Помоги проекту - поделись книгой:
- А как вообще работает приложение Girls around Me?
- Приложение работает следующим образом. Во-первых, оно имеет доступ только к тем данным, которые человек может видеть со своим логином в Foursquare, и только через API Foursquare. Girls around Me не использует геосоциальные данные Facebook или Twitter, как некоторые издания ошибочно утверждали. Для работы с Girls Around Me требовалась аутентификация пользователя в Foursquare, после чего человек получает доступ к информации о зачекинившихся в последнее время. API сервиса позволяет получать такую информацию, и всё, что пользователь может увидеть в нашем приложении, он также может увидеть через веб-интерфейс Foursquare.
- Если пользователь не будет делать свои чекины публичными, то его и не увидят?
- Не увидят. Более того, если человек изменит статус своих данных на приватные, он сразу исчезнет из Girls around Me. Если пользователь приложения нажмёт кнопку сканирования, то он такого человека уже не увидит. Пользователь может видеть только тех, кто ему доступен. Либо это его взаимные друзья, и тогда он по умолчанию их видит, либо это люди, сделавшие информацию публичной. Можно узнать, сколько человек (мужчин и женщин) в том или ином заведении. Можно зайти и посмотреть, кто там присутствует. А дальше вся информация берётся из публичного профиля людей в Foursquare. Точно так же её видно в собственном приложении Foursquare: данные пользователя, как с ним связаться (есть поле контактов) и так далее. Foursquare позволяет указывать ссылку на профиль Facebook, и по ней можно пойти, посмотреть фотографии или отправить сообщение — эта функциональность в нашем приложении была доступна. Но ссылка на Facebook бралась из профиля Foursquare. Приложение не искало информацию и не собирало личные данные из разных социальных сетей.
- А если бы собирало — это ведь не является нарушением закона?
- Возможно. Но это было бы неэтично и с высокой вероятностью противоречило бы требованиям конкретных сетей. Здесь важный момент: если ты работаешь с API социальной сети, то нужно соответствовать требованиям, которые она предъявляет к разработчикам.
- Хорошо, в приложении были доступны публичные данные. А какую задачу пользователя оно решало?
- Можно было выбрать: например, я хочу пойти в некий клуб. Ух ты, там собрались интересные люди. Допустим, компания, которая увлекается дайвингом. Или я хочу пойти на обед, но знаю, что в ближайшем заведении часто бывают заняты все столики. Смотрим: да, действительно, там сейчас очень много людей. Выбираем другое.
- Приложение было бесплатным?
- Да, оно было бесплатным, но при превышении определённого объёма сканирования нужно было заплатить какую-то монетку. Условно говоря, десять раз, пятнадцать или двадцать ты пользуешься им бесплатно, а потом программа сообщает, что энергия на сегодня закончилась. Можно подождать, пока она восстановится, или заплатить доллар. Монетизировался не доступ к информации, а удобство и скорость получения этой информации. Если ты торопишься — можно зайти в Foursquare и получить то же самое бесплатно. Вот и весь функционал приложения.
- А что вы думаете о сути этого конфликта?
- Есть несколько обеспокоенностей в цифровом сообществе. Во-первых, сейчас идёт очень большая тенденция к раскрытию информации о себе. Социальные сети вывели это на совершенно другой уровень. И есть некая обеспокоенность, хотя периодически она выходит на стадию паранойи, – о людях, которые «не ведают, что творят». Все говорят, что пользователи публикуют слишком много информации о себе в социальных сетях, не понимая, что они делают.
- Но ведь нужно думать, какие данные ты делаешь общедоступными.
- Именно так. Это всегда обозначается самими социальными сетями, об этом очень много разговоров, но получается, что существует некая странная презумпция: публикуя информацию о себе, человек не ведает, что творит. Это противоречит здравому смыслу — это чересчур гиперболизированная защита, когда ленивыми или недальновидными людьми объявляются все, кто размещает в сети публичную информацию. А ведь чаще всего это осознанный выбор в пользу публичности, в пользу активного общения.
Это первый момент. А второй момент — естественно, внимание привлёк направленный на поиск девушек функционал приложения, хотя два других функционала в нём тоже были доступны. Ты мог посмотреть не только где находятся девушки, но и где находятся джентльмены, и какие поблизости популярные места. Про это все забыли.
- Может, просто название было неудачным?
- В какой-то мере название было удачным с точки зрения привлечения внимания тестовой аудитории. Но с точки зрения политкорректности маркетинг был не совсем верным. Если бы мы делали это сейчас или полностью курировали разработку с самого начала, то продвижение и маркетинг были бы другими.
- Назвали бы приложение иначе?
- Его достаточно было назвать People around me («Люди вокруг меня») или Venues around me («Места вокруг меня»), и таких проблем бы не возникло. Об этом во многих статьях написали.
- Ещё раз, конфликт начали журналисты?
- Я бы не назвала это конфликтом. Скорее, утрированием определённых вопросов. Да, это началось с подачи журналистов. Тревожные новости, игра на страхах людей лучше продаются, это давно известно. Сами пользователи ни разу за все три месяца (а мы насчитали примерно 70 тысяч закачек) не прислали ни одного запроса по поводу ущемления их прав или оскорбления их чувств. Это хорошо раскрученная СМИ история — такая страшилка, которую всем показывают.
- Потом, наверное, и пользователи стали возмущаться?
- Пользователи возмущались в основном неработоспособностью приложения или спрашивали, когда оно выйдет для Android.
- Это ваш фидбек, а реакцию аудитории форумов и социальных сетей вы не отслеживали?
- Конечно, есть люди, которые после такого освещения воспринимают Girls around Me как нечто, угрожающее их личной безопасности, и, на самом деле, нам важнее всего именно их реакция. Если люди чего-то пугаются, значит, нам нужно это учесть. Это одна из причин, почему мы убрали приложение из App Store. И без доработки оно там не появится.
- То есть вы собираетесь его дорабатывать? Какова дальнейшая судьба проекта?
- Мы сейчас серьёзно размышляем над этим вопросом. Финансирование проекта Girls around Me в его нынешнем виде было прекращено, и команда займётся созданием нового продукта, учитывающего все ошибки предыдущего.
Приложение хорошее, идея хорошая и даже реализация хорошая. Есть две проблемы. Проблему обвинений в сексизме можно решить маркетингом. Проблему обвинений в нарушении приватности решить не так просто. Мы делаем то, что делает Foursquare, то, что делают Facebook и Twitter, — позволяем людям работать с геосоциальными функциями, с данными, которые пользователи добровольно делают публичными. И здесь проблема, скорее, в том, что пользователи должны понимать, что и как они о себе публикуют. Да, они должны иметь право на сознательный выбор, делать информацию доступной или нет. Но это вопрос во многом к социальной сети.
Facebook создал огромную «простыню» настроек приватности, в которой очень сложно разобраться непосвящённому, но где можно настроить всё, что нужно. И можно показать информацию ровно тем кругам взаимодействия, которым ты хочешь. В ЖЖ это решалось «подзамочными» группами, Google ввёл круги. Знание об этих настройках приватности необходимо и полезно.
- Но ведь в Foursquare есть настройки приватности.
- В Foursquare тоже есть настройки приватности. На мой взгляд, Foursquare — отличный сервис. Чем больше у людей появляется мотивации выйти на улицу, найти новые места, где-то погулять или с кем-то встретиться, тем лучше. Геосоциальные сервисы заставляют оглянуться вокруг. Я общалась с ребятами из команды разработчиков Girls around Me и знаю их мотивацию. Они шли именно за этой целью: с улыбкой, с интересом, с удовольствием оглянуться вокруг. Сейчас они шокированы, расстроены и подавлены. Решался вопрос будущего проекта — будет он существовать или здесь такие репутационные риски, что придётся свернуть разработку вовсе. В итоге проект больше не финансируется i-Free.
- Вы считаете, что обвинения несправедливы?
- Обвинения в нарушении приватности несправедливы абсолютно. В части маркетинга — да, есть вопросы, но их легко можно решить.
- Всё же я не могу понять, откуда такое возмущение.
- Было не столько возмущение, сколько обсуждение довольно сложных тем. Почему оно возникло? Потому что людям свойственно переживать, особенно если их к этому агитируют. А если бы у пользователей действительно было возмущение — нас бы закидали письмами. Мы бы получили такой фидбек уже после нескольких тысяч закачек в США. Ещё один важный момент: подобных приложений много. Программ, которые показывают информацию с фотографиями и ссылками на профили в социальной сети, достаточно. Это делает Banjo, есть приложение и сервис Where the girls are at – оно тоже про девочек, но прекрасно работает. Просто наш продукт был выбран примером, чтобы разобрать проблему. Проблему на примере одного конкретного приложения разобрали, но от этого проблема приватности в социальных сетях не исчезла. И что теперь делать разработчикам этого приложения?
Колумнисты
Василий Щепетнёв: Закон для Терминатора
В шестидесятые годы прошлого века «дом колхозника» был непременным экспонатом каждого краеведческого музея. Аккуратный макет на зелёном столе показывал жилище советского колхозника во всей красе. Дозволялось заглянуть в окошко и увидеть белый брусочек холодильника и бежевый кубик телевизора. Для большей наглядности рядом помещалась схема-разрез: здесь спальная комната, там столовая, а вот кухня и гостиная.
Каждый желающий мог убедиться, насколько лучше стали жить колхозники по сравнению с тринадцатым годом.
Что любопытно, макет отторжения не вызывал, многие верили: если не везде так живут, то скоро заживут обязательно. Авторы макета умели убеждать. Ещё и потому, что лишнего не выдумывали, воображение не напрягали: дома были всегда одноэтажные, спальная комната тоже всегда одна, а гаражей не было в заводе. Социалистический реализм, приподнятость над действительностью, но приподнятость дозированная, соразмерная возможностям. Во внимании к мелочам, в соблюдении пропорций и проявляется мастерство.
Неправда часто распознается не по глобальным признакам, а именно по мелочам. У Майкла Крайтона в «Восходящем солнце» преступники поработали над видеодокументами, стёрли важную улику, но на отражение улики внимания не обратили. Подобное повторилось и в реальности, когда с фотографии духовного пастыря удалили дорогие наручные часы, а с отражения удалить позабыли (что говорит о малой начитанности технического персонала).
Мелочи, мелочи, мелочи… Следить за ними утомительно, и потому легко промахнуться. Когда читаешь или пишешь о современности, мелочами пренебрегаешь. Взываешь к опыту читателей. «Семья Ивана Никифоровича жила в хрущёвке». Нет нужды расшифровывать слово «хрущёвка», его даже в кавычки брать не обязательно. Унылая квартирка, малюсенькие комнатки, низкие потолки, тонкие стены. Иван Никифорович явно не преуспевает. Мелкий служащий, врач, учитель или безработный. Постоянная теснота, скученность, отсюда раздражительность. В общем, Башмачкин, обременённый женой и детьми. Невелика фраза, а видно многое.
А теперь возьму да напишу: «Семья Сент-Клэра жила в помпидушке». Помпидушка – от президента Помпиду. Однако я не знаю, точно ли во Франции квартиры зовут по имени правителя. И какие они, помпидушки? И кто в них, собственно, живёт? Да и много ли народу в России помнят о Жорже Помпиду? Одни вопросы без ответов. Ладно, пороюсь в книгах, во Францию отправлюсь, авось и откроется правда о девятиэтажных панельках, но требовать, чтобы и читатель ради одной фразы проводил расследования, было бы перебором. Поэтому всяк по этой фразе узнает только, что автор – болван с претензиями.
Наконец, можно написать «Прайд Дара Конга жил в капсуле времён Лунария Восьмого». Тут уж я обязан описывать лунную капсулу: размеры, оснащение, снабжение воздухом, принципы утилизации отходов. Уместно дать краткий курс истории колонизации Луны, поведать о Диктаторах, о флоре и фауне, и прочая и прочая. В один присест можно сорок тысяч знаков накрутить, ведь я – творец нового мира и потому право имею. Как Жюль Верн в девятнадцатом веке и авторы научно-фантастических романов века двадцатого, особенно его первой половины. С одной стороны, никаких поселений на Луне до сих пор нет, и потому поймать меня на несоответствии непросто. С другой – этими несоответствиями роман будет нашпигован преизрядно в силу ограниченности знаний о Луне.
Главное же препятствие состоит в том, что современному читателю вникать в технические подробности не очень-то хочется. Сейчас не время для научного просвещения. Чтение требуется лёгкое, без натуживания мозгов. И потому лучше перенести действие в какое-нибудь королевство, где герой ищет магический меч или провожает принцессу из пункта "А" в пункт "Б", сокрушая по пути чародеев, драконов и Чёрное Воинство (скоро будет!). Либо писать о родном и близком, о тех же хрущёвках, а фантастическими будут обстоятельства иного порядка: деяния новых народовольцев, ведущих охоту на новых же сатрапов, рассеяние электричества или же практика принудительного бессмертия для квалифицированной прислуги.
Критиковать, выискивать несуразности, указывать ошибки легко. Классика кинофантастики – «Терминатор, Судный день». Каких только ляпов здесь не нашли! Но оставим недочёты операторской работы. Важнее ошибки в законах природы. Сколько весит терминатор? Т-800, если верить Википедии, триста двадцать килограммов. Стальной скелет, механизмы всякие, вот и набираются центнеры. Т-1000 должен весить приблизительно столько же, поскольку рукопашное столкновение не выявляет заметного превосходства в массе кого-либо из них (закон Ньютона).
И вот один из них едет в лифте, другой прыгает на лифт сверху, плюс Сара Коннорс и мальчик Джон, а лифту хоть бы хны. Наш бы точно остановился из-за перегрузки. Но и это придирка, вдруг лифт более мощный, чем принято в России. Нарушается другой закон, закон Архимеда. В финале фильма перековавшийся Т-800 выбирает самоуничтожение и погружается – медленно! – с головой в расплавленный металл. Следовательно, удельный вес терминатора должен быть выше, чем у стали. Тогда тело с габаритами Т-800 весит добрую тонну. Иначе никак не утонешь, а будешь метаться по поверхности, как капля воды по раскаленной сковородке. Но киборга весом в тонну, тем более двух киборгов ни лифт не повезёт, ни мотоцикл, да и автомобиль (один киборг за рулём, другой на багажнике) просядет до самого асфальта.
Таких ляпов в выдуманных мирах множество. Никто не в силах доглядеть за всем сразу. А критиканов тысячи. Шахматист заметит, что фигуры на доске стоят неправильно, гитарист разглядит неверную аппликатуру, историку бросятся в глаза анахронизмы. Ответ у авторов и режиссёров простой: не принимайте нас чересчур уж всерьёз. Мы стараемся вас развлечь, поделиться фантазией. В следующем издании учтём справедливые замечания, но нет в мире совершенства.
Другое дело, когда речь идёт не о беллетристике или кинофантастике, а о политике. Тут ведь претендуют на большее, нежели развлечь. Делиться с вами никто не собирается, напротив, это вас хитростью или же силой заставляют поделиться. А то и всё отбирают: мол, собственность есть страшное зло, и потому отдавай, гражданочка, часы. Часы таперича наши!
И вместо часов остаётся лишь отражение на фотографии.
Вместе с тем очевидно, что идеологические, экономические и прочие труды писались мастерами, до которых большинству литераторов расти и расти. Пятилетний план развития народного хозяйства СССР 1959 – 1965 годов представляет собой не только (а сегодня и нисколько) руководство к созидательному действию. Это грандиозный культурно-исторический артефакт. Читать и перечитывать связанные с семилеткой планы, отчёты, документы и постановления для ценителя намного интереснее, нежели тратить время на мага Гарри Поттера или сыщика-любителя Ивана Диванова. Детали прописаны изумительно. Сухость языка имеет своих поклонников. Потрясают ежеквартальные сводки, публиковавшиеся во всех центральных газетах, по которым всякий любопытствующий мог сверять направление и темп — верной ли дорогой идём, товарищи?
В интеллектуальном плане постановление Октябрьского (любого года) пленума ЦК КПСС есть пир духа, стоящий любого литературного шедевра. Ну, почти любого. Уровень детализация виртуального мира не снился ни Джоан Роулинг, ни Терри Прачетту. Способ подачи материала действовал на читателя завораживающе. И результаты превзойти – да что превзойти, хотя бы приблизиться – сегодня не получится. Тысячи, сотни тысяч юных граждан срывались с места и ехали поднимать целину, возводить Саяно-Шушенскую ГЭС или строить новый город в тайге. Какой Толкиен мог мечтать о подобной силе слов?
Как водится, на смену мастерам пришли подмастерья, а затем и вовсе халтурщики, попавшие на должность по знакомству. Тяп-ляп – и посыпалось. Обрушилось. Лавиной.
Постановления сегодняшней власти не то чтобы никого завораживают – их просто никто не замечает. Нет объекта для восхищения, ожидания, надежд. Нелепость, невыполнимость любого казённого проекта кажется очевидной с первой же минуты – именно в силу привычки напустить туман, да погуще, погуще, нежелания этот проект расписать в деталях «айне колонне марширен…». Как же, распишешь в деталях, а потом всякий увидит, что пшик, что не сходится, что здесь украли и там украли.
Мысли, что может сойтись, сбыться, что не украдут и сделают, – нет.
Сегодня нет.
Кафедра Ваннаха: Неизбежность
Осенью 1917 года Валерий Яковлевич Брюсов написал о том, "Что небо — только порубежность/Планетных сфер, даль — колея,/Что сонмы солнц и наше "я"/Влечёт в пространстве — Неизбежность!" В строках поэта сошлись и движение светил, и удел человеческой личности. Последнее можно воспринять как реакцию на мясорубку фронтов Первой мировой, как ощущение разгорающейся Революции… Но можно представить, что блестяще образованный поэт задумывался и о более серьёзных вещах.
На самые простые вопросы относительно самых привычных вещей отвечать сложнее всего. Ну вот как легко и просто объяснить, откуда появился процессор последнего поколения в десктопе. Или – откуда пришла та или иная операционная система в том или ином смартфоне (склонность к которым сродни приверженности членов средневековых духовных орденов своим канонам…).
А вот внятно ответить на вопрос, откуда пошла неделя, не может никто. Филологи расскажут нам, что слово это происходит от не-делания и восходит к древнему греческому а-практосу. Этнографы – о распространении недели-седмицы в разных краях планеты. Резонно предполагается, что каким-то образом она связана с движением луны, так как лунный месяц состоит из четырёх недель. Пара недель соответствует месяцу растущему, другая – убывающему. (Впрочем, капитальный труд Ван дер Вардена «Пробуждающаяся наука», русские переводы томов 1959 и 1991 года, об этой проблеме умалчивает…)
Так что можно предположить, что планетарная популярность семёрки связана с чем-то ещё. «Семь пулек, как в Сараево», говорил один из персонажей «Швейка», за что и был уволочён в кутузку бдительными борцами с экстремизмом Габсбургской династии. «Семь металлов создал свет/По числу семи планет…» – бормотали алхимики с астрологами на максимально непонятных языках. Грант, который удавалось выбить из сюзерена очередного курфюрства или иного какого герцогства, положительно коррелировал с количеством тумана, который удавалось навести («Следует быть очень осторожным особенно тогда, когда работаешь на глазах у твоих хозяев», — учил гуру алхимиков Альберт Великий). Главным было только вовремя смыться от княжеского гнева, дабы не угодить в герои и мученики науки. (Малые линейные размеры германских княжеств и отсутствие договоров о выдаче преступников сильно способствовали выживаемости учёных и развитию наук…) Семь небес насчитывала космография – небо седьмое вошло и в поговорки, и в названия высотных учреждений общепита. Семёрка вылезает в самых разных местах…
Почему? Только ли в наследии культуры дело? Возникла встарь – и тащится в будущее, как и двенадцать часов, шестьдесят минут и секунд, триста шестьдесят угловых градусов. Может, так, а может, и нет… Вот забавный гаджет на прилавках компьютерного магазина – бинарные часы. Часы и минуты отображаются там светодиодами, для получения числа надо сложить светящиеся разряды.
Забавный подарок для технофаната, заставляющий держать мозги в тонусе, – «на автомате» переводить свечение нескольких точек в том или ином порядке в привычные меры времени. Кому-то пользоваться им крайне легко, кого-то такая штуковина способна довести до бешенства… Определяется это индивидуально, особенностями функционирования того белкового компьютера, на корпусе которого мы носим головные уборы.
Но есть и отличия родовые и видовые. Шимпанзе, как любезно рассказывают нам антропологи, умеют колоть орехи каменьями. Самые продвинутые даже могут заклинивать орех меньшим камешком. Причём это искусство у них не наследственное, зашитое в железе и в firmware, а культурное, возникающее в результате обучения. Был когда-то на заводах «заплечный» метод обучения. Ученик стоял за плечами мастера, смотрел за работой и копировал его действия.
Примерно так же и у человекообразных обезьян. На это им хватает и «процессорной мощности», и «объёма оперативной памяти». Но вот сделать даже самый примитивный каменный инструмент шимпанзе не сможет. Не стать ему пролетарием даже аббевильской индустрии самых грубых рубил. По очень простой причине: не хватит мозгов, в которые можно записать процедурные навыки.
В английской литературной сказке есть старинная традиция: животным нельзя приписывать то, что они не могут сделать физически, но зато можно то, на что у них не хватит ума. То есть на место кролика и ёжика ставятся существа с аналогичными «исполнительными органами», лапками и иголками, но имеющие несопоставимо более высокую мощность «центрального процессора», живущие к тому же в развитой культурной традиции, включая языковые навыки… Для сказки – превосходно!
Общепринятый формализм позволяет по-новому взглянуть на мир, получив забавные и поучительные тексты. Но надо помнить, что так может быть только в сказке. В реальности мощный процессор (тьфу, головной мозг) — штука довольно дорогая. Он опасен при родах; требует значительного времени для формирования, далее будет требовать непропорционально большой доли ресурсов организма. К тому же мощный мозг имеет смысл только в развитой интеллектуальной среде – посмотрите на обладателей мощных ноутбуков, не отягощённых компьютерными знаниями, – очень смешное зрелище…
Так вот, мозг шимпанзе не мог заняться изготовлением человеческих рубил. Даже аббевильских. А потом ведь была ашельская культура, когда додумались до использования для отщепления инструмента из мягкого материала, вроде дерева или кости, вместо камня-отбойника. А инструменты продвинутые, леваллуазские, требовали уже практически современных параметров белкового процессора. Хотя и представляли собой всего лишь обитый камень…
Так вот, когда развитие общества подошло к систематическому изучению возможностей человека, то и инженерная психология, и теория управления коллективами опять вытянули семёрку. С семью приборами справляется человек-оператор. С семью непосредственными подчинёнными – человек-руководитель. На большее не хватает процессорных мощностей. И то, что прижилась неделя-седмица, возможно, связано с тем же…
Шесть рабочих дней спланировать можно, а дальше – проблемы… (Китайская ритуальная десятидневка не противоречит этой гипотезе – и инженерные психологи, и управленцы оперируют обычно «семёркой плюс-минус два», так что для мозга, отточенного древней культурой учёности, это вполне по силам.) Описание этого явления приводится в работах Михаила Израилевича Рабиновича из Университета Калифорнии, Сан-Диего.
Так что календарь говорит нам не только об астрономии, но и о нас самих. А мы-то, похоже, и есть слабое звено. Мы пытаемся оперировать реальностью с тем же компьютером, который достался нам от охотников верхнего палеолита. А проблемы – немножко не такие. Руководители европейских Великих Держав свалились в Первую мировую, будучи неспособными предвидеть последствия своих поступков в резко усложнённом технологией мире.
Перерастания Третьей мировой в горячую фазу позволили избежать элементарного страха обжечься, присущий даже животным – то, что речь шла об огне, горящем в звёздах и сведённом на землю разумом, значения не имело. (Сегодня столь благоприятной и простой ситуации, что была в биполярном мире, уже нет – ядерное оружие пошло по миру, и, возможно, уподобится чеховскому ружью…) День Космонавтики навевает грустные мысли – вот уже больше полувека человечество ограничено гагаринской орбитой, с лунных высот американцы отступили очень быстро.
Активность борцов с Эйнштейном в соседней ветке, как нынче принято говорить, «доставляет». Но она легко объяснима. Запомнить гравитационное уравнение, расписать тензор Риччи по символам Кристоффеля может любой человек с нормальной памятью, точным или техническим образованием ну и минимальным интересом к предмету. А вот оперировать с ним…
Представить, как материя мнёт пространство-время, мягко говоря, затруднительно. Ну а уж прийти к таким моделям впервые… Это вызывает в одних чувство восхищения авторами таких работ, космической мощью их разума (тот же Брюсов ровно девяносто лет назад, 15 марта 1922 года – «Где вот-вот адамант Leges motus’ов/Ньютона – разлетится в куски!»), ну а в других — элементарное желание показать, что великие ошиблись, очень уютное для чувства собственного восприятия. Подстёгиваемое ограниченной способностью биологического мозга оперировать сложными математическими выкладками, не имеющими никакого отношения к тому миру, где эволюционировали гоминиды.
Но назад в пещеры мы не вернёмся; как ответил Станислав Ежи Лец, нас слишком много. «Сброс популяции» будет протекать не так безболезненно, как у клыкастых кабанов, количество которых даже без усилий охотника может сократиться в полдюжины раз за полгода. Вполне возможно (технологические возможности для этого есть давно), что будет стёрта с лица планеты и сама биосфера в известном нам виде.
А приведут к этому, вкупе с теми талантами, что политики продемонстрировали в августе четырнадцатого, элементарные нехватки энергии, еды, воды, места, которые с ненулевой достоверностью могут быть сведены к нехватке процессорной мощности биологических систем, наращивающих суммарную численность и индивидуальное потребление.
Так что эволюция приводит биологию к неизбежности – неизбежности конструирования более мощного разума, и безразлично, методами ли генной инженерии или инженерии кремния. Иначе разуму не выжить…
Дмитрий Шабанов: Стратегия пациента
Помню-помню, две предыдущие колонки я заканчивал обещанием продолжить начатые темы. Но сейчас я просто намекну, как связаны абстрактные стратегии жизни жаб, о которых я писал в прошлый раз, с конкретной жизнью. Моей. Эту колонку построю так: вначале по-стариковски порассказываю о своём (не)здоровье и его истории (знакомый жанр, да?), а потом упомяну общебиологические механизмы, отразившиеся в моём онтогенезе и, вероятно, отражающиеся в онтогенезах читателей этого текста.
Как не поставить в неловкое положение никого из людей, с которыми я взаимодействую? Подчеркнуть, что все совпадения изложенного мной с действительностью – пусть и не случайные, но именно совпадения. Дорогие читатели, вы же вынесли хотя бы из школьного курса литературы понимание, что лирическое "я" автора текста и его действительная личность – две большие разницы? С колоночным "я" – то же самое!
Я являюсь продуктом СССР, где успел родиться, вырасти, отслужить в армии, получить высшее образование, впервые жениться и распределиться на работу, где остаюсь до сих пор. Мое взаимодействие с медициной было очень неравномерным: много в детстве и вплоть до призыва в армию, крайне эпизодически последние 25 лет и изрядно последний месяц. Давайте расскажу – прорисовывается красноречивая картина.
Значительная часть моего детства была связана с болезнями. В два года я перенёс болезнь, ослабившую мою устойчивость ко всему на свете. Я попал в роль болезненного ребёнка и по итогам многих лет школы пропускал не меньше половины учебного времени (в иные годы – две трети).
Моя бабушка по матери, школьный учитель, ушла под рыдания всей школы на пенсию, когда я пошёл в первый класс в ту же самую школу. Слова «блат» тогда в ходу не было, но, несмотря на хронические пропуски, большинство учителей относились ко мне неплохо. Бабушка помогла мне научиться учиться, и затем мне это неплохо удавалось. Советские учебники были написаны добротно, и то, что мои одноклассники осваивали на уроках, я понимал за пять минут чтения. Были тройки (не от непонимания, а от отсутствия интереса), но когда я понял, что они могут помешать мне жить, как я хочу (то есть стать биологом), они исчезли. Мой способ учёбы не срабатывал лишь на двух предметах: английском и физкультуре.
Английский язык совершенно недостаточно один раз понять, он требует иного подхода, чем естественные и точные науки. Страдаю из-за сложностей с английским я до сих пор, хоть и потратил на его изучение немало сил, времени и денег. Ещё хуже было с физкультурой. После каждой болезни меня освобождали от неё – и на занятиях ею я практически не бывал. Физические упражнения столь же коварны, как и английский: принцип «понял – овладел» в них не работает.
Мы жили в частном доме, окружённом старым садом (прадед в тридцатые годы выписывал хорошие сорта плодовых деревьев из Европы). Дома были книги. К циклопической литературно-литературоведческой библиотеке матери и концентрированной математически-кибернетически-инженерной библиотеке отца добавилась моя изрядная биологическая.
Одно из довольно ранних (мне не было пяти лет) воспоминаний таково. Приходит отец с работы, радуется, что я выздоравливаю от воспаления лёгких, и говорит, что ради моего интереса к животным он купил мне серьёзную и дорогую (10 рублей!) книгу. Толстую «Иллюстрированную энциклопедию животных» чехословацкой «Артии».
А в соседней части нашего дома жил дед, дед по отцу. Одну из двух его комнат занимал рояль конца XIX века. Обычно рояль стоял с закрытой крышкой, под толстым ковром – чтоб хоть как-то сдерживать мощный звук. Для сохранения формы (физической, технической, эмоциональной…) дед играл по несколько часов в день. Вначале что-то объяснял мне, потом начал учить играть – не по методике, а сразу то, что мне нравилось. Ой, хорошо-то как было…
На избегаемой физкультуре я чувствовал себя слабаком, но иногда, наверное, был вполне адекватным. У отца был вначале мотоцикл, потом машина. Мы регулярно выезжали из города на рыбалку, на охоту, за грибами и просто так. Ещё школьником я мог в одиночку на маленькой складной железной лодке уплывать за километры от родителей, выискивая, к примеру, что-нибудь в сети лесных озёр в пойме Северского Донца.
Там, где это было интересно мне самому и проходило на мобилизующем эмоциональном фоне, я демонстрировал вполне достаточное здоровье. Умная врачиха, к которой периодически обращались мои родители, успокаивала: повзрослеет — перерастёт. Так и вышло. Но подошёл призывной возраст.
Меня обследовали в Хорошем Институте и нашли множество страшных диагнозов, вроде хронического сепсиса. Раз за разом из моей крови высевали коллекции высокопатогенных бактерий. Я должен был или покрываться нарывами, или умирать – и продолжал жить, как раньше. Надо было надолго лечь в больницу, но я потерял весь комплект Очень Важных Медицинских Бумаг. А тут в университет поступил, и стало не до того.
Меня до сих пор удивляет, как у моих родителей (очень за меня переживавших) хватило мудрости стерпеть, что я наплевал на лечение. Прямым следствием этого стало то, что меня с первого курса забрали в армию. Брали тогда почти всех. Поколение моих родителей появилось на свет в годы войны; ему на демографической пирамиде соответствует глубокая выемка. Эта выемка была столь глубока, что отразилась через двадцать с лишним лет на моём поколении. Моих сверстников не хватало для прокорма гигантского молоха советской армии. Меня забрали в день восемнадцатилетия.
Поделиться книгой: