Улица

— Знаешь, Берни, я год жизни отдал бы… ну год не год, а…

— Не ты один.

Цок-цок, цок-цок, бедра раскачиваются.

Мирна вскидывает бровь.

— Не постыдись я так обтянуться…

— Это уже называется не предлагаться, а навязываться, — говорит Гитл.

— …и у меня от парней отбоя не было бы.

На стоянке такси «Трайангл» Макс Кравиц вертит кепку туда-сюда.

— Перископ поднять! — командует он и поднимает руку, как бы наставляя воображаемый перископ.

— Долгота — ноль, — говорит Корбер, — широта — 95-72-95. Орудия наизготове.

— Азой[58]! Бьет наповал. Торпеды, к бою готовсь!

— Готовь торпеды, ребята!

— Торпеды готовь, ребята!

— Торпеды готовь! — подхватывает один шофер за другим: они ждут клиентов, выстроились в очередь. Купер — он последний в очереди — кричит:

— Если хотите знать, все перископы подняты, все торпеды…

— Огонь!

Тишина.

— Ну?

— Она идет сюда.

— Хайль Гитлер!

Заходит к Тайскому, покупает пакетик сен-сена, десять фломастеров, последний выпуск кино-журнала. Такифман поправляет галстук, Сегал шарит пятнистой рукой по ширинке: проверяет — застегнута ли.

— На месте отца я бы ее разложил и хорошенько отшлепал, чтоб неповадно было ходить по улицам в таком виде.

— И я тоже, — облизываясь, вторит ему Сегал.

Улица Св. Урбана — такое было у нас ощущение — непогрешима. Среди нас числились ученые первого ранга — в своей области, талантливые художники, студенты-медики, — словом, куда ни глянь, достойные, богобоязненные люди. Конечно, мы несколько конфузились, когда миссис Боксер, мишугене[59], слонялась по улицам в одной рубашке и распевала «Иисус любит меня». Наши домовладельцы, в общем и целом, были поганцы. На нашей улице начали кое-где селиться поляки, болгары и прочая шушера. Когда приятный молодой человек, проводивший социологический опрос, спросил Гинзбурга: не следовало бы Канаде обзавестись своим флагом, не стоило бы Гинзбургу заявлять: «Вы там как хотите, а у нас свой флаг есть». Во всяком случае, не по радио. Сын Шугармана Стэнли — что было, то было — отсидел полгода в тюрьме за скупку краденого, зато, пока сидел, наотрез отказывался есть некошерную пищу. Отрицать не приходится, и у нас, на улице Св. Урбана, были свои недостатки, но ничего существенного, такого, за что можно осудить.

Но в один черный — будь он проклят! — день о нашей улице написал «Тайм». Мы уже несколько лет кряду выбирали коммунистов — представлять нас как в Оттаве, так и в законодательном органе нашей провинции. Нашего члена парламента арестовали. Он выдал секреты производства атомной бомбы. «Тайм», наводя о нем справки, докопался до его истоков и описал улицу Св. Урбана, нашу улицу, как самое гиблое место Монреаля. Выволок на свет Божий старые избирательные скандалы, забастовки, углубился в жилищный вопрос и заключил, что на такой почве и произрастает коммунизм.

Оскорбительный номер «Тайма» передавали из рук в руки.

— Что такое «мерзость запустения»?

— Шмуц[60].

— Это что ж, значит, мы — грязные? Да у меня дома можно кушать с пола!

— Мы не бедные. Я могу пойти в какую хочешь кулинарию и купить все, что угодно.

— У нас в доме всегда есть что подать на шабос[61]. Показать тебе, сколько я плачу мяснику, — не поверишь.

— Бог знает, что они там понаписали в этой статейке. Они нас оскорбили, вот что.

— Вернее сказать, оклеветали. Надо нанять Любина, чтобы он вел это дело.

— Серость ты. Грошовый ходатай для такого дела не годится. Тут требуется один из ихних, большой человек.

— Ну а Розенберг годится? Он — королевский адвокат[62]. Он из ихних, большой человек.

— Так-то оно так, только всем известно, как он получил это звание. Нет, тут требуется гой.

Такифман долго размышлял над статьей, жевал губами и в конце концов изрек:

— Еврей бедным не бывает.

— Опять ты за свое, Такифман. Говори не говори, тебя не переубедить. Не спорю, у нас есть Тора. А ты попробуй, предложи Канадскому банку дать деньги под залог Торы.

— И тебе не стыдно? — ужасается Такифман.

— Слушай сюда, «Тайм» пишет о текущих событиях. В Торе речь идет о древней истории. «Тайм» обсуждает экономику.

— Ну как можно смеяться над Торой?

— Но над тобой-то, Такифман, можно.

— Еврей бедным не бывает, — стоял на своем Такифман. — Разориться? Да, разориться ему случается. Попасть в переплет? И такое бывает. Оказаться в чужой стране? Сплошь и рядом. Но бедным он не бывает.

Танский швырнул тряпку на прилавок.

— Мы такие же, как все! — вопит Танский.

— Какого черта!

— А теперь слушай, слушай сюда, я не согласен с главным раввином Такифманом, и все равно…

— Знаешь что, Танский? Засунь это себе туда, где мартышка пальцем ковыряет.

Шугарман дочитал статью.

— И чего вы так раскипятились? — спросил он. — Вы что, не видели, сколько рекламы в этом журнале?

Все повернулись к нему.

— Мой сын говорит — уж кто-кто, а он знает, — что в этих журналах заправляют крупные рекламодатели. Что рекламодатель скажет, то они и напишут.

— По-твоему выходит, это рекламодатели пишут, что мы бедные и грязные?

— Спроси чего полегче.

— И все-таки скажи, зачем им это нужно, раз ты такой умный.

— Зачем? Я что, сказал — я все знаю? Я только и сказал: мой сын говорит, что рекламодатели…

— Евреи и художники бедными не бывают, — стоял на своем Такифман. — Не может такого быть.

— Мы такие же, как все! — срывался на крик Танский. — Идиоты!

— Еврей бедным не бывает. Быть такого не может.

2

Доктор Кацман обнаружил, что у нее началась гангрена, в один из своих дежурных ежемесячных визитов.

— Ей и месяца не прожить, — сказал он.

То же самое он сказал и в следующем месяце, и в следующем за ним, и так далее. И теперь она умирала в комнате за кухней.

— Милосердный Б-г, — говорила мама. — Чем она только держится и зачем?

В то лето, когда бабушка по всем расчетам должна была умереть, мы сняли коттедж в Лаврентийских горах на пару с Гринбаумами. Бабушку, а она уже семь лет не вставала, нельзя было перевозить. Доктор навещал ее два раза в неделю. Нам ничего не оставалось, как торчать в городе и ждать, когда она умрет, или, как говорила мама, отойдет. Лето стояло знойное, дверь бабушкиной комнаты выходила в кухню, и когда мы усаживались за стол, ее запах шибал в нос. Повязки на бабушкиной левой ноге нужно было менять по нескольку раз на дню, и, по словам доктора Кацмана, любой день мог оказаться для нее последним.

— Все в руках Всевышнего, — говорил доктор Кацман.

— Теперь уже недолго, — говорил папа, — да оно и для нее будет лучше, вы же понимаете.

Ежедневно приходила сестра из больницы Королевы Виктории. Она приходила ровно в полдень, и без пяти двенадцать я присоединялся к мальчишкам — мы сбивались в кучу под наружной лестницей, чтобы заглянуть ей под юбку, когда она будет подниматься к нам на второй этаж. Мисс Бейли носила исключительно обворожительные розовые штанишки, отороченные кружевами, вследствие чего поджидать ее было куда заманчивее, чем, к примеру, сестрицу Бесси: та — непогода ли, вёдро ли — щеголяла в необъятных бумажных панталонах.

Меня как можно чаще высылали на улицу: мама считала, что мальчику нехорошо видеть, как умирает человек. Обычно я просто шатался по прокаленным улицам. Компания подобралась такая: Гас, Херши, Стэн и я; время от времени к нам присоединялся Дудди.

— Прежде чем откинуть копыта, — сказал Дудци, — она заведет глаза и захрипит. Предсмертные хрипы — вот как это называется.

— Ну ты, всезнайка. Поц ты, вот ты кто.

— Да ты что, олух ты, я об этом читал, — тут Дудди меня как треснет, — у Перри Мейсона[63].

По возвращении домой я обычно заставал маму раздраженной, измотанной. А порой и в слезах.

— Она умирает сантиметр за сантиметром, — однажды душной ночью сказала она папе, — и хоть бы кто из них хоть раз ее проведал. Ну что это за дети! — добавила она и, перейдя на идиш, ругала их на чем свет стоит.

— Нехорошо себя ведут. Не положено так, — говорил папа.

Доктор Кацман не переставал удивляться.

— Ее держит одна сила воли, — говорил он. — Сила воли, ну и ваша самоотверженная забота.

— Там, в комнате за кухней, уже не она, не моя мама. Животное. Ей лучше умереть.

— Ша. Вы сами не сознаете, что говорите. Вы устали. — Доктор Кацман полез в свой черный саквояж и извлек оттуда таблетки — дать маме.

— Ваша жена — поразительная женщина, — сказал он папе.

— Кто бы мог подумать! — Папа явно смешался.

— Прирожденная сиделка.

У нас с сестрой, перед тем как заснуть, вошло в привычку вести долгие разговоры о бабушке.

— Когда она умрет, — говорил я, — у нее еще целые сутки будут расти волосы.

— Кто тебе такое сказал?

— Дудди Кравиц. Как по-твоему, на похороны приедет дядя Лу из Нью-Йорка?

— Наверное.

— Вот здорово, значит, мне еще пятерка перепадет. А тебе и побольше.

— Не говори так, не то она тебе потом будет являться.

— Ну, на ее-то похороны меня возьмут. Теперь они не смогут сказать, что я мал еще.

Когда умер дедушка, мне едва минуло шесть лет и на похороны меня не взяли. Моя память хранит одно — неизгладимое — воспоминание о деде. Однажды он позвал меня в свой кабинет, усадил на колени и нарисовал лошадку. На лошадку он поместил ездока. Я смотрел, хихикал, а он тем временем пририсовал ездоку бороду и опушенную мехом круглую раввинскую шапку — штраймл, — какую носил сам.

Мой дед был цадиком, одним из праведных, и меня убеждали, что ничто не может так обогатить, как изучение Талмуда с ним. На его похороны меня не взяли, но много лет спустя мне показали телеграммы соболезнования — их прислали из Ирландии, Польши и даже Японии. Деду принадлежит множество трудов: перевод книги «Сияния» (Зогар) на современный иврит — труд этот занял лет двадцать, уйма тощеньких книжечек проповедей, хасидские истории и раввинистические комментарии. Книги его издавали в Варшаве, а впоследствии и в Нью-Йорке.

— На похороны, — рассказывала мама, — чтобы предотвратить давку, прислали шесть полицейских на мотоциклах. Жара стояла такая, что двенадцать женщин упали в обморок, это не считая миссис Воксман с верхнего этажа. Ей, сам понимаешь, любой предлог годится — лишь бы на мужчину упасть. Хотя бы на Пинского. Говорила я тебе или не говорила, что на похороны пришел даже священник из франко-канадцев?

— Да ну, не может быть.

— Этот священник — он кнакер[64]. Чуть ли не епископ. Учился с зейдой[65]. Зейда, сам понимаешь, был человек выдающийся. Возвышенный и притом житейски мудрый. Такие люди больше не рождаются. Сегодня что раввины, что орехи измельчали.

Однако, по мнению папы, зейду (его тестя) не так уж и почитали.

— Я бы тебе тоже кое о чем мог порассказать, — говорил он. — И не только о хорошем.