Джонни Мнемоник

    С

ССССССССС

    С

    С

    С

Синие лампочки, крестом.

Темнота.

– Чистая! Очищенная. Ну давай, Джонс.

БББББББББ

БББББББББ

БББББББББ

БББББББББ

Белое матовое зарево высветило черты её лица; монохром, тени на её скулах.

К   ККККК

К   К

ККККККККК

    К   К

ККККК   К

Лапы красной свастики искажались в её зеркальных линзах.

– Отдай ему, – сказал я. – Ключ у нас.

Ральфи Фэйс. Никакой фантазии.

Джонс перекинул половину своего бронированного туловища через край цистерны, и я подумал, что металл может не выдержать. Молли ткнула в него большим шприцем, вводя иглу между двух пластин. Поршень заскрипел. Цветные узоры взорвались, судорожно прыгая по раме, потом угасли.

Мы оставили его дрейфовать, вяло покачиваясь, в тёмной воде. Может, ему снилась война на Тихом океане, роботы-мины; он выводил их из строя, мягко прощупывая их электрические цепи Спрутом, тем самым, который сейчас использовал для взлома жалкого кода Ральфи в микросхеме в моей голове.

– Я могу понять промашку, которую они сделали, позволив ему демобилизоваться с этим устройством, но как кибернетический дельфин пристрастился к лекарству?

– Война, – сказала она. – Они все были такие. Как ещё можно их заставить работать на тебя?

– Я не уверен, что мне нравится это дело, – сказал пират, набивая себе цену. – Спецификация цели на спутнике – это не по правилам…

– Если будешь впустую тратить моё время, ты вообще окажешься не у дела, – сказала Молли, наклонившись над исцарапанным пластиковым столом и направив на него свой указательный палец.

– Хочешь попробовать купить свои микроволны где-то ещё? – Крутой паренёк – несмотря на свою Мао-работу. В Ночном Городе с самого рождения, наверное.

Её рука превратилась в размытое пятно на фоне его куртки, полностью отрезав лацкан и даже не распустив срез ткани.

– Ну так что, по рукам или нет?

– По рукам, – сказал он, пытаясь сделать вид, что разглядывает свой изуродованный лацкан только из вежливого интереса. – По рукам.

Пока я проверял два купленных нами рекордера, она вытащила из-под молнии на запястье куртки лист бумаги, который я ей дал. Развернула его и прочитала, молча шевеля губами. Потом пожала плечами.

– Это оно?

– Начали, – сказал я, одновременно вдавливая на двух деках кнопку «ЗАПИСЬ».

– Кристиан Уайт, – прочла она, – и его Арийское Рэггей Бэнд.

Преданный Ральфи, фанат до самого последнего дня.

Переход в режим идиот-всезнайка всегда оказывается менее резким, чем я ожидаю. Фасадом для пиратской радиоустановки служил офис загнувшегося турагентства – куб, окрашенный в пастельные тона, где были выставлены стол, три стула и выцветший постер швейцарской космостанции. На полке близ плеча Молли две игрушечные птички дутого стекла с оловянными лапками монотонно прихлёбывали из стиропластовой чашки с водой. Я достигал нужной фазы, и они постепенно ускорялись, пока венчики их фосфоресцирующих перьев не превратились в сплошные цветные дуги. Светодиоды в настенных пластиковых часах стали бессмысленными пульсирующими ячейками, и Молли, и Маолицый парень обернулись пятнами тумана, их руки иногда расплывались в призрачных быстрых насекомообразных движениях. Затем всё это перешло в холодный белый шум, бесконечную модулированную поэму на искусственном языке.

Я сидел и пел украденную покойником Ральфи программу целых три часа.

Навес простирается от края до края на сорок километров, – превратившееся в лохмотья перекрытие из куполов Фуллера над тем, что некогда было пригородной артерией. Если в ясный день отключить осветительные дуги, серая аппроксимация солнечного света будет фильтроваться через слои акриопластика: пейзаж, напоминающий тюремные наброски Джованни Пиранези. Три самых южных километра покрывают Ночной Город. Ночной Город не платит налогов и коммунальных сборов. Неоновые дуги безжизненны, и геодезика закопчена десятилетиями обеденных костров. В почти полной тьме полудня Ночного Города кто обратит внимание на несколько дюжин сумасшедших детей, затерявшихся среди балок и стропил?

В течение двух часов мы карабкались вверх по бетонным ступеням и стальным лестницам из перфорированных балок; мимо заброшенных платформ и покрытых пылью механизмов. Мы стартовали в месте, которое выглядело как покинутая ремонтная база, уставленная треугольными сегментами каркасов. Там всё было покрыто слоем уже надоевшего пульверизаторного граффити: названия банд, инициалы, даты примерно от начала столетия. Граффити следовало за нами вверх, постепенно редея до тех пор, пока только одно имя не стало повторяться через интервалы. ПРИМ ТЕХ. Стекающими чёрными заглавными буквами.

– Кто такие Прим Тех?

– Не мы, босс. – Она вскарабкалась по шатающейся алюминиевой лестнице и исчезла в дыре, проделанной в листе гофрированного пластика. – «Примитивная техника, примитивная технология». – Пластик приглушал её голос. Я последовал за ней вверх, стараясь быть поосторожнее с больным запястьем. – Прим Техи, они бы сочли бездарным твой трюк с дробовиком.

Часом позже я протиснул себя через ещё одну дыру, на этот раз небрежно выпиленную в перекосившемся фанерном листе, и встретил своего первого Прим Теха.

– Всё в порядке, – сказала Молли, её ладонь опустилась мне на плечо. – Это всего лишь Пёс. Эй, Пёс.

В узком луче от её фонаря он рассматривал нас своим единственным глазом, медленно высовывая длинный серый язык и облизывая огромные собачьи клыки. Я удивился, почему они называют трансплантацию челюстной ткани добермана примитивной технологией. Иммуноподавители на деревьях особенно не растут.

– Молл. – Увеличенные зубы мешали его речи. Ручеёк слюны стекал с его искривившейся нижней губы. – Услышал твоё приближение. Давно. – Ему должно было быть пятнадцать, но клыки и яркая мозаика шрамов складывались с пустующей глазницей в абсолютно звериную маску. Требовалось время и художественный вкус, чтобы создать такое лицо, и, как сообщало мне его позёрство, он за ним наслаждался жизнью. Он носил истлевшие джинсы – чёрные, покрытые глубоко въевшейся грязью и лоснящиеся на складках. Грудь ничем не прикрыта, ноги босы. Он изобразил что-то своим ртом, что должно было обозначать ухмылку. – Шёл за вами следом.

Далеко внизу послышались крики разносчика воды.

– Прыгаешь по струнам, Пёс? – Она направила свой фонарь в сторону, и я увидел тонкие канаты, привязанные к крючьям-болтам, тянущиеся к краю платформы и исчезающие за ним в темноте.

– Убери этот чёртов свет!

Она щелчком отжала кнопку.

– Почему тот, кто вас преследует, идёт без света?

– Он в нём не нуждается. Он – плохая новость, Пёс. Если твои часовые попробуют поставить ему подножку, они прибудут домой легко транспортабельными частями.

– Это друг нашего друга, Молл? – Его голос звучал тревожно. Я услышал, как он переступает с ноги на ногу на изношенной фанере.

– Нет. Но он мой. А вот этот, – похлопывая по моему плечу, – он друг. Уловил?

– Конечно, – сказал он без особого энтузиазма, шагая к краю платформы, где были крючья-болты. Он начал дёргать канаты, передавая какое-то сообщение.

Ночной Город простирался внизу, как игрушечная деревушка для крыс; крохотные окошки озарялись светом свечей, и только очень немногие – резкие яркие квадраты, освещённые фонарями на батареях и ацетиленовыми лампами. Я представил себе стариков за их бесконечной игрой в домино под тёплыми жирными каплями воды, падающими с влажного стиранного белья, висящего на жердях между фанерными лачугами. Затем я попробовал представить его, терпеливо карабкающегося вверх сквозь тьму в своих шортах и уродливой туристической рубашке. Легко и не торопясь. Каким образом он нас выследил?

– Отлично, – сказала Молли. – Он нас чует.

– Сигарету? – Пёс вытащил мятую пачку из кармана и выдавил расплющенную сигарету. Я бросил взгляд на торговую марку, пока он зажигал её для меня кухонной спичкой. Йехьян Филтерз. Сигаретная фабрика Бейджинга. Я решил, что Прим Техи работали на чёрном рынке. Пёс и Молли вернулись к своему спору, который, казалось, вращался вокруг желания Молли воспользоваться какой-то специальной частью имущества Прим Техов.

– Я оказала тебе целую кучу услуг, приятель. Мне нужен этот пол. И мне нужна музыка.

– Ты не принадлежишь к Прим Техам…

Так продолжалось, наверное, большую часть скрученного километра, Пёс вёл нас вперёд по качающимся навесным мостам и вверх по верёвочным лестницам. Прим Техи клеят свою паутину и потайные места к ткани города толстыми сгустками эпоксидной смолы и спят над бездной в сетчатых гамаках. Их место обитания настолько шаткое, что местами оно состоит лишь из креплений для рук и ног, выпиленных в опорах геодезики.

«Смертельный Пол», так она его назвала. Карабкаясь следом за ней, мои новые туфли Эдди Бэкса скользили на стёртом металле и сырой фанере; я пытался угадать, каким образом это место может быть более гибельным, чем остальная часть территории. В то же время я чувствовал, что протесты Пса были символическими и что она уже ожидала это получить, чего бы там она не хотела.

Где-то внизу Джонс кружил в своей цистерне, чувствуя приближение наркотической ломки. Полиция докучала завсегдатаям Дрома вопросами о Ральфи. Чем он занимался? С кем он был до того, как вышел из Дрома? Якудзы опускались своей призрачной громадой на городские банки данных, зондируя в поисках мельчайших моих отражений пронумерованные отчёты, протоколы служб безопасности, коммунальные счета. У нас информационная экономика. Этому они тебя учат в школе. Чего они не говорят тебе, так это что невозможно двигаться, жить, действовать на каком-либо уровне, не оставляя следов, кусочков, кажущихся бессмысленными, фрагментов информации личного свойства. Фрагментов, которые могут быть извлечены, усилены…

Сейчас пират уже должен был направить наше сообщение в очередь для закрытой передачи на коммуникационный спутник Якудз. Простое сообщение: «отзовите собак, или мы протранслируем вашу программу во всех диапазонах».

Программа. У меня не было ни малейшего представления, что она содержала. И нет до сих пор. Я пою песню, не понимая смысла. Вероятно, это были исследовательские данные. – Якудзы, попавшиеся на усовершенствованных методах промышленного шпионажа. Милое дело, воровать у Оно-Сендай как-само-собой-разумеется и вежливо требовать выкупа, угрожая затупить исследовательский край конгломерата, сделав продукт достоянием общественности.

Но почему их игра не сложилась? Не будут ли они счастливее, имея что-то для торговли с Оно-Сендай, счастливее, чем они были бы с одним мёртвым Джонни из Переулка Торговцев Памятью?

Их программа была на своём пути к адресату в Сиднее, к месту, где держали письма для клиентов и не задавали вопросов, если ты внёс скромную предварительную плату. Наземная почта, четвёртый класс. Я стёр большую часть второй копии и записал наше сообщение в образовавшийся промежуток, оставляя ровно столько от программы, чтобы можно было определить её подлинность.

Моё запястье болело. Я хотел остановиться, прилечь, уснуть. Я знал, что я скоро потеряю хватку и упаду, знал, что острые чёрные туфли, купленные для вечера как Эдди Бэксом, потеряют точку опоры и понесут меня вниз в Ночной Город. Но он возник в моём воображении как дешёвая религиозная голограмма, светящаяся увеличенная микросхема в своей Гавайской рубашке, точно разведснимок какого-то обречённого городского микроорганизма.

И я следовал за Псом и Молли через небеса Прим Техов, – наскоро собранные и построенные из мусора, который не был нужен даже Ночному Городу.

Смертельный Пол был квадратом со стороной в восемь метров. Какой-то гигант продел стальной трос через свалку и туго её натянул. Она скрипела, когда двигалась, а двигалась она постоянно, качаясь и осциллируя, пока собирающиеся Прим Техи размещались на окружавшем Пол фанерном карнизе. Древесина лоснилась от времени, полированная долгим использованием; глубоко изрезанная инициалами, угрозами, проявлениями страсти. Она поддерживалась отдельным набором тросов, теряющихся в темноте за резкой границей конусов света от двух древних прожекторов, висящих над Полом.

Девушка с зубами, как у Пса, приземлилась на Пол на четвереньках. На груди вытатуированы синие спирали. Затем она пробралась по нему, смеясь, борясь с парнем, который пил тёмную жидкость из литровой фляжки.

Мода Прим Техов тяготела к шрамам и татуировкам. И зубам. Электричество, которое они воровали для освещения Смертельного Пола, было, казалось, исключением в их эстетике, созданной для… обряда, спорта, искусства? Я не знал, но мог догадываться, что Пол был чем-то особенным. Он выглядел так, словно собирался на протяжении поколений.

Я держал бесполезный дробовик под курткой. Его твёрдость и тяжесть успокаивали, хотя у меня больше не было патронов. До меня, наконец, дошло, что я совершенно не понимаю, что на самом деле произошло, или должно было произойти. И это и было природой моей игры, потому что я провёл большую часть своей жизни как слепое хранилище для заполнения знаниями других людей, – чтобы выплёскивать синтетическую информацию, которую сам никогда не понимал. Техничный малый. Профессионал. Точно.

И тут я заметил, как притихли Прим Техи.

Он был там, на границе света, разглядывая Смертельный Пол и галерею молчащих Прим Техов со спокойствием туриста. И когда наши глаза встретились, мы узнали друг друга; в мозгу сразу возникла картина. Париж, длинный электробус Мерседес, проплывающий сквозь дождь в сторону Нотр Дама; оранжереи на колёсах, японские лица за стеклом, и сотни Найконов, поднимающиеся в слепом фототропизме, цветы из стали и стекла. За его глазами в момент, когда они нашли меня, были те жужжащие затворы.

Я поискал глазами Молли Миллионс, но она исчезла.

Прим Техи раздвинулись, позволяя ему шагнуть на скамью. Он поклонился, улыбаясь, и легко вылез из сандалий, оставив их лежать абсолютно ровно, а затем шагнул вниз на Смертельный Пол. Он двинулся ко мне через движущийся конвейер хлама так же легко, как любой турист, прогуливающийся по синтетическому ворсу в любом заурядном отеле.

Молли приземлилась на Пол.

Пол взвыл.

Он был снабжён микрофонами и усилителями; регуляторы, двигавшиеся по четырём толстым спиральным пружинам в углах, и контактные микрофоны, приклеенные лентой в произвольных местах к ржавеющим частям механизмов. Где-то у Прим Техов были усилитель и синтезатор, и теперь я мог разглядеть колонки над головой, над жестокой белизной прожекторов.

Раздался мерный электронный рокот ударных, как пропущенное через усилитель сердцебиение, ровное, как звуки метронома.

Молли сбросила кожаную куртку и ботинки; футболка была без рукавов, слабые следы имплантированных в Чиба Сити проводов бежали вдоль её тонких рук. Её кожаные джинсы блестели под прожекторами. Она начала танцевать.

Она согнула колени, белые ступни ног напряглись на расплющенном бензобаке, и Смертельный Пол начал вздыматься в ответ. Звук, который он издавал, был словно глас Армагеддона, как будто канаты, поддерживающие небеса, лопались и скручивались.

Он качался вместе с Полом в течение нескольких сердцебиений; потом он начал двигаться, профессионально отслеживая движения Пола, как человек, перешагивающий с одного плоского камня на другой в декоративном садике.

Он вытянул кончик своего большого пальца с грацией человека, привыкшего к элегантным жестам, и швырнул в неё. Под светом прожекторов нить переливалась полосками радуги. Она бросилась на пол и перекатилась, вскакивая на ноги, когда молекула просвистела мимо; стальные когти появились на свет как подобие автоматического защитного оскала.

Ритм барабанов ускорился, Молли подпрыгивала в такт, её тёмные волосы растрепались вокруг пустых зеркальных линз, рот сжат в тонкую линию, губы напряжены. Смертельный Пол гремел и ревел, Прим Техи кричали в возбуждении.

Он укоротил нить до метра – свистящий круг призрачного полихрома – и вращал её перед собой. Беспалая рука на уровне груди. Щит.

Молли, казалось, освободила что-то внутри себя. Теперь по-настоящему начался её танец бешеной собаки. Она прыгнула, извиваясь, делая выпады в стороны, и приземлилась обеими ногами на сделанный из какого-то сплава блок двигателя, прицепленный к одной из спиральных пружин. Захваченный вихрем звука, я закрыл уши руками и упал на колени, полагая, что Смертельный Пол и скамьи уже падали вниз, вниз в Ночной Город. И я представил, как мы проламываемся сквозь лачуги, мокрое стиранное бельё, и взрываемся на мостовой, словно гнилые фрукты. Но тросы держались, и Смертельный Пол вздымался и опускался, как обезумевшее металлическое море. И Молли танцевала на нём.

И под конец, как раз перед тем, как он сделал свой последний бросок, я увидел на его лице странное, словно не принадлежащее ему выражение. Это не был страх или гнев, нет, скорее – неверие, изумление, смешанное с чисто эстетическим отвращением к тому что он видел и слышал, – и к тому, что с ним происходило. Он втянул крутящуюся нить, призрачный диск уменьшился до размеров обеденной тарелки, затем занёс руку над головой и рывком опустил её вниз. Кончик большого пальца полетел к Молли, словно живое существо.