Призраки подземелий

По довольно пакостному выражению лица Румбиро можно было подумать, что он задумал какую-то мерзкую выходку, например: продемонстрировать собеседнику свой округлый зад, покрытый, как всё остальное тело, густой щетиной; или ядрено испортить воздух, но, к счастью, за пряжку ремня гном хвататься не стал. Вместо этого он извлек из зарослей изрядно окропленной вином бороды многострадальную флейту и так поспешно засунул ее в рот, что Дарк не успел заткнуть уши. Череда резких, отрывистых звуков, похожих на жалобные писки давимых сапогами мышей, ворвалась в мозг моррона и безжалостно истребила не успевшие попрятаться мысли. Состроив рожу, весьма потешившую Альто, Аламез тихо застонал в надежде, что хоть это остановит не только полностью лишенного слуха, но и косолапого музыканта, чьи пальцы были настолько толсты и неловки, что закрывали сразу полтора-два отверстия вместо одного.

Блуждавшее под сводами зала эхо по нескольку раз повторяло каждый отрывистый звук, но не накладывало один на другой, отчего сводящей с ума пискливой какофонии не возникло, как, впрочем, и было изначально задумано. Румбиро издевался над благородным инструментом отнюдь не из-за ненависти к искусству и уж тем более не для того, чтобы позлить моррона. Определенная последовательность уродливых звуков не образовала мелодию, но зато составила своеобразный код, приводящий в движение какие-то механизмы. Пока один собутыльник терзал флейту, второй страдал и не в силах был понять, что же медленно изменялось вокруг, но зато, как только прозвучал последний писк, а его засаленный источник исчез в седеющей, но всё ещё черной бороде, Аламез сразу приметил, что по стенам зала ползут тени. На самом деле это были вовсе не призраки, а пришедшие в движение махаканские буквы и прочие символы. Сперва они уплотнились, как будто прижавшись друг к дружке; затем стали сливаться, образовывая довольно большие черные пятна; ну а в последней стадии метаморфозы пятна стали стекаться по гладкой вертикальной поверхности в одно место, составляя причудливый, не похожий ни на что ранее виденное узор. Дарк был поражен настолько, что даже присвистнул. Во-первых, он еще никогда не видел, чтобы письмена оживали, а давным-давно высохшие краски вдруг становились снова жидкими, текучими. Во-вторых, моррону раньше казалось, что махаканские буквы были сперва выдолблены в каменном монолите стены, а уж затем окрашены в черный цвет, но на деле это оказалось вовсе не так. Краска сошла со своих изначальных мест, а отверстий или бороздок под ней никаких не осталось. Обесцвеченные стены были идеально ровными и отражали зал не хуже зеркал.

Конечно, моррона привлекла возможность полюбоваться на свои многочисленные отражения, да еще присутствующие сразу со всех сторон, но долее пары секунд он ею не наслаждался. Во-первых, его точные копии были грязны, нечесаны и ужасно безвкусно одеты, а, во-вторых, его глазам предстало куда более интересное зрелище. Пятна краски недолго ползали по стене, а быстро сгруппировались и застыли, образовав не просто узор, а настоящую и, видимо, довольно подробную карту невиданно больших размеров (вышиной в два с половиной человеческих роста и в шесть-восемь шагов шириной).

– Узнаешь али нет? – спросил Альто, хитро прищурившись и загадочно улыбаясь, а затем, не дождавшись ответа, спрыгнул с бочонка и, взяв Аламеза по-приятельски под руку, повел к карте. – Конечно нет. Откуда те знать-то? Ты ж в Махакане ранее никогда не бывал. Но ты уж извиняй старика, просто забавно поглазеть было, как ты лоб хмуришь да соображалку включаешь. Родина это моя, Махаканом зовется… точнее, какой она ранее была.

Признание гнома прояснило многое, ведь вначале Дарк подумал, что это карта какого-то наземного горного хребта со множеством глубоких щелей, впадин, тройкой довольно больших озер и несколькими густо заселенными и плотно застроенными плато. То, что моррон принял за горы, на самом деле являлось основой подземного мира, большим скальным пластом со множеством трещинок, то есть пещер, тоннелей да подземных ходов. Одни выемки в монолите создала Природа, заручившись поддержкой Времени, другие, без всяких сомнений, являлись делом гномьих рук.

В прошлом Махакан был огромен. Жаль только, что Румбиро не дал моррону детально рассмотреть карту, а тот, насчитав навскидку семь-восемь крупных поселений, даже не знал, как же они называются, точнее, назывались встарь. Как нетрудно догадаться, карта была махаканской, и все надписи были сделаны на гномьем языке.

– Извини, любоваться некогда… да и нечем ужо, – с тяжким вздохом изрёк гном, подойдя вплотную к стене и печально окинув взором то, что в дне нынешнем уже не существовало. – Так выглядел Махакан до проклятого обвала, а таким стал после…

Дарк вовремя заметил, как Румбиро полез за пазуху и начал извлекать из-под густой бороды ненавистную флейту; заметил и вовремя успел крепко зажать ладонями уши. Однако Альто его обманул. Вместо того чтобы поднести инструмент к губам, он просто коснулся его кончиком стены, и «живые» краски вновь пришли в движение. Процесс смены картинки не продлился долго. Уже через миг изображение вновь застыло, стало четким и неподвижным. Основные контуры рисунка не изменились, остались прежними и его границы, однако внутри карта претерпела разительные изменения. Многие пустоты, обозначавшие проходы, исчезли. Сплошной чернотой покрылись два-три плато, на месте которых ранее располагались города. Исчезли практически две трети мелких поселений: перевалочные пункты, шахты, каменоломни, заставы и, как это ни странно, фермы и деревни (живущие на поверхности земли никогда не слышали и даже не могли себе представить, что махаканцы сеяли и убирали урожаи, а также разводили скот).

– Великий Обвал не только разрушил то, что наши предки создавали веками, он уничтожил большую часть моих сородичей. Как вишь, случилось страшное, он завалил проходы. Выжившие гномы оказались не только отрезаны от внешнего мира, с которым усиленно торговали, но и заперты в своих пещерах. Клетка всегда клетка, будь она размером хоть милю на милю! Пережившие трагедию оказались разобщены, они не смогли объединиться и заново отстроить Махакан. Их уделом оказалось жалкое существование и непрерывная борьба за выживание.

Действительно, как следовало из карты, уцелевшие населенные пункты гномов были отрезаны друг от друга. Дарк не знал точного масштаба настенного изображения, но предполагал, что протяженность самых незначительных завалов, обозначенных лишь тонкими полосками, на самом деле составляла целые мили. За расчистку проходов да восстановление приисков, кузниц и городов можно было браться только всем миром, но у махаканцев не было такой возможности, тем более что самые крупные их города лежали в руинах, а те, кто объединял народ: Совет Махаканского Сообщества, Совет Гильдий и прочие духовные и мирские власти – наверняка погибли.

– Послушай, а откуда ты всё это знаешь? Ты ж говорил, вы никогда не покидали заставы, – задал вопрос моррон, вызвав у рассказчика лишь тихий смешок да печальную улыбку.

– А ты умишком пораскинь. Дельце, говорят, полезное, – проворчал Альто, но всё же ответил: – Всё, что на Стене Знаний, это ответы Великого Горна на мои вопросы. Задаю вопрос в мыслишках, а затем дудкой до стенки касаюсь. Однако он не все сведения нам дает, а только то сообщает, что нужным, а значит, и дозволенным для нас считает. Если помнишь, под названиями городов на карте «до обвала» были цифры. Они указывали численность населения, а теперича, глянь, их нет, значит, то нам не дозволено знать…

– Понятно, – кивнул Дарк, на самом деле считавший странным, что Великий Горн держит в неведении своих сынов по многим важным вопросам.

– Я одно лишь сказать могу, – продолжил Альтом, почему-то перейдя на шёпот. – Если название над градом, шахтой иль поселением еще каким на карте виднеется, значитца, есть там ещё кто из гномов живой, а вот коль пропадет…

– И часто такое случалось? – спросил Аламез так же шёпотом и склонившись к самому уху гнома.

– Да бывало… – скупо ответил Румбиро, видимо более не желавший говорить о грустном. – Когда к нам людишки за наживой поперли, то Великий Горн поставил заставы и нас для их защиты призвал. Это всё, что он мог сделать для уцелевших махаканцев. Коль народ вымирает, то и боги слабеют… – произнес Альто без печали, а просто констатировал факт, с которым уже свыкся. – Пограничные рубежи расположились не по периметру бывших махаканских владений, а там, где проходы из верхнего мира открылись. В общем, чо болтать, лучше сам позыркай!

Румбиро еще раз коснулся стены флейтой; благородным инструментом, который он оскорбил дважды: во-первых, своей неумелой игрой, а во-вторых, тем, что величал «дудкой». Не прошло и секунды, как краски вновь «ожили». В некоторых местах огромной карты появились схематичные изображения башенок, наверняка обозначавшие пограничные рубежи. Рисунки были небольшими, всего в половину ладони взрослого человека, так что моррону пришлось бы промучиться не менее часа, прежде чем он обнаружил бы все значки. Но, к счастью, так утруждаться ему не пришлось.

– Не ищи, ни к чему это, – покачал головой гном, не желавший, чтобы его соратник растрачивал силы да и время попусту. – Говорю ж, все заставы уже пали, только наша пока держится.

Нашедший уже две башенки и увлеченный поиском остальных, Аламез не заметил, что Альто в очередной раз коснулся стены кончиком флейты, но зато сразу почувствовал странный, специфический запах, который сопровождал каждое перемещение красящей жидкости по стене. Черная краска расплылась, частично превратившись сперва в темно-серую, а затем посветлела. Почти всё ранее не затронутое краской пространство карты покрылось светло-серым налетом, который, как Дарку показалось, даже чуть возвышался над вертикальной поверхностью, окутывая значки уцелевших городов с поселениями, шахт, ферм, а также малые проходы и даже караванные пути зловещим туманом запустения и неопределенности. Из всего настенного изображения Махакана по-прежнему черно-белым, без малейшей примеси серого, остался лишь небольшой пятачок пространства. Он находился в левой верхней четверти карты и был размером не более человеческой головы. На нем виднелись какие-то плотно прижавшиеся друг к дружке значки, но из-за того, что они были нарисованы слишком высоко, Дарк не смог ничего разглядеть.

– Серым прикрыто то, что Великому Горну уже не принадлежит, туда чужаки уже прорвались, – пояснил Румбиро, оставшийся совершенно спокойным и не преисполнившийся ненавистью к захватчикам. – Возможно, на тех территориях поселения гномьи еще уцелели. Возможно, там сородичи наши еще и живы, но махаканцами их уже не назвать. Великий Горн не ведает об их судьбе, поэтому так всё серо и печально… Как вишь, держится пока лишь наша застава. – Альто поднял вверх руку и ткнул толстым коротким указательным пальцем на маленький кусочек карты, где еще имелся белый цвет. – Как только она падет, всё покроется серым, но мы того уже не увидим…

– Великий Горн погибнет? – решился Аламез озвучить смелое предположение.

– Балда ты, балда, – без злости иль возмущения ответил гном, поднявшись на цыпочки и по-дружески похлопав Дарка по плечу. – Боги, в отличие от людей иль гномов, не умирают, посколь они живут в сердцах тех, кто в них верит. Сила Великого Горна слаба в дне настоящем, скорей всего у него нет великого будущего, но зато прошлое настолько незыблемо и твердо, что он будет жить, пока существует этот мир.

– Не понял, – честно признался моррон, вынудив собеседника дать более точное объяснение.

– Десятки поколений гномов пируют в Залах Почестей и Славы, и столь же дрожат от страха и терпят муки в Пещерах Мрака. И все они верят Великому Горну, доверяют ему свои судьбы. Они мертвы для нас с тобой, но не для всесильного Мироздания, для которого наша с тобой вечность – всего лишь жалкий миг, – с гордостью заявил Альто. – Пока Великому Горну верит хотя бы дюжина гномов, разбросанных в вашем сумасшедшем наземном мирке, Залы Славы и Пещеры Мрака существуют, а значит, и души тех, кто в них находится, чего-то стоят. Память дня нынешнего поддерживает прошлое и оставляет крошечное местечко в грядущем. Теперь-то хоть понял? – спросил Румбиро, но, по озадаченному выражению лица слушателя сообразив, что «нет», перешел на примитивный, самый простой и доступный язык: – Ты разницу между «отставкой» и «смертью» понимаешь? Не каждый вояка службу на ратном поле с дырой в брюхе оканчивает, бывают и те, кто топор боевой вовремя на стенку вешает и до старости немощной мирно доживает. Ослаб Великий Горн, силы его иссякли, но не сдох он, а просто от дел отошел, теперича понятно?

– Да, понятно, понятно, не ори только, да в рожу слюной не брызгай! – проворчал Дарк, отстраняясь от разгорячившегося друга и вытирая ладонью намокшую щеку. – Ты лучше б поведал, что господину «отставнику» от нас-то понадобилось и, в частности, от меня… Мы уж здесь давненько торчим. Шеварюги вот-вот обстрел закончат, а я так ничего толком и не узнал…

– Щас проверим, – невозмутимо пожал плечами гном и ткнул флейтой в стену.

На этот раз карта не изменилась, а краска растеклась лишь в левом нижнем уголке, приняв форму маленького столбика символов, то ли махаканских букв, то ли цифр. Увидев их, Румбиро недовольно поморщился, видимо, ответ на запрос был не очень приятным.

– Ты прав, к сожалению, прав, – подтвердил предположение моррона Сын Великого Горна. – На одном корабле запас снарядов уже почти отстрелян, орудия другого еще сделают парочку-тройку залпов. Итого у нас не более четверти часа на всё про всё… Что ж, буду краток.

Аламез не понял, что значило это «…на всё про всё…». Видимо, у старого друга имелось еще какое-то важное занятие, кроме разговора с ним. Подтверждение этой догадки не заставило себя долго ждать.

– Ухи заткни! – на этот раз великодушно предупредил горе-музыкант перед тем, как поднес к губам флейту.

Как оказалось, упорным и отважным покоряются не только высокие горы да широкие моря, но и способные вызвать головную боль музыкальные инструменты. На этот раз звуки, извлеченные из флейты, сложились в корявенькую, фальшивенькую, но всё же мелодию, а брезгливое эхо даже не погнушалось разнести её по залу и пустым коридорам.

– Это я ребятам своим знак подал, чтоб жилище рушить начинали, – пояснил гном, опустив флейту. – Жаль, оно нам уже не понадобится, а врагу на поругание оставлять гордость не позволяет!

В подтверждение слов командира заставы уже через пару секунд откуда-то издалека донеслись жалобный скрежет выдираемых дверных косяков, грохот обрушивающихся стен и глухие удары молотов. Последние защитники Махакана уходили навсегда и разрушали свою обитель, возможно, со слезами на глазах, если, конечно, Великий Горн сотворил их способными плакать.

– Ладно, соплями щеки марать не будем, лучше их опосля кровью вражьей обагрим! – жизнеутверждающе заявил гном, вновь обратившись в мыслях к Великому Горну и в последний раз прикоснувшись флейтой к Стене Знаний. – Покажу щас те, куда нам пойтить предстоит, чтоб последний приказ исполнить.

Покрытая серым туманом карта Махакана мгновенно исчезла, а на стене появился иной рисунок, большой и очень подробный. Глазам Аламеза, всё ещё не привыкшего к столь быстрым изменениям изображения, предстала добрая половина подземного озера; находившаяся на его берегу застава, широкий караванный путь, начинающийся неизвестно где за границей изображения и ведущий неизвестно куда; а также множество подземных тоннелей. Одни из ходов были разрушены обвалом, другие, петляя вокруг караванного пути, вели к пустовавшим ныне шахтам, над которыми не было символов. Однако среди ходов имелся и один-единственный извилистый проход, ведущий от торгового тракта к довольно большой пещере, в которой находился махаканский город. Судя по рисунку, поселение гномов было сильно разрушено и за последние годы заметно уменьшило площадь, которую изначально занимало, но символы над ним имелись, а значит, жизнь еще теплилась на его улочках.

– Здеся, как вишь, пока держимся мы, – используя флейту, словно указку, Альто ткнул в берег подземного озера. – Но ты уж, наверное, то понял.

В подтверждение моррон кивнул. Трудно было не признать на нижнем правом фрагменте рисунка местность, на которой он провел последние часы, тем более что «божественный художник» не поленился даже изобразить стоявшую на удалении от берега флотилию вражеских плотов и парочку кораблей, так близко подошедших к суше, что наверняка сели на мель.

– Мы продержим заставу ещё немного, ещё пару десятков бочонков вражьей крови прольем, а уж затем к Аргахару отступим, – быстро проплутав по лабиринту пересекающихся подземных ходов, флейта уткнулась в конечную точку маршрута. – Когда-то зеркалами, шлемами да бабами городок славился, они тут пышные да веселушные водились…

– Город нужно удержать, но зачем? Рано или поздно он все одно падёт… – Аламез нахмурился. Ему очень не понравилось, что город, куда им следовало отправиться, находился в тупике. Оттуда вел всего один путь, который легко был бы перекрыт врагом. – Вам-то, понятно, резон стоять до последнего есть, вы грехи перед Великим Горном замаливаете, ну а мне смысл погибать? С боем втроем через сотни врагов не прорваться, тем более… – Дарк осекся; ему почему-то не захотелось говорить Альто, что во главе вражеского войска стоит вампир, – тем более что меня в подземелье не любопытство привело, а тож миссия, которую исполнить должно. Погибну с вами, дело загублю, товарищей верных подведу, в первую очередь Фламмера!

– Я те не командир, ты меня не жалоби! – произнес Альто негромко, но сквозь стиснутые зубы, а его пальцы с силой сдавили локоть паникёра. – Во-первых, мог бы дослушать, а, во-вторых, то не мой приказ, и не мне его отменять. Хочешь ослушаться, изволь, силой держать не стану, но только уж шибко не ори, когда тя наизнанку выворачивать будет да башку изнутри разрывать! Нам лишний шум в пещерах ни к чему… Не трать времени на пустые пререкания, сам же знаешь, Великий Горн сможет настоять на четком выполнении приказа, да и от Разума вашего те тож крепко достанется… Дезертиров никто не любит, какими бы благими ни оказались помыслы, заставившие их покинуть передовую.

– Знаю, извини, продолжай! – скороговоркой зачастил Аламез, которому стало стыдно за свой чересчур эмоциональный, а следовательно, недопустимо бестолковый подход к делу. – И руку пусти, кость сломаешь!

– Итак, наша первая задача – добраться до Аргахара и при этом как можно дольше сдерживать врагов, – продолжил гном, разжимая хватку стальных пальцев. – Здесь, как ты видишь, находится глубокая пропасть, по счастью, в очень узком месте, – флейта уткнулась в темное пятно, находившееся примерно на полпути от берега до городской стены. – Как только бой стих, я уже выслал с полсотни бойцов, чтобы они мосты навели. Дело-то хлопотное, но за несколько часов ребята управятся. Мы же пока врага на заставе встретим и медленно-медленно, с боем отступать примемся.

– А не перебьют, не окружат? – усомнился Дарк, не веривший, что неполные две сотни бойцов смогут выдержать натиск как минимум в четыре раза превосходившего их числом противника.

– Риск есть, а вот выбора нет, – честно признался Альто. – Затем, когда переправимся, мосты обрушим. Это чужаков самое меньшее часов на шестнадцать-двадцать задержит. Чтоб материал для переправы раздобыть, им на стоянку вернуться придется. Ну а поскольку они ужо бараки в щепу да обломки накрошили, то придется голубчикам свои посудинки по бревнышкам разбирать да на закорках перетаскивать. Вы ж, люди, существа слабые, таскать грузы не приученные, так что не исключено, что и поболее времечка выиграем…

– С этим понятно, что дальше? – деловито спросил Аламез, не желавший выслушивать трёп о слабости человеческой расы. – Даже если в городе сотня гномов и найдется, кто топором не только дрова колоть привык, в чем я очень сильно сомневаюсь, то всё равно долго не продержимся. Стены-то, поди, шуточные, изначально были возведены не для осады, а чтоб тварей диких к жилищам не пускать. А после обвала скорее всего обветшали да обвалились… брешь на бреши…

– Опять торопыжничаешь, паршивец! – негодование перебитого на полуслове гнома выразил его кулак, больно вонзившийся аж присевшему от удара Дарку чуть повыше поясницы. – Я те чо, говорил, что ль, что мы Аргахар удержать должны?! Не было на то приказу!

– А что ж тогда? Вокруг городка вашего хороводы водить, голышом плясать да песни распевать? – проскрежетал, превозмогая боль, моррон, поклявшись себе, что в следующий раз ни за что не пропустит дружеский удар, а если и пропустит, то на него достойно ответит. – Что делать-то мы должны?

– Вторая часть задания мне не по душе, – признался Альто, испустив тяжкий и долгий вздох. – Не знаю даж, как до кощунства да мерзости такой Великий Горн опустился…

– Короче, дружище, короче! – потребовал моррон, конечно же, не знавший, как обстоят дела наверху, но интуитивно почувствовавший, что обстрел берега близился к концу.

– Второе задание наше в том состоит, – почти по слогам произнес гном, явно не желавший делать то, о чем ему даже говорить было тяжело и противно, – чтобы, проникнув в город ранее врага, разорить и разрушить храм Вергара Молотобойца, одного из самых почитаемых наших богов.

– Мда, и непонятно, и неприятно, – продемонстрировал сочувствие моррон, хотя в душе вздохнул с облегчением.

Дарк ожидал, что задание будет потрудней и похуже; что им предстоит одна из тех миссий, после выполнения которых одних солдат тянет к бутылке, а других в монастырь, и только отпетые мерзавцы продолжают жить, как ни в чем не бывало, оглушая свою совесть оправданием: «Я солдат, я выполнял приказ!»

– Но ты не кручинься, это всего лишь камни! Мы только подотрем следы Веры, которая, как ты узнал после смерти, далеко не во всем была права, – пытался успокоить Альто Аламез, почувствовавший и прочувствовавший глубину переживаний старого друга. – К тому же сделаем это не по собственной прихоти, а по указанию самого Великого Горна. Ну и что с того, если боги хотят уничтожить один из своих же храмов? Может, он им никогда и не нравился?

– Перестань утешать, я те не девка плаксивая! – огрызнулся Румбиро, печаль которого вдруг сменилась озлобленностью. – Я понимаю, зачем это надо, и осознаю, что иного выхода нет! Шеварийцы к нам в гости не просто так такой толпой приплыли, а получив отпор, всё равно продолжают лезть. В Храм Вергара они рвутся, посколь прознали откуда-то, сколько секретов на нижних ярусах его сокрыто. Рвется люд пришлый к знаниям нашим, и коль сохранить мы их не можем, так не дадим чужакам трудами наших предков воспользоваться! Вот в чем задание состоит…

– Так чего же ты злишься? – спросил Аламез со смешком, а уже в следующий миг понял, что совершил ошибку, так сказать, поскользнулся на ровном месте, а падая, уж заодно и красной тряпкой махнул под носом быка.

Дарк уж и позабыл, насколько гномы ловки да прыгучи. Внезапно оттолкнувшись короткими ножками от земли, раскрасневшийся, распыхтевшийся Альто запрыгнул на Аламеза и крепко ухватился огромными ручищами за отворот трофейной кожанки. Поскольку вес гнома был побольше, чем у котенка, то на ногах моррон, конечно же, не устоял. Свалившись на пол и плотно придавленный грузным телом к плитам, Дарк не только задыхался, но и слышал, как трещит по швам крепкая боевая куртка.

– Ты не понял, дурак, ты так ничего и не понял! – прокричал разъяренный Румбиро Дарку в лицо, обильно орошая его слюною. – Аргахар – не призрак прошлого, не опустевший город, не жалкие руины! Там гномы живут, понимаешь, гномы живут! Мы их столько лег защищали, оберегали от бед, а теперь с ними насмерть биться должны! Ты хоть представляешь, что значит Храм Вергара, Храм Первого Молотобойца для нескольких сотен отчаявшихся, каждый день борющихся за выживание гномов! Они ж на защиту святыни все до единого встанут, от стариков до младенцев! Уговоры тут не помогут! Нам их всех придется!..

К счастью, гномы вспыльчивы, но отходчивы. Приступ необузданной ярости прошел так же внезапно, как начался. Быстро соскочив с едва дышавшего Аламеза, Румбиро одним рывком поставил товарища на ноги, а затем даже слегка отряхнул.

– Прости, я просто хотел сказать, что боги жестоки и что Великий Горн, к сожалению, не исключение из этого правила, – произнес Альто совершенно спокойно, но, чтобы не смотреть в глаза моррону, повернулся к нему спиной. – Вспомни, что ты чувствовал в Кодвусе, когда ради достижения великой цели пришлось предать своих. Там мы бились с воинами, сейчас же нам придется истреблять всех подряд; всех, кто встанет у нас на пути; и поверь, помешать нам разрушить храм постараются не только взрослые мужчины!

– Понимаю, сочувствую, – единственное, что мог сказать Дарк, единственное, что не прозвучало бы глупо и неуместно.

– Ты давай наверх иди, скоро уже потеха ратная начнется, – поторопил товарища опечаленный гном. – У меня ж еще здесь дела есть…

– Какие? – спросил Дарк уже на ходу, так же, как Румбиро, боявшийся в этот миг встретиться взглядами.

…Великий Горн лишил своих верных сынов боли, но не избавил от угрызений совести, душевных переживаний, сожалений и их внешнего проявления – слез. Гном не желал показывать своих мокрых глаз старому другу, а тот в этот миг больше всего боялся их увидеть.

– Мне придется уничтожить Стену Знаний. Она не должна достаться врагу, слишком жирный трофей! – произнес командир заставы и в последний раз поднес флейту к губам.

Глава 10

Добыча не по зубам

Сюрпризы редко приходят в одиночку, и если уж Провидение взялось блистать своей безграничной фантазией, то не успокоится, пока не доведет избранную жертву до полнейшего исступления и потери всех без остатка душевных сил. С людьми ему развлекаться просто и поэтому малоинтересно – две-три внезапные неприятности, следующие одна за другой, и человек разбит, раздавлен, смят. Но когда жертвой травли становится моррон, то жестокое божество вынуждено поднабраться терпения и не рассчитывает на легкий успех. Того, кто однажды уже познал смерть, так просто не запугать обрушившимися невзгодами. Количество заготовленных неприятностей должно быть гораздо большим, да и качество не подкачать.

Разговор с Альто, конечно же, не обрадовал Дарка, но и не заставил опустить руки. Моррону крайне не хотелось участвовать в резне мирных жителей Аргахара, и уж тем более не прельщала перспектива оказаться потом запертым в ловушке. С разрушением Храма Первого Молотобойца миссия Сынов Великого Горна была бы тут же окончена, и жестокое, хотя, возможно, и справедливое божество милостиво даровало бы прощение всем исполнителям своей суровой воли, отозвав Румбиро и весь его отряд из тревожного, суетного мира живых в Залы Почестей и Славы. Что бы сталось с морроном и сопровождающими его разведчиками (если бы они к тому времени были бы еще живы), Великого Горна, похоже, мало интересовало. Кого волнует судьба одолженного молотка, когда гвоздь уже забит в стену?

Положение их было бы весьма незавидным. В разрушенном городе практически невозможно спрятаться, а бежать некуда, поскольку единственный путь к отступлению отрезал бы враг, причем еще задолго до того, как отступавший с боями отряд гномов пересек бы городскую черту. Фактически путники уже сейчас были безнадежно окружены. Шеварийские войска вот-вот должны были высадиться на берег, а все дороги, тоннели и узкие тропы, находящиеся по эту сторону озера, были либо перекрыты обвалом и вели «в никуда», либо выводили окольными путями к Аргахару. Пока Альто говорил, Дарк не только внимательно слушал, но и не сводил глаз с карты, в надежде отыскать на ней хоть узенькую тропку к спасению, выводящую из окрестностей Аргахара в неизведанные для него, но, похоже, уже захваченные и исследованные шеварийцами районы пещерного мира.

Ответа на вопрос «Что делать потом?» с ходу не нашлось, однако Аламез не очень переживал по этому поводу, поскольку чувствовал, что до того, как наступит пора принять решение, ему предстоит преодолеть массу иных неприятностей, как правило, подкрадывающихся незаметно и не оставляющих времени на раздумья.

Дрожь стен и каменных плит под ногами не удивила быстро идущего по коридору моррона, как, впрочем, и чудовищный грохот, доносившийся из-за спины. Вынужденные покинуть заставу воины разрушали свое жилище, не желая оставлять его на поругание врагу. Это было естественно и вовсе не странно, а вот то, что увидел Аламез, едва начав подъем по лестнице, без всяких сомнений, тянуло на полноценный «сюрприз»; пока еще непонятно, приятный или не очень, но точно неожиданный. Ринвы и Крамберга на верхних ступенях лестницы не было. А вход в подземелье был открыт (Дарк понял это, поскольку снаружи доносился целый хор звуков), а завал деревянных обломков и камней над ним полностью разобран. Вдвоем с такой трудоемкой работой да еще в краткие сроки разведчики справиться не смогли б, здесь явно приложили руку гномы, но вот только откуда они снаружи взялись и что делали наверху во время обстрела? Последние звуки вражеской канонады стихли всего несколько секунд назад, а точнее, как только моррон покинул коридор и ступил на лестницу.

Подъем наверх поставил точку над «i» и привел моррона к единственно возможному, хоть с первого взгляда и абсурдному выводу, что внутри подземной обители гарнизона заставы время «шалило» не только с людьми, но не забывало подшутить и над морронами. В действительности с момента, когда нога Дарка ступила на нижнюю ступень лестницы и до того, как сошла с верхней, прошло никак не меньше четверти часа, а ведь он поднимался быстро, практически бежал, и должен был уложиться всего в десять кратких секунд, в крайнем случае в дюжину.

Округа должна была измениться, она просто не могла остаться прежней, учитывая, сколько камней прилетело с кораблей и сколько разрушительной силы было сокрыто в каждом выпущенном катапультой снаряде. Так оно и произошло, но только представшая глазам Аламеза действительность никак не соответствовала уже созданной его богатым воображением картине хаоса и отчаяния. По возвращении на стоянку Дарк ожидал увидеть разрушенные до основания бараки, разнесенные по камушкам костровище с колодцем и многочисленные нагромождения деревянных да металлических обломков, устилающие уродливой неоднородной массой то, что еще совсем недавно было идеально ровным покрытием из отменно подогнанных и довольно прочных каменных плит. Посреди этой мусорной свалки должны были растерянно и опечаленно толпиться неполные две сотни махаканских воинов, озадаченных одним-единственным, общим для всех вопросов: «Как же биться на руинах родной заставы? Как держать и ровнять строй там, где даже трудно стоять?»

На самом деле, наверное, так оно примерно и было, но только не сейчас, а с четверть часа назад, в тот непродолжительный отрезок времени, через который моррон незаметно сам для себя перескочил, перешагивая со ступеньки на ступеньку. Теперь же разгромленная площадь перед уже переставшими существовать бараками приобретала новый вид, причем менялась довольно быстро и в лучшую, с точки зрения повышения обороноспособности, сторону. Весь пограничный отряд во главе со своим командиром (каким-то чудом Альто умудрился оказаться снаружи гораздо раньше Аламеза) трудился над расчисткой завалов и возведением из камней да обломков широкой, но не очень высокой полосы баррикады, перекрывающей всю стоянку от скалы до скалы. Лодырей не было. Как ни странно, но в перетаскивании камней и укреплении насыпи фрагментами стальных конструкций разбитых орудий и обломками досок участвовали даже герканские разведчики, не только очнувшиеся после магического забытья, но и уже успевшие найти общий язык с низкорослыми воинами. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ведь, как известно, общая беда объединяет, а скорое приближение грозного врага сглаживает все противоречия между союзниками.

Преграда могла бы получиться гораздо выше, тем более что после обстрела материала для нее было предостаточно, а уже отметавшие всё, что было в запасе, катапульты врага скромно молчали, но, к сожалению, у защитников последнего рубежа практически совсем не осталось времени. Едва повернув голову в сторону озера и окинув берег беглым взором, Дарк понял, что кровопролитное сражение вот-вот должно возобновиться. Передышка должна была продлиться еще минуту, от силы две.

Подобно двум огромным рыбинам, решившим покончить жизнь самоубийством, шеварийские суда «выбросились» на сушу, то есть въехали на прибрежную полосу под полными парусами и сразу же накренились на разные борта. Пропоротые об острые камни днища делали невозможным повторный спуск кораблей на воду, но шеварийцы, похоже, на то и не рассчитывали, а собирались после удачного завершения похода вернуться на родину иным, известным только их командирам путем. Такие жертвы осуждаются всеми флотоводцами, но зато дают огромное преимущество в скорости. Нечто подобное совсем недавно проделал фон Кервиц под Кенервардом, и хоть загубил боевые корабли, но добился успеха, заставив врага без боя покинуть пограничную крепость.

Любая тактическая новинка в воинском деле плоха тем, что слухи о ней распространяются мгновенно, и в следующий раз к такой же хитрости может прибегнуть уже враг. Фегустин Лат хорошо запомнил урок, преподнесенный ему герканцами на Верлежском озере под Кенервардом, и теперь с легкостью повторил всё тот же, правда, немного измененный маневр против гарнизона махаканской заставы. Но только вампир не учел, что Сыны Великого Горна не побегут, завидев высадившийся на берег передовой отряд противника, как громко бы обезумевшие матросы ни горлопанили и как бы рьяно ни рвали на себе форменные рубахи.

События развивались стремительно, даже гораздо быстрее, чем Дарк предполагал. Заполненным тяжелой пехотой плотам да лодкам еще оставалось проплыть до берега метров сто пятьдесят – двести, а обезумевшая толпа матросов уже покидала разбитые суда, спрыгивая с нависших над берегом бортов, и, издавая душераздирающий, надрывно-истошный боевой клич и иные нечленораздельные, но громкие звуки, стремительно неслась к почти достроенной баррикаде.

Неизвестно, чем Фегустин Лат приказал опоить корабельные команды и орудийную обслугу, но члены обоих экипажей были явно не в себе. Позабыв о том, что такое дисциплина и строй, едва ступившие на берег матросы не дожидались остальных и тут же кидались в атаку, наивно полагая, что махаканцы испугаются разрозненных, хоть и многочисленных группок нападавших. Чтобы бежать быстрее, матросы срывали с себя на бегу доспехи и безжалостно затаптывали всякого замешкавшегося или оступившегося да упавшего собрата. Для проявления подобной необузданной ярости даже на ратном поле должна иметься веская причина: горечь потери близких людей, делающая будущее существование бессмысленным; или жажда отмщения заклятому врагу, перерезавшему родную деревню; либо что-то еще, столь же значительное. Если же такого мотива нет, но воины крайне возбуждены и, позабыв о безопасности собственных жизней, преисполнены желанием убивать, то, значит, без дурманного зелья дело не обошлось. Только оно способно так быстро поднять боевой дух довольно многочисленного отряда до высот полнейшего, всепоглощающего безумия.

Полководцы частенько жертвуют не только кораблями и прочим военным имуществом, но и жизнями сотен, а то и тысяч солдат для достижения тактических целей. Даже не будь Фегустин Лат вампиром, то есть одним из тех хладнокровных, расчетливых существ, для которых жизнь человека ничто, то все равно поступил бы точно так же. Окажись на месте самовлюбленного кровососа из клана Мартел любой из тех генералов в позолоченных эполетах, кто бывает чаще во дворце, чем в казармах, он непременно пожертвовал бы не только отслужившими свое кораблями, но и их экипажами, не имевшими опыта сражений на суше. И всё это предпринималось лишь ради того, чтобы выиграть время, чтобы не дать махаканцам завершить баррикаду до высадки на берег основных, ударных отрядов.

К сожалению, чаще всего самые грубые и примитивные методы ведения войн оказываются наиболее действенными; и именно тот полководец, чьи приказы далеко не блещут новизной и изяществом, добивается своего, то есть победы. Завидев неорганизованную, но зато охваченную звериной яростью толпу, несущуюся в их сторону, половина Сынов Великого Горна была вынуждена бросить работу и занять места на недостроенной в трех местах баррикаде. Две бреши опасности не представляли, они были настолько узки, что в них одновременно не протиснулось бы более двух солдат, а если в неуклюжих тяжелых доспехах, то одного. Слабым же местом возводимого впопыхах редута был центр; там, где до сих пор зияла дыра в полдюжины шагов шириной.

Спешивший быстрее залезть на возвышенность и помочь махаканцам отбить первый натиск, Аламез в который раз убедился, что Румбиро Альто не просто хороший, а выдающийся командир, способный командовать не только одним-единственным отрядом, но и целой армией. Будь гном человеком благородных кровей, да родись не в подземелье, а на поверхности земли, то легко бы стал главнокомандующим и снискал бы себе славу в веках. Всего за пару секунд в покрытой густой зарослью волос голове старшего гнома родилось единственно правильное решение, как дать отпор передовому отряду врага и успеть достроить баррикаду до прибытия его основных сил. Еще с дюжину секунд громко кричащему и активно размахивающему ручищами командиру заставы понадобилось, чтобы эффективно реорганизовать оборону и перераспределить силы.

Те, кто таскал камни да балки, продолжили их таскать; те же, кто возводил баррикаду, так и занимались строительством временного заслона, а вот силы приготовившихся к отражению атаки гномов поделились на две неравные части. Примерно одна треть защитников убрала оружие и, спустившись вниз, пришла на помощь рабочим, что заметно ускорило носку и укладку подручных средств, ну а две трети заградительного отряда также покинули баррикаду, но только направились совершенно в иную сторону, то есть прямо навстречу быстро приближающемуся врагу. Румбиро правильно рассудил, что пять-шесть десятков махаканцев, умеющих держать строй, без труда отразят нападение двух с лишним сотен опоенных дурманом матросов, к тому же атакующих разрозненной толпой. Командир заставы мудро поступил, отправив отряд навстречу противнику, ведь трудно завершать возведение баррикады, когда на ней бушует бой.

Взобравшись на вершину возводимого рубежа, Дарк по-настоящему растерялся. Замысел врага был понятен, контрмеры махаканцев тоже ясны, но вот что делать ему самому, было неясно. Таскать камни моррону не хотелось, да и вмешиваться в уже налаженный рабочий процесс было в высшей степени глупо. Вступить же в бой вместе с заградительным отрядом Аламез опасался. Во-первых, потому, что он не знал условных команд и только мешался бы под ногами у отменно обученных биться строем махаканцев. Во-вторых, моррон боялся, что опьяненные азартом схватки защитники заставы перепутают его с шеварийцем. Свидетелем одной такой нелепой смерти он уже был. От боевого топора вошедшего в раж гнома погибла Ильза, сражавшаяся против сестер-амазонок на его стороне.

Как ни странно, но именно в моменты такого вот замешательства и рождаются самые дерзкие, отчаянные идеи, способные либо прославить, либо погубить того, в чью голову они пожаловали. Озарение к моррону пришло внезапно, и еще до того, как сформировалось оно в четкую мысль, Дарк вновь услышал чужие голоса.

– Нет! Не сметь! – сурово пробасил Великий Горн, а затем еще добавил пару грозных фраз по-махакански, которые Аламез не понял и поэтому не воспринял всерьез, хоть и подозревал, что это по большей части были угрозы и отборная ругань.

– Рискованно, но запрещать не стану! – прозвучал едва слышимый под землей шёпот Коллективного Разума. – Действуй на свое усмотрение!

Делать выбор – не только почетное право, но и большая ответственность. На этот раз Аламез думать о возможных рисках долго не стал, ведь приз в случае успеха казался настолько высоким, что моррон просто не смог устоять перед соблазном.

Проверив, насколько хорошо держится котомка у него за спиной и не выпадают ли из нее так и не доделанные до конца дротики, Дарк сперва вынул из ножен трофейный меч, но затем, немного подумав, не только вложил его обратно, но и примотал крестовину рукояти к крепежному ремню. Нить для этого дела он позаимствовал из наполовину оторванного Румбиро левого рукава его плотной, но всё же оказавшейся недостаточно прочной для гномьих ручищ куртки. Более-менее закрепив оружие, чтобы оно случайно не выпало, если ему придется проделывать сложные акробатические трюки, моррон вооружился киркой и, спрыгнув с баррикады, побежал следом за заградительным отрядом. К тому времени Сыны Великого Горна уже вступили в бой с первыми группками самых шустрых шеварийских матросов, не просто преисполненных ненавистью к врагу, а одержимых стремлением крушить и убивать.

Ярость – враг воина, она удел неумех-дилетантов, пытающихся хоть немного компенсировать собственным безумием отсутствие боевых навыков. Как правило, тот, кто жаждет крови врага, довольствуется лишь пролитой своей. Бой – не горячечная агония! Бой – столкновения крепких рук, проворных тел и холодных расчетов!

Всего за миг до столкновения с быстро бегущей, громко орущей и угрожающе размахивающей оружием над головами толпой первые ряды махаканского отряда сомкнули щиты, на которые и приняли всю ударную мощь вражеского оружия и врезавшихся в них тел. Шуму было много, а вот толку – мало. Махаканцы выдержали напор десятков разгоряченных шеварийцев, без потерь отразили удары их мечей и тут же принялись теснить быстро остановившуюся, а затем и начавшую пятиться человеческую толпу к берегу, пока еще не пуская в ход грозные двуручные секиры и одноручные боевые топоры.

Дарк по собственному опыту знал, что сбить с ног десяток-другой плотно прижавшихся друг к другу плечами воинов-крепышей не так-то уж и просто. Порой в битвах это не удавалось даже целому кавалерийскому полку, не то что паре сотен неорганизованных пехотинцев, которых даже отрядом-то назвать было нельзя. Низкорослые воины не только умело держались вместе, но и как будто врастали в землю своими короткими, с виду комично неуклюжими ножками. Скосить одним махом подобные «сорняки» было просто-напросто невозможно, их можно было только медленно и очень нудно выкорчевывать, вырывая росточек за росточком. Какое-то время среди имперских офицеров кавалерийских частей блуждала даже поговорка «Отряд гномов проще перепрыгнуть, чем опрокинуть и растоптать!».

Ряды нападавших быстро пополнялись за счет всё прибывавших и прибывавших к месту схватки матросов. Их усилия нанести хоть какой-то урон были смешны. С таким же успехом можно было бы колотиться головами о медленно надвигающуюся стену, а заодно и пытаться изрезать ее ножом. Стальные щиты гномов без труда выдерживали шквал сыпавшихся на них ударов, а руки, удерживающие их над головами, оказались достаточно крепки, чтобы ни разу не дрогнуть. Таким образом, первые десять секунд схватки прошли без потерь. Сошедшиеся отряды противников медленно, но верно пятились обратно к кораблям. Одни почему-то пока не хотели убивать, а другие горели этим желанием, но не имели возможности его реализовать.

Почему командир заградительного отряда избрал именно такую странную, с первого взгляда даже нетипичную для гномов тактику миролюбия и пацифизма, моррону было понятно. К берегу уже приближались плоты с отрядами тяжелой пехоты. Толком с ходу не разобравшись, что происходит, едва ступившие на сушу шеварийские латники атаковали бы прежде всего заградительный отряд, с которым явно не способны были справиться матросы и который уже приблизился на опасное расстояние к кораблям, где скорее всего до сих пор находился командующий подземной экспедицией и его верная свита. Пытаясь защитить штаб, основные силы противника поменяли бы направление своей атаки и немедленно вступили бы в бой, а у строителей баррикады появилось бы пара-другая лишних минут, чтобы завершить редут и заделать большую брешь по самому центру. Как только это бы произошло, махаканские ратники тут же стали бы неспешно отступать к баррикаде, увлекая за собой врагов. И на этой стадии сражения они бы уже не деликатничали…

План махаканцев был Дарку ясен. Он, конечно же, не был гениален, но, в общем и целом, весьма неплох, поскольку с минимальными потерями давал возможность выиграть время и вносил в ряды противника сумятицу. Но вот только беда – Аламеза он совсем не устраивал, ведь он как раз собирался, так сказать, «под шумок» разыгравшегося перед баррикадой сражения попасть на корабль и наконец-то свершить то, что ему так давно хотелось. Мечта моррона была проста – добраться до шеи Фегустина Лата, чтобы отделить её мечом от вампирских плеч или просто и незамысловато свернуть.

Теперь же осуществление задуманного существенно осложнилось и вот-вот должно было оказаться под угрозой. Во-первых, число всё ещё пытавшихся пролить гномью кровь матросов ничуть не поубавилось, а во-вторых, через минуту или полторы подступы к заманчиво накренившимся корабельным бортам перекрыла бы тяжелая пехота противника. Дарку нужно было действовать, притом незамедлительно: либо отказаться от своих помыслов и отступить к баррикаде, либо отважиться на прорыв. Найти третий, оптимальный вариант, к сожалению, не оставалось времени.

На удачу Аламез давно не полагался, уж больно часто она его подводила, а основываться на расчетах можно только тогда, когда достаточно достоверных данных и есть время на их обработку. События развивались стремительно. Сражающиеся проделали практически полпути до оставленных без защиты кораблей; первые плоты уже коснулись кромки берега, а моррон до сих пор топтался на месте, не решаясь бежать ни вперед, ни назад.

Как ни странно, но подтолкнули Дарка к незамедлительному принятию решения не логические доводы, не чутье с объективно сложившимися обстоятельствами, а шеварийские стрелки, подплывающие на плотах. Небольшая группка лучников приметила одинокую мишень, ходившую кругами на открытом и хорошо простреливаемом пространстве невдалеке от места сражения, и тут же вскинула луки. К счастью, хоть расстояние и не было очень большим, но скудное освещение (шеварийцы видели гораздо хуже, чем моррон, поскольку пользовались палками, смоченными в осветительном растворе) не позволило произвести точный выстрел. С полдюжины стрел не долетели до Дарка, а еще примерно столько же, уныло просвистев у него высоко над головою, пронеслись в сторону баррикады. Второй залп должен был последовать всего через пару секунд и был бы гораздо прицельней. Он непременно настиг бы моррона, если бы тот попытался побежать назад, так что у «живой мишени» не оставалось иного выбора, как только помчаться туда, где бушевало до сих пор бескровное сражение (если, конечно, у кого-нибудь из находившихся под действием дурманного зелья шеварийцев не пошла носом кровь; или он в приступе безудержной ярости не разбил лоб о махаканский щит). В этом случае лучники не отважились бы стрелять, боясь попасть по своим. Как правило, солдаты гуманней и мудрей своих командиров и не привыкли жертвовать товарищами ради достижения цели, даже если за это и полагается солидная награда. В отличие от снобов в эполетах, они понимают, что подобное «жертвоприношение» может им аукнуться ножом в спину при первом же наступлении.

Что было сил рванувшись с места, Аламез быстро помчался к толпе, почти окружившей отряд махаканцев и тщетно пытавшейся пробить оборону из плотно сомкнутых щитов. В схватку моррон, конечно же, не хотел ввязываться и поэтому решил сделать небольшой крюк, оббежав место сражения с правой стороны. Этот маневр не только позволил бы ему стать невидимым для лучников, но и держаться подальше от уже приближавшихся к месту сражения первых десятков тяжелой пехоты. Матросам же было не до него, они настолько увлеченно наседали на гномов, что можно было спокойно проскочить за их спинами. Именно это Аламез и собирался сделать.

К несчастью, для успешного завершения удачно начавшегося окружного маневра моррону не хватило каких-то жалких секунд. В тот самый миг, когда Дарк уже почти миновал опасную зону и почувствовал себя в безопасности, произошло непредвиденное, что нельзя иначе назвать, как случайное и очень досадное совпадение.