётся напрашивающимся вопросом, почему марксизм - а мы добавим и СССР, мировая система социализма - потерпел серьёзное практическое поражение (при всей своей теоретической неуязвимости!) Да потому, что противник у них оказался заведомо не теоретизирующим. Он всего лишь в прагматичной "натуре" - постмодернистски! - легализовал самые низменные человеческие - что потребности?! - инстинкты, подтверждая "автоматическую логику рынка", открытую Марксом ещё в "Экономических рукописях 1857 - 1859 гг."[?]
Так что против как бы свободного, гуманного и удобного "Я хочу!" даже самая верная критическая теория полностью бессильна. Хуже того, она становится неполиткорректной и, разумеется, "совковой".
Здесь-то и зарыта "собака" - могильщик! - СССР. И как под эгидой этого "подпольного" животного нам теперь не пребывать?
Словом, спасибо Бенсаиду (к сожалению, недавно умершему), а также его первым отечественным издателям, за будирование нашей мысли. В этом, наверно, и состоит настоящая - не пост-мод-ер-ни-зменная - сверхзадача любой выходящей в свет книги.
И пусть с большим опозданием мы приблизились к разгадке "добровольно-свободного" краха СССР, но отдалит ли она перспективу аутентичного - по-ис-требительного! - падения РФ?!
Кстати, книга иллюстрирована жизнеутвеждающими комиксами, до которых никогда не "опускались" мои слишком серьёзные для этой серьёзной жизни университетские преподаватели[?]
Пётр КАЛИТИН, доктор философских наук
Метафизика пограничного мыслителя
Метафизика пограничного мыслителя
СОПРЯЖЕНИЯ
120 лет назад Антон Чехов написал рассказ "Палата № 6"
Владимир МОЖЕГОВ
1
Тема этого эссе - метафизика отношений власти и интеллигенции в "зеркале" чеховского рассказа. Но начать стоит с личности самого Чехова.
В статье "В защиту этики", рассуждая о духовном пути русской интеллигенции, Г. Федотов делает интересное наблюдение. Говоря об отличии традиций классической русской литературы и интеллигенции (хотя и признавая их общую этическую установку, которая "у самых великих совершала чудо религиозного преображения мира"), Федотов заключает: эта "в своём нравственном горении[?] христианская литература - быть может, единственная христианская литература нового времени [?] кончается с Чеховым и декадентами, как интеллигенция кончается с Лениным".
Чехов оказывается здесь некой финальной точкой классической русской литературы, завершающей рефлексию её духовных поисков и метаний. И одновременно неким связующим звеном между литературой и интеллигенцией - "последней каплей" христианства. И эта "последняя капля" есть в сущности последняя капля этики. Исчезнет она - и разразится революционная катастрофа. Имя же Чехова становится, таким образом, гранью ещё одного контрапункта - между литературой и революцией.
Следующие рассуждения Федотова помогают нам более резко высветить образ Чехова как "пророка" русской интеллигенции: "В течение столетия - точнее, с 30-х годов - русская интеллигенция жила, как в Вавилонской печи, охраняемая Христом, в накалённой атмосфере нравственного подвижничества. В жертву морали она принесла всё: религию, искусство, культуру, государство - и наконец, и самую мораль[?] Грех интеллигенции в том, что она поместила весь свой нравственный капитал в политику, поставила всё на карту в азартной игре и проиграла[?]"
Отношение Чехова к интеллигенции - отдельная большая тема. С одной стороны, Чехов - классический образ русского интеллигента. С другой - между ним и интеллигенцией всегда чувствуется дистанция (которой нет, скажем, у Тургенева или Чернышевского).
Хорошо известны слова Чехова (отчасти процитированные Гершензоном в знаменитых "Вехах"): "Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, невоспитанную, ленивую[?]" Далее Чехов провозглашает своё кредо: если во что он и верит, то в отдельного человека, если на что и надеется, то на последнюю неразрушимую грань человеческого в нём (знаменитый призыв: "Берегите в себе человека").
Собственно, всё дело Чехова как писателя и есть эта оборона последней "пяди" человеческого от пошлости внутренней и внешней. Впрочем, как человек трезвый, Чехов прекрасно понимает призрачность своих надежд - все его герои терпят поражение.
Символично, что годы жизни Чехова (1860-1904) как будто обрамляют годы кризиса русской интеллигенции. От знаменитых 60-х с их нигилизмом и разночинством до преддверия первой русской революции (т.е. времени исчезновения интеллигенции как духовного образования).
"Вот умрёт Толстой, и всё к чёрту пойдёт", - любил, по свидетельству Бунина, повторять Чехов. Но едва ли с меньшим основанием эти слова можно отнести к нему самому. Толстой переживёт Чехова на 6 лет. Следующие семьдесят он, с лёгкой руки Ленина, вынужден будет носить сомнительное звание "зеркала русской революции". Но "зеркалом" первой её, февральской фазы мы должны по справедливости признать Чехова. Всё время от февраля до октября 1917-го пространство русской революции плотно заселено чеховскими героями. Отсюда же нам открывается вся исторически-философская перспектива фигуры Чехова, встраиваемая в несколько странный на первый взгляд ряд: Пушкин - Чехов - Ленин. Но именно такой оказывается магистраль духовной истории России Нового времени - от её солнечного восхода до полного затмения.
2
Но, говоря об интеллигенции, мы ещё почти ничего не сказали о власти. Чехов был старшим современником Ленина, а одним из его гимназических учителей был учитель математики Эдмунд Дзержинский - отец будущего председателя ВЧК. Как видим, даже в биографических деталях пространства политики и литературы оказываются тесно сплетены. Тем более интересно увидеть "рифмы" истории в масштабах эпохи.
Конец (хоть это не всегда очевидно) всегда похож на своё начало. Так, при всём различии образов первого и последнего русского царя у Ивана Грозного и Николая II немало общего. Обоих отличают глубокий мистицизм и аутичная замкнутость (высшая власть - всегда одиночество). Обоим свойствен страх перед реальностью, желание бежать от неё. Но один спасается от мифических заговоров, окружая себя опричниной, второй - от неразрешимых проблем распадающейся страны хочет скрыться в семью и частную жизнь. Главное, что отличает их, - это наличие жизненной силы: в одном мы видим переизбыток воли, в другом - её полное истощение.
Нечто подобное можно увидеть и в истории русской литературы. Пушкин и Чехов - первый и последний её коронованные классики - во многом схожи. Прежде всего своей абсолютной объективностью. "Драматург должен быть бесстрастен как судьба" - под этими словами Пушкина мог бы подписаться и Чехов, и именно это отличает их от прочих "великих идеологов" русской литературы.
Но если Пушкин творит аполлонически целостный космос русской литературы, Чехов являет его полное обнищание. Генетическая духовная связь, впрочем, очевидна и здесь. От главного пушкинского героя, Евгения Онегина, через вереницу "лишних людей" мы приходим прямо к Чехову, являющему нам последнюю истончившуюся грань человеческого в человеке.
Традиционная форма классической русской литературы (роман и поэма) "вырождается" у Чехова в сатирический фельетон, от всех грандиозных религиозных метаний остаётся лишь бессильная и бессвязная рефлексия его героев. И дело, конечно, глубже, чем "угол зрения" и "философия писателя". Истощение классической формы у Чехова - истощение самого классического духа, отсутствие религиозной проблематики - истощение самой проблематики. И единственно, почему Чехов ещё остаётся классиком "единственной христианской литературы", - это гуманизм, центральной осью проходящий через его творчество. Можно сказать, что сам Чехов и есть эта оголённая, обнажённая ось человечности - последнее, что остаётся от тающего, как шагреневая кожа, духовного космоса, созданного полюсами пушкинской "свободы" и "милости к падшим". Исчезнет эта ось, и явится во всём роскошном цветении распадающихся связей декаданс. Умрёт Чехов, и вместе с ним зайдёт солнце русской классики и взойдёт луна Серебряного века.
Человека забыли - эта реплика из "Вишнёвого сада" будет звучать бесконечным эхом в покинутом людьми и духом пространстве русской классики. "Вишнёвый сад" - как потерянный рай, оставляемый исчезающим человеком, и Чехов - последняя капля человеческого в нём. Но едва ли это откровение о времени и человеке во всей его нелепости и трагизме явлено более ярко и мощно, чем в рассказе "Палата № 6".
