Повелитель миражей

Вообще, в прошлом, еще до появления Алтарей и магии, дуэль считалась поединком за отстаивание чести. Никаких денег не могло и не может быть в настоящей, официальной дуэли. К сожалению, современная культура, распространенные магические способности и клинок на поясе каждого второго испоганили понятие дуэли, и сейчас можно поставить на кон хоть деньги, хоть дом или артефакт, назвав сражение «поединком».

Впрочем, жаловаться на падение нравов я не стал, и пересчитал врученные распорядителем деньги, пока целитель из персонала квохтал над Арсеном.

На секунду появляюсь в его внутреннем мире, оценивая изменения. На стене его внутреннего спортзала появляется плакат с моим лицом. Местами бумага плаката порвана от многочисленных ударов.

Чем больше ты играешь по правилам вондера, тем меньше тратишь маны. Если ты обладаешь громадным запасом, можешь эти миры через колено гнуть, создавая в них все, что угодно. Но пока огромного запаса у меня не было, поэтому я действовал по логике внутреннего мира.

Вливанием маны восстанавливаю плакат, меняю выражение лица с испуганного на улыбку и фиксирую такое состояние, привязывая его к прочим плакатам в комнате. Теперь пусть разбивает ментальные кулаки в кровь, но порвать бумагу у него не выйдет. Я для Арсена всегда останусь улыбающимся и неуничтожимым.

Выхожу.

Арамазов смотрит на меня с ненавистью в узких, опухших глазах. Неприятно, что на девушку, которая стала свидетелем его поражения, он смотрел ровно так же, как и на меня. Похоже, уже планирует, как лучше выплеснуть на нее эмоции.

— А ты чего смотришь? — заорал парень на администраторшу. — Пош-шла работать!

Но прежде, чем девушка дернулась к выходу, я решил лишить Арсена еще и полезного человека.

— Дарья, вы компетентны в зельях, и у вас есть опыт работы с документами. Наше знакомство началось не слишком приятно, но я боюсь, что ваше старое место работы теперь превратится в ад. Как вы смотрите на то, чтобы работать на меня?

Девушка колебалась не дольше секунды — вновь посмотрела на набыченного Арамазова, и отрезала себе путь простым вопросом, после которого Арсен ей точно жизни не даст:

— Что мне нужно будет делать?

— Станешь моим личным секретарем. В основном будешь заниматься бумагами, документами, но если потребуется — организовывать какие-нибудь светские вечеринки — снимать рестораны, заказывать машины, — перечислял я, пока мы шли к дверям Центра ремесел. — Вечеринку я для примера привел. Может, потребуется поучаствовать от моего имени в аукционе, или закупиться какой-нибудь алхимией в большом количестве и организовать ее доставку.

— Звучит не слишком сложно. Надеюсь, у меня будет время на сон?

Я расхохотался.

— Ночью я тебя не подниму, тут не беспокойся. Кстати, поначалу придется работать из своего дома, своего офиса у меня пока нет. Так ты согласна?

— Сперва давайте обговорим мою зарплату.

Да, как-то я упустил этот момент. Кстати, сколько вообще зарабатывают простые люди?

— Сколько ты здесь получала?

— Обычно двадцать три тысячи, но иногда с премиями выходило двадцать пять…

Я от неожиданности чуть не споткнулся.

— Сколько⁈ У тебя вообще на еду хватало?

— Ну-у… Я на своей квартире живу, поэтому за съем платить не нужно было. Коммуналка — две тысячи, на еду уходит семь. Остальное — на поездки, связь, косметику и одежду. Иногда себя баловала поездкой на какую-нибудь турбазу, из ближайших защищенных.

— Давай пока договоримся на тридцать, — предложил я. — Месяц испытательного срока, а потом уже решим, стоит ли нам дальше работать.

— Идет, — кивнула блондинка, и я сразу отсчитал ей сумму из выигранной пачки.

— Вы сразу отдадите мне деньги? — недоверчиво прищурилась Даша. — А если я пропаду с ними?

— Я вообще доверчивый человек, и надеюсь, ты этого не сделаешь, — улыбнулся я, вспомнив владельца ломбарда. Тоже весьма «доверчивого». И методы «доверия» у нас в целом схожи.

— Но у меня есть одно маленькое условие, господин Айдар. Можете провести пару уроков из зельеварения?

— Вот как? А как же слова, что я могу испортить лабораторное оборудование, и прочее?

Девушка покраснела.

— Я была не права. Я успела оценить, что у вас получилось — я сама до такого буду расти несколько лет. Прошу прощения за то, что не верила вам, — и даже поклонилась.

— Пожалуй, можно, но не раньше, чем после испытательного срока. Первое задание для тебя: подготовь трудовой договор и заполни от своего имени.

Мы обменялись телефонами, я скинул ей номера родового юриста и прочих специалистов, которые могут ей понадобиться, и девушка уехала домой.

Мне нужен человек, на которого можно свалить ненужную бюрократию, и бывший администратор — подходящий вариант. Поработает первый месяц, а потом посмотрим.

Вообще, неплохо бы обзавестись личными слугами — людьми, которые прошли специальную школу и научены всему, что должен знать и уметь слуга, а магические клятвы обеспечивают верность этих людей. Но пока у меня денег на такого слугу не хватит. Простенький особняк стоит дешевле.

А я пошагал к ломбарду — нужно было вернуть его владельцу сто десять тысяч.

До поединка с Арсеном в моих планах по обогащению фигурировал владелец ломбарда. Если уж я теперь могу использовать простенькие иллюзии, то заглушить его чувства и обнести ломбард труда не составило бы, тем более такого гада грех не ограбить. Только вот были три причины не идти на это. Камеры, на которые я пока воздействовать не могу, и не смогу, пока не усилю тело. Личная сила мага — если он умеет бороться с иллюзиями, то мои снимет легко, пока я слаб. И самое главное — я планирую использовать владельца ломбарда иначе. В будущем мне может понадобится его навык заключения рабских контрактов.

— Вот деньги, — положил я купюры перед Игорем.

Улыбочка застыла на лице владельца ломбарда.

— Все нормально? — осведомился я. — Долг я вернул, давай прощаться.

Но Игорь прощаться не захотел.

— Слушай, ну вернул, замечательно! — с напускной радостью сказал маг. — Если ты такой ответственный заемщик, может, хочешь миллион взять, а? У меня есть! И ставка будет такой же — десять тысяч в день! А хочешь машину? Лексус хочешь?

— Спасибо, деньги у меня пока есть. Но если мне нужно будет больше, я забегу. Давай, удачи.

Оставшиеся деньги я положил на кредитную карту, и до вечера ходил по городу, вспоминая, что и где находится. Там — массажный салон, там — маленькая лавка с простенькими зельями и приличный ресторан. Красивое здание с колоннами — театр, куда любит ходить мать, рядом — кино. Кстати, лет десять уже не был в кинотеатре, а новых фильмов по ноутбуку не смотрел лет пять. Когда похолодало и Морозов начал уничтожать города, людям резко стало не до съемок хороших фильмов.

Посидел в кафе, наслаждаясь блюдами, приготовленными из добытых в осколках продуктов. Прикинул, что развивать в следующую очередь, и когда начать зачищать осколки, собирая фрагменты монстров. Костяшки саднили, поэтому меня все чаще посещала мысль о монстре, способном лечить других. К сожалению, не получится по желанию получить доступ в осколок, где водятся такие существа — осколки с теми же эльфами или другими магами-лекарями открываются редко. Но при возможности стоит их посетить, если не добуду симбионта раньше. Вздумает кто-нибудь пырнуть меня в переулке ножом, и магия иллюзий выкарабкаться не поможет.

Симбионт развивается со своим носителем и путей развития два: усиливающий и приспосабливающий. У Левы был симбионт первого типа. Он делал кожу прочнее титана, увеличивал силу до умопомрачительных значений, но цена таких изменений — непомерный рост тела.

Я лучше возьму другой — пусть он не даст мне сверхсилы, но возможности у такого гораздо шире. Убить человека, который прокачал такого симбионта, очень трудно. Без сердца он проживет, потому что кровь начнет качать печень. В печи он обуглится, но не сгорит, потому что кожа изменится под прочнейший углерод. А без кислорода он проживет, потому что организм начнет употреблять углекислый газ, или и вовсе впадет в стазис.

О симбионтах в этом времени пока не знают, а значит, я буду первым, кто получит их силу.

В прошлом я не обзавелся симбионтом: до последнего сомневался в безопасности такой процедуры, все-таки вживлять в свое тело другой организм — по меньшей мере, неразумно. Но прошли годы и люди не превратились в чудовищ, не сошли с ума и даже не изменили поведения, попросту не захотел менять жизнь.

Мне тогда было сорок лет, я привык к своему телу и способностям. Здоровье у меня и так было в полном порядке — спасибо дорогим целителям, а козырять на публику, поднимая одной рукой штангу, мне было незачем.

Хотя, если бы не Морозов и погибающий мир, лет в девяносто я, может, и попробовал бы внедрить в тело эту штуку. Все-таки люди с симбионтами даже стареть перестают.

Домой вернулся поздно. Шел по коридору к своей комнате, но когда заметил приоткрытую дверь кабинета отца, свернул туда.

— Куда вы, молодой господин? — спросил идущий навстречу мажордом, Виктор Геннадьевич.

— К отцу, — рассеянно сказал я.

— Ваш отец наверняка занимается серьезными вопросами. Может, стоит дать ему поработать, а не отвлекать по обычным пустякам?

Я остановился.

Мажордом глядел на меня сурово и малость устало. Личный слуга отца, который провел в этом доме более сорока лет, он переживал за проблемы рода не меньше любого Алмазова.

Когда я был ребенком, мужчина прикрывал меня и сестру и старался оперативно убрать последствия наших игр и гонок по дому. Думаю, у каждого есть история про разбитую вазу, графин, или иные шалости, которые заканчивались порчей мебели. Виктор Геннадьевич вздыхал, но командовал слугам прибраться, прежде, чем осколки вазы увидят родители, а нам мягко объяснял, что стоит быть осмотрительнее и играть в подходящих местах. Он умел находить слова: нам становилось стыдно, и какое-то время мы действительно продолжали играть во дворе.

Он дарил нам яркие безделушки, один раз отговорил меня и Нику лезть на крышу, а во-второй раз — лично снял оттуда. Именно он предотвратил появление десятка-другого седых волос на головах наших родителей и продолжал оберегать их покой от шалостей Степана.

Устами Виктора Геннадьевича говорило не желание уколоть молодого Алмазова, а стремление уберечь покой отца от шебутного сынишки. Меня в этом доме любят, но считают слабым, безамбициозным, несерьезным.

— Виктор Геннадьевич, я вас уважаю, правда. Я благодарен за то, что вы делали и делаете для нас, и спасибо, что бережете родителей. Вы — краеугольный камень быта этого дома. Но доверьте мне самому решать, когда беседовать с родителем.

Мужчина вздохнул и покачал головой.

— Спасибо за теплые слова, Айдар. Но это не отменяет моей просьбы — дайте Савелию Айдаровичу покоя. Посмотрите на звезды, по или подготовьтесь к завтрашним занятиям. Ваш отец сейчас не настроен на диалог.

Слушать мажордома дальше я не стал.

В кабинете уютно трещал камин. Рядом с ним стояли два огромных кресла, между ними — журнальный столик. Отец сидел в кресле и грел ноги. На столике стояла бутылка колы, лёд и графин виски.

Я упал в свободное кресло и уставился на огонь.

Отец неторопливо накачивался алкоголем, дрова потрескивали, а я пытался прикинуть, что делать дальше и в каком порядке.

— Мне звонили из Академии. Тебя там не было сегодня, — нарушил молчание отец.

— Верно.

Вопреки ожиданиям, которые остались от разговора за завтраком, отец не взорвался.

— Чем занимался?

Думаю, есть факты, которые стоит раскрыть главе рода, чтобы тот не оказался в глупом положении, когда ему позвонит взбешенный Арамазов, а отец окажется не в курсе претензий.

— Выиграл поединок с Арамазовым Арсеном.

— Ты⁈ — изумился отец.

— Я.

— Арамазова выиграл⁈

— Ага.

— Удивил! — Папа расплылся в улыбке. — Я его видел — сильный парень, да и драться любит. От тебя я подобного… Ладно, лучше скажи, как сильно пострадал брат главы?

Брат? Я думал, что он — сын. Впрочем, переплетения родственного древа Арамазовых меня мало волнуют.

— Лицо я ему помял, но целитель за сутки поправит. Больше пострадало самолюбие — чтобы оно зажило, и месяца мало будет.

Я ухватил бутылку колы со стола и сделал пару глотков. Напиток был столь холодным, что горло заледенело.

— Самолюбие — очень нежный орган, — кивнул отец.

Это точно. А сейчас я ударю по его самолюбию. Как бы я не желал скрывать свои способности от отца, делать это после поединка с Арсеном попросту глупо. Лучше уж выложить карты.

— Ещё я сегодня был у Алтаря. Выбрал бонусом склонность к магии иллюзий.

Думал, отец сейчас впадет в ярость, расколотит столик, швырнет графин в камин, но тот лишь тяжко вздохнул и устало посмотрел на догорающие дрова.

— Я стараюсь поднять наш род, Айдар. Возможно, стараюсь недостаточно сильно и хорошо, раз ты не считаешь меня авторитетным и пошел против моей воли, но вряд ли кто-то справился бы лучше… Чем оправдываешь свой выбор?

Оправдывать свой выбор я не собирался. А вот объяснить, почему поступил именно так, мог.

— Мне кажется, артефакты — не мое предназначение. Не лежит у меня душа к такому созиданию. Не хочу заниматься тем, что мне не по нраву, понимаешь? Кроме того, все, чего я смогу достичь с помощью этой способности, кажется мне… малозначимым. Перспективным для рода, но малополезным для меня лично.

Вот овладеть магией иллюзий, а потом — переключиться на магию пространства и создать ритуал, который перекинет душу в прошлое — это достижения, достойные меня. Тут я первый и единственный в своем роде. А выбрать то, что до меня выбирали предки, чтобы на пять-семь процентов усилить способность укрепления и передать потомку эту родовую эстафету, это достижение, которое требует самой малости — выбрать нужный бонус и потом обеспечить наследника. Ни побед над собой, ни роста в силе, ни удачных и неудачных экспериментов. Скукота. То ли дело — иллюзии! На высоком ранге с помощью иллюзии можно создать все, на что способно воображение, или же — побеждать противника еще до схватки, оплетая его разум паутиной, перехватывая контроль над органами чувств.

При должном умении от иллюзий нет защиты. Единственное, чего я не мог — обмануть разум бога, а вот все остальных — запросто, сколько бы их ни было. Например, когда я перемещался в прошлое, целая армия действительно была уверена, что сражается с весьма не вовремя прибывшим Морозовым.

— И стоило оно того?

— Стоило ли? — отозвался я. — Для себя можешь решить сам, но я считаю, что стоило. С помощью иллюзий я победил Арамазова. Кстати, не знаю, что вообще нашло на Арсена — вел себя, как агрессивный идиот.

— Я позавчера отказался по грошовой цене укрепить все оружие в их арсенале. И главу это взбесило — мол, как это так, я даю Алмазову заработать, а он не ценит. Сейчас вот краем моего отказа и тебя задело.

Вот почему Арамазов высосал из пальца конфликт и попытался раздуть его до поединка. Уверен, что в случае моего проигрыша двести тысяч согласились бы списать за работу отца.

— Если ты продолжишь побеждать на дуэлях и развивать иллюзии, я приму твое решение. Пока знай, что я недоволен. Это решение должен был принимать не ты.

Я промолчал, хотя эмоции (опять эмоции) подбивали меня ответить, и отстоять свое право принимать связанные со мной решения.

В представлении молодежи старики мудрые (на самом деле просто опытные и много видавшие), молчаливые (знали бы вы, как сложно в старости решать задачи, которые в молодости как орешки щелкал: если бы не сеансы с целителем, я бы превратился в развалину. Молчание — это просто попытка сохранить лицо, пока натужно ищешь фразу или пытаешься решить проблему). Иные старики действительно мудрые и молчаливые, они смотрят на тебя взглядом, в котором мелькают блики вечности. Они бесстрашны, смирились со смертью и могут найти слова, которые закаленного воина проморозят до печенок, потому что большую часть жизни философствуют, вспоминают события своей жизни и смотрят на них под разными углами. Но я не из таких стариков, и со смертью никогда не мирился. Я из тех, кто предпочел совершенствоваться и учиться даже в семьдесят, и времени размышлениям и философии уделял мало. Я до последнего оставался занозой в заднице целого мира — ворчливый и желчный дед, который знает, как надо. И делает — вспомнил я ритуал.

С чем я согласен — долгая жизнь закаляет, заставляет очерстветь. Большинство проблем окружающих, большинство трагедий тебе уже не кажутся таковыми — что бы тебе не показали, окажется, что ты видел ситуации и похуже.

Но мою закаленность штурмуют гормоны молодого тела. Меня качает на эмоциональных качелях. С одной стороны, это ужасно интересно — столь ярких эмоций я не испытывал, пожалуй, уже лет двадцать. А с другой — плохо. Как бы не превратиться в импульсивного подростка с багажом из семидесяти прожитых лет.

— Надеюсь, завтра пойдешь в Академию?